Текст книги "Одиссея поневоле
(Необыкновенные приключения индейца Диего на островах моря-океана и в королевствах Кастильском и Арагонском)"
Автор книги: Яков Свет
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
Tertium non datur[24]24
Третьего не дано (латин.).
[Закрыть]
Селеньице Лос-Паласиос ненамного больше родной деревни Диего, той, что стоит в бухте Четырех Ветров на Острове Людей. Оно приютилось на берегах речки Марон. Ленивый Марон, разливаясь по сочным лугам, нес свои мутные воды в Гвадалквивир. Впрочем, порой трудно было понять, кто куда впадал: в часы приливов морские воды заполняли широкое горло Гвадалквивира и соленые волны докатывались до Лос-Паласиос.
Солеными были зеленые маронские луга, солью и морем дышала вся Марисма – болотистое низовье Гвадалквивира.
Хотя чужое было это море и чужая река, но запахи соленой прели кружили голову гостю дона Андреса.
Жили в Лос-Паласиос рыбаки и виноделы и люди иных, порой весьма темных, профессий. Многое о них мог рассказать дон Андрес, но тайна исповеди нерушима, и он лишь сокрушенно качал головой, когда доходили до селения слухи, будто Кривого Пепе повесили за разбой на Кадисской дороге, а Пабло Крадись-На-Цыпочках угодил на королевские галеры не то за контрабанду, не то за угон лошадей из каких-то монастырских конюшен.
Сказать, что дона Андреса любили его прихожане, – значит не сказать ничего. Они готовы были пойти за него и на галеры, и на дыбу, и на каторгу, хотя свои чувства никогда не выражали открыто.
Однако, когда Хорхе Упади-В-Грязь украл и продал в Утрере медный котел из кухни священника, совет старейшин навсегда изгнал вора из селения Лос-Паласиос, и тут уж никакие заступничества пострадавшего священника помочь изгнаннику не могли.
У Диего началась страдная пора. Дон Андрес знал: времени для учения осталось немного. Великая флотилия должна была осенью выйти в Индии, и за каких-нибудь два-три месяца надо было своротить горы. Учили Диего агрономии, кузнечному делу, приемам врачевания, письму и чтению, начаткам богословия, истории и географии.
В саду и в поле его наставником был древний старец по кличке Смотри-В-Оба, в кузнице его обучал хромой молчальник Руис, знаток своего дела и завзятый лошадник. Местные власти не без основания подозревали, что Руис приумножает свои доходы конокрадством, но с поличным его поймать не удалось – ловок был этот хромой кузнец. Он же учил Диего искусству верховой езды. Все прочие науки преподавал дон Андрес.
Занятия начинались на заре, кончался учебный день на закате. Разумеется, и учителя, и ученик отдыхали в час полдневной сиесты.
На Острове Людей Диего порой приходилось чуть ли не целый день работать гребками в дальних рыбачьих походах или от зари до захода рыхлить землю на родовом кануко. Но теперь он вспоминал об этих днях как о приятном времяпровождении. Кузнечный молот не в пример тяжелее гребков, а запоминать имена святых или названия разных стран куда труднее, чем мотыжить неподатливую землю в Бухте Четырех Ветров.
Дон Андрес подозревал, что кузнец Руис выходит за рамки учебной программы и знакомит Диего с кое-какими приемами мастеров отмычки. Явно завышал программу курса агрономии и сеньор Смотри-В-Оба. С его помощью Диего нахватался таких словечек, которые вгоняли в краску почтенного священнослужителя.
Однако не эти обстоятельства внушали тревогу дону Андресу. Гораздо больше его беспокоило другое. Диего, человек иного света, не впитал в себя с молоком матери тех начал самоконтроля, которые оберегают сынов Кастилии от ненужных толкований сомнительных истин. Девственный ум индейца не признавал никаких авторитетов. Диего не понимал, почему черное становится белым, если на этом настаивают великие жрецы христианского мира. Истину ему надо было ощупать, попробовать на вкус, со всех сторон обозреть, ссылки же на древних мудрецов и ученых комментаторов Священного писания, построенные на сцеплениях ловких силлогизмов, на него совершенно не действовали.
Имеющий уши, да слышит, имеющий очи, да видит. Слух и зрение у Диего были не менее острые, чем у дона Андреса, и до его сознания не могло не дойти, что христианский мир – это не мир Христа…
И не раз дон Андрес убеждал своего трудного ученика, что не следует поспешно судить о нравах и обычаях страны Восхода. И не раз он внушал Диего: «Помни, сын мой, мы, христиане, нашли путь в ваши земли и рано или поздно на этих землях утвердимся. А стало быть, ты должен получше узнать нас. Tertium non datur!»
Да, третьего не дано. Ведь и в самом деле, свершилось то, о чем никто на Острове Людей, решительно никто, даже мудрый Гуаяра, и думать не мог несколько лун назад. Вчерашний день не вернется. Так сказал великий вождь Гуабина в день, когда корабли бледнолицых вступили в воды Острова Людей. Да, великие беды ожидают всех, кто живет в стороне заката, по ту сторону моря-океана.
Ну а что должен делать я, Диего, если, то ли по воле Мабуйи, то ли по произволу христианских богов, стал я спутником бледнолицых? «Вам надо лучше узнать нас», – сказал дон Андрес, но понимает ли он, что мы совсем другие, что нам не нужны ни люди из стран Восхода, ни их хитрые приманки. И все же он прав: поможет ли это нам или нет, но знать я должен много, больше, чем знаю сейчас. Третьего не дано…
Дурными намерениями рай вымощен
В начале второй недели сентября Обмани-Смерть явился в Лос-Паласиос с письмом от адмирала. Письмо было бодрым, пожалуй, даже радостным, святая троица исполнила все желания автора послания. Семнадцать кораблей, писал адмирал, стоят в Кадисской гавани, весь провиант доставлен в этот порт, ее высочество благоволит новому Ясону, и, если будет на то господня воля, не позже дня святого Михаила флотилия отправится в путь. В конце следовала приписка: «Я намерен вскоре переправить в Кадис всех индейцев, а поэтому прошу вас отпустить Диего ко мне с подателем сего письма. Разумеется, я был бы счастлив видеть вас в Севилье. Надеюсь, вам удастся отлучиться из Лос-Паласиос на несколько дней».
И дон Андрес тут же принял решение немедленно ехать в Севилью.
«Кафедры» кузнечного дела, полеводства и верховой езды пришли на проводы своего единственного ученика. Кузнец Руис молча преподнес ему подкову, магистр агрономии от полноты чувств разразился совершенно непотребными заклятиями. Руис привел с собой чалую кобылку и, опасливо поглядывая на дона Андреса, сказал:
– Бери ее, парень. Лошадка добрая, в пору самому апостолу Петру на ней скакать, только лучше бы вам, сеньоры, путь держать, минуя Утреру, а коли не с руки вам давать крюк, то через нее проезжайте ночью.
– Не ровен час, – с улыбкой проговорил дон Андрес, – и по вине твоей Путы мы с Диего прослывем конокрадами. Но кобылка и в самом деле отменная. Так и быть, возьмем грех на душу и в случае чего скажем, что купили ее в Кадисе на ярмарке.
Диего потерся щекой о колючий подбородок похитителя коней и сказал:
– У тебя большое сердце. Ты великий охотник, хочу тебе удачи и пусть поможет тебе святой Ипполит.
Пута и в самом деле доставила всей честной компании много забот, но совсем по другим причинам. Игривая кобылка покорила сердце мула. Он, желая перед ней покрасоваться, всю дорогу вел себя как лихой рысак.
Он то пускался в галоп, то шел резвой иноходью и за Гуадайрой, как раз в том месте, где глубокий оросительный канал вплотную подходил к дороге, сбросил с себя дона Андреса. Сбросил прямо в воду.
У Трианских ворот Андрес распрощался со своими спутниками. Обмани-Смерть и Диего отправились к адмиралу, а дон Андрес завернул в близлежащую корчму «Золотой Петух». Там расторопные служанки развесили на солнце плащ, который очень неохотно выпускал воду из своих суконных пор.
Дон Андрес устроился неподалеку от стойки со жбаном слабого хаэнского винца. К стойке он протиснулся с трудом: в «Золотом Петухе» было истинное столпотворение. Бранились и ржали десятки вконец упившихся забулдыг и гуляк; по сальным столешницам растекались винные лужи, отовсюду несло перегаром, хрустели под ногами осколки бутылок; оловянный стук кружек заглушала грязная ругань.
В левом углу хором завывала лихая компания, ею дирижировал низкорослый кавалер в грязном голубом камзоле. Пустой мех, словно дохлая кошка, валялся на столе перед кавалером, но он был трезв. Трезв, злобен и угрюм. Свирепые огоньки вспыхивали в его глазах цвета стали, на скулах перекатывались твердые желваки. Хоть и мал он был ростом, но угадывалась в нем лютая сила; была она и в широких плечах, и в мускулистых руках, туго обтянутых рукавами несвежей сорочки.
У дона Андреса память на лица была отменная, и он сразу же узнал этого кавалера. То был дон Алонсо де Охеда, воин из дружины герцога Мединасели, герой гранадской войны. О его похождениях слагались легенды, и трудно было понять, какие из них правдивы, а какие ложны. Известно, что шпагу он обнажает по любому поводу и вовсе без повода. На счету у него числилось множество жертв. А года два назад вся Севилья оказалась свидетельницей его поистине удивительного подвига. На глазах у королевы, во время крестного хода, Охеда с верхушки высокого дерева перепрыгнул на узкий карниз Хиральды – колокольни кафедрального собора, прошелся по нему на руках и спокойно спустился на соборную площадь.
Мертвецки пьяный хор подчинялся Охеде беспрекословно. Но вот один из пьяниц, чтобы повеселить собутыльников, пустил петуха. Дирижер выхватил длинную шпагу и ее эфесом нанес шутнику удар в висок.
– Убрать падаль, – приказал Охеда.
Чьи-то услужливые руки подхватили поверженное тело, а хор продолжал петь.
Тяжелый взгляд Охеды зацепился за дона Андреса.
– Молчать, – скомандовал он хористам. – Ждите, я сейчас вернусь.
Охеда прошел к стойке и, сбросив с табурета какого-то пьянчугу, сел рядом с доном Андресом.
– Если не ошибаюсь, – сказал он с учтивым поклоном, – я имею удовольствие видеть его преподобие дона Андреса Бернальдеса?
– Вы не ошибаетесь, – сухо ответил дон Андрес.
– Я давно хотел представиться вам, ведь не часто можно встретить в Кастилии достойных слуг божьих. Достойных и смелых разумом. – Он говорил, слегка улыбаясь, глядя на дона Андреса в упор, и трудно было понять, испытывает ли он уважение к собеседнику или издевается над ним.
– А я, – резко отрубил дон Андрес, – не часто встречал кавалеров, которые столь дерзко пренебрегали бы рыцарскими правилами. Я вижу вас в обществе мерзких пьяниц и возмущаюсь вашим поведением.
– Веду я себя так, как считаю нужным. Но скажу вам, что вы вряд ли берете на свою душу грех, называя этих людей мерзавцами и пьяницами. Однако хоть они не вполне трезвы, но зато в их жилах течет рыцарская кровь. И пьют они, чтобы взбодрить душу перед свершением великих и богоугодных подвигов. Вы, ваше преподобие, видите в этом злачном месте воинов, которые спустя две недели отправятся в Индии. И не просто воинов, а крестоносцев, призванных ввести в лоно истинной веры заморских дикарей. Мой дядюшка дон Хуан де Фонсека вчера выплатил им жалованье, ну и, естественно, они нашли королевским деньгам должное применение.
– И много ли таких крестоносцев завербовал ваш дядюшка?
– Порядком, если память мне не изменяет, свыше тысячи душ. Каждой душе платят в день по тридцать мараведи. Это немного, столько же получает у нас в Севилье каменщик или плотник, но дядюшка сомневается, достойны ли они и этой платы.
– Но ведь адмирал…
– Ах, адмирал… Насколько мне известно, он не вмешивается в сухопутные дела. И поступает верно. Он породил бурю, но унять ее все равно ему не под силу.
– Не понимаю.
– Вы когда, ваше преподобие, последний раз были в Севилье?
– Месяца два назад.
– О! За эти два месяца много воды утекло в море-океан. Уж вам-то отлично ведомо, сколько у нас в Кастилии добрых христиан, которых носит по стране что твое перекати-поле. И когда до них дошла весть, что их высочества готовят поход в Индии, вся эта саранча кинулась сюда. Признаться, я покривил душой, когда сказал вам, что мои собутыльники чистокровные идальго. Верно, у каждого на боку меч, но готов присягнуть, что среди них есть не только бродяги, но и беглые галерники; весельчака, которого я пристукнул на ваших глазах, кое-кто видел в восемьдесят восьмом году на площади Сокодовер в Толедо. Стоял он у позорного столба с колодкой на шее. За кражу кошелька. Думаю, веселенькие денечки настанут в Индиях, когда вся эта орда высадится на берегах Эспаньолы.
Охеда потер руки и усмехнулся, оскалив крепкие, ослепительно белые зубы.
– Все же мне непонятно, какое к этому отношение имеете вы? – спросил дон Андрес.
– Ха-ха, самое непосредственное, я ведь тоже отплываю в Индии. Платить мне будут, разумеется, не тридцать мараведи. А рука у меня легкая, и, если у этих индейцев действительно есть золото, уж поверьте, я его раздобуду. Стыд и позор, коли этот чудесный металл останется у язычников. Но, клянусь честным крестом, такого не случится. Тому порукой моя верная подруга.
Охеда обнажил шпагу и вонзил ее в стойку. Узкий клинок на целую пядь вошел в дерево. Шпага некоторое время упруго раскачивалась над стойкой, затем амплитуда ее колебаний стала уменьшаться, и, отдав последний поклон своему хозяину, она приняла строго вертикальную позицию.
Охеда ласково погладил ее эфес.
– Она скучает, моя верная подруга, но, надеюсь, за морем-океаном ей найдется работа. Вижу, вижу, вы осуждаете меня. Вам, должно быть, мнилось, что мы, христиане, обратим в рай земной эти распроклятые Индии. Что же, даже мудрецам свойственно заблуждаться. И я полагаю, что дурными намерениями вымощен всякий рай. И земной, и небесный. Имею честь.
Охеда выдернул клинок, кинул его в ножны и вернулся к своей пьяной компании. По мановению его властной руки хор снова затянул песню о трех совращенных пустынниках.
Спустя полчаса дон Андрес покинул «Золотого Петуха».
– Да, дружок, – сказал он, обращаясь к мулу. – Попали мы с тобой в Содом и Гоморру. А что касается экспедиции нашего адмирала, то сеньор Охеда прав – рай вымощен дурными намерениями. Бедный Диего, бедные индейцы. Что будет 6 ними, когда тысяча прощелыг, недостойных воды святого крещения, окажется по ту сторону моря-океана.
А в этот час дон Хуан де Фонсека скреплял своей подписью длинные списки. Списки людей, отбывающих в Индии на семнадцати кораблях флотилии адмирала Христофора Колумба. И было в этих списках не тысяча, а тысяча пятьсот человек. Тысяча пятьсот «добрых христиан», которым суждено было из кабаков Трианы отправиться к вратам заморского земного рая.
Прощай, Кастилия!
Героиня великого плавания маленькая «Нинья» покачивалась на тихой волне у нижней севильской пристани. Час отлива еще не наступил, и корабль спокойно отдыхал, привалившись бортом к дощатому настилу. Корабль, но не его команда. Экипаж «Ниньи» готовился к отплытию, а последние минуты перед выходом в путь всегда беспокойны. Даже если путь не слишком дальний. Пока что от «Ниньи» требовалось немного. Совершить переход из Севильи в Сан-Лукар-де-Баррамеду, гавань в устье Гвадалквивира, а затем направиться в Кадис и доставить туда багаж адмирала и пятерых индейцев – Диего, Гуакагану или Фердинанда Арагонского, Алонсо, Пако и Пепе.
Дон Хуан Кастильский, он же Бехечо, кочевал вместе с заморскими попугаями по Испании в таборе их высочеств. Два кариба, в канун пасхи оставленные в Палосе, были уже переправлены в Кадис, а Санчо, тяжело захворавший на пути из Лиссабона в Андалузию, скончался в Ильин день. Санчо не успели окрестить, и прах его похоронили по ту сторону кладбищенской ограды – в том месте, где покоились самоубийцы, скоморохи и цыгане.
Сходни уже были убраны, и пассажиров «Ниньи» разлучили с провожающими. Индейцы, Обмани-Смерть и Родриго выстроились на левом борту, а дон Андрес с мулом стояли на пристани. Предстоящая разлука не волновала мула. Погрузив морду в торбу с овсом, он жевал свою жвачку. Но его хозяин был угнетен и расстроен. С тоской глядел он на своего питомца и старался скрыть горькие слезы.
– Отдать швартовы! – Команду повторили на корабле, смоленые канаты втянулись на палубу, и «Нинья» нехотя отошла от причала. Легкий бриз наполнил белые паруса, лоцман круто положил руль вправо, и севильская пристань уплыла вдаль. Давно уже скрылись в туманной дымке шпили собора, исчезла стройная Хиральда, а человек в сутане все еще стоял на пристани, осеняя крестным знамением едва заметное черное пятнышко, которое уносилось все дальше и дальше к югу.
Мул слегка толкнул хозяина в плечо.
– Да, да, дружок, ты прав, пора идти. Ну что ж, пойдем…
Человек и мул сошли с пристани и медленно направились в сторону Золотой башни.
А «Нинья», миновав опасные мели у Сан-Лукара, спустя полтора дня вышла в море и взяла курс на Кадис. Дул крепкий северный ветер, корабль на всех парусах мчался на юг, оставляя по левому борту унылые берега Кадисского залива.
Прошла неделя, и адмирал отдал приказ: в среду, 25 сентября, в час рассвета всем семнадцати кораблям выйти в море. Это была очень сумбурная неделя. Полторы тысячи буйных странников скопилось в Кадисе, и обыватели с нетерпением ждали, когда наконец нелегкая унесет на край света этих незваных гостей: никому от них не было покоя.
Местные альгвазилы предпочитали отсиживаться по домам, юным девицам мамаши запретили выходить на улицу, собак спустили с цепи. Винные погреба быстро пустели, в кабаках и притонах стоял дым коромыслом, а на кораблях творилось черт знает что.
Известное дело: на корабле хозяин капитан, его приказ – закон. Но буйные пассажиры флотилии никаких капитанов и никаких законов не признавали. Просто-напросто собиралась в какой-нибудь корчме теплая компания и занимала затем облюбованный ею корабль. А поскольку на этот же корабль одновременно пробивались и другие, не менее буйные банды, на флотилии завязывались лихие стычки.
Каким-то чудом все, однако, утряслось, возможно потому, что адмирал во всеуслышание объявил, что властью, данной ему королевской четой, он повесит на реях всех, кто будет нарушать морские порядки.
На каждом рее два нока, на каждом корабле с десяток реев: на семнадцати кораблях без труда можно развесить сотни три смутьянов.
Расчет этот сделал, однако, не адмирал, а один из отъявленнейших смутьянов – дон Алонсо де Охеда.
– Наша цель – Индии, – сказал он своим друзьям. – А путь туда неблизкий. И в море-океане акул не меньше, чем бесов в аду. Поэтому до поры до времени, сеньоры, извольте сдержать свою прыть. Иначе, клянусь честным крестом, я вздерну любого из вас на грота-рей.
Адмирал возблагодарил святую троицу за столь полезного соратника и взял Охеду на флагманский корабль «Мария-Галанте». Флагман флотилии удостоился высокой чести: на нем отбывали в Индии наиболее родовитые участники великой экспедиции. Адмирала почтили своим обществом царедворцы их высочеств и знатный арагонский кавалер Педро Маргарит.
За адмиралом следовал, как тень, бывший альгвазил двора ее высочества сеньор Берналь де Писа – главный счетовод флотилии. Таково было его официальное звание. Неофициально он выполнял сверхдоверительные поручения дона Хуана де Фонсеки, действуя в качестве негласного осведомителя главы заморского ведомства.
Индейцы также оказались на «Мария-Галанте». Тогда знатный кавалер Педро Маргарит заявил адмиралу протест:
– Мне, дворянину чистых кровей, невместно дышать одним воздухом с гнусными язычниками.
Адмирал вежливо разъяснил чистопородному кавалеру, что индейцы крещены их высочествами и примасом Кастилии.
– Вы, сеньор Маргарит, первый человек, который позволил себе усомниться в подобных восприемниках. Но сомнения эти вряд ли основательны – ведь сам отец-папа одобрил почин королевской четы. Впрочем, если достойный кавалер пожелает, то адмирал не преминет довести до сведения их высочеств его особые соображения.
Достойный кавалер побледнел и клятвенно заверил адмирала, что отныне он будет считать всех семерых индейцев истиннейшими христианами и готов дышать с ними общим воздухом.
Хотя это маленькое недоразумение благополучно уладилось, адмирал и индейцы чувствовали себя неважно. Адмирала угнетали его именитые пассажиры. Они явились на корабль с целым штатом оруженосцев и слуг и заполнили не только трюм, но и палубу своим громоздким багажом. Чего-чего только они не везли с собой в Индии: не позабыли ни о серебряной посуде, ни о роскошных туалетах, ни о рысаках арабских и кастильских кровей. Один из знатных кавалеров захватил с собой шубу, должно быть полагая, что Индии лежат на рубежах Московии, другой пригнал свору гончих псов, третий вкатил на палубу десять бочек хереса.
И опять-таки бесценные услуги оказал адмиралу дон Алонсо де Охеда. Положив руку на эфес, он вступал в тихие беседы со знатными пассажирами.
– Собачек, мой любезный друг, вы отправите на берег не позже полудня. Что? Вы, если меня не обманывает слух, помянули всуе моих достойных родителей? – Шпага на два дюйма выползала из ножен, белейшие зубы обнажались в дерзкой улыбке, и любезный друг, не вступая в дальнейшие пререкания, перебрасывал свою псарню на берег…
Индейцев же пристроили в тесном закутке между бочками с солониной и мешками с горохом. Их перегоняли с места на место, им наступали на ноги, им щедро раздавали подзатыльники и затрещины. Адмиралу было не до них, а Обмани-Смерть и Родриго, их друзья и покровители, попали на другие корабли. Правда, Желтоголовый был на флагмане, но адмирал так задергал его разными поручениями, что он и минуты не мог уделить своим меднокожим друзьям.
И кроме того, шестимесячное пребывание в Стране Восхода не прошло для индейцев даром. Оба кариба и Пепе кашляли кровью, у Алонсо и Пако все тело покрылось незаживающими язвами, Гуакагана поминутно прикладывался к баклажке и если не спал мертвым сном, то, пошатываясь, бродил по палубе, издавая нечленораздельные звуки. Только Диего, которому на пользу пошло селеньице Лос-Паласиос, пребывал в добром здравии, но племянника великого вождя Гуабины изрядно донимала предотъездная суета.
С нетерпением ждал он часа отплытия. Подумать только: если Мабуйя или дон Сатана не помещают Сеньорадмиралу, родные берега через две луны покажутся на горизонте. Пусть даже не совсем родные – ведь земля Кискейя, которую христиане называют Эспаньолой, лежит не так уж близко от Острова Людей, – но все равно снова Диего увидит зеленые леса, переплетенные цепкими лианами, руки его коснутся чуть шероховатой коры могучей сейбы, грудь будет дышать пряным воздухом Страны Заката, ноги будут ступать по мягким травам и влажному песку на тихом взморье.
И вот наконец настал долгожданный день. Среда, 25 сентября. Семнадцать кораблей покачивались на легкой волне в широкой бухте, матросы всех вахт, знатные, полузнатные и вовсе незнатные пассажиры толпились на палубах, и суда заметно накренились на левый борт. Слева на узкой пристани скопились друзья и родичи аргонавтов.
Чудом вместила в себя эта пристань шесть тысяч алых, зеленых, желтых, голубых, розовых плащей, мантилий, камзолов, юбок, широких как колокола. Колыхались над толпой штандарты с единорогами, вепрями, львами, змеями и тритонами – геральдический зверинец провожал за тридевять морей достойных и недостойных отпрысков именитейших фамилий кастильского королевства. В голос рыдали покидаемые жены, выкрикивали бодрые напутствия отцы, братья и собутыльники баловней судьбы, на казенный кошт идущих за золотым руном. Вопили, стараясь перекричать друг друга, лихие аргонавты, истошно лаяли собаки, ржали кони, звонко перекликались колокола собора и монастыря капуцинов.
В пять часов утра с кормовой надстройки «Мария-Галанте» адмирал дал сигнал к отплытию. Семнадцать капитанов рявкнули: «Поднять паруса, курс на мыс Сан-Фелипе». Пристань поплыла влево, и крепкий ветер понес корабли на север, вдоль могучих стен цитадели Сан-Антонио к острому носу святого Филиппа. Кадис, белый город, вынесенный на самую оконечность длинной косы, раскрылся как на ладони.
Корабли повернули на запад. В сторону багрового восхода уходила кастильская земля. Диего стоял на корме, взглядом провожая удивительную страну, которую ему и восьми его собратьям удалось открыть спустя пять месяцев после того, как Сеньорадмирал отдал якорь у берегов Острова Людей.
Взошло неяркое осеннее солнце, последний раз мелькнул на дальнем горизонте кастильский берег, флотилия вышла в открытое море и взяла курс на юг, к Канарским островам. Позади осталась Страна Жестоких Сердец, Страна Корыстных Желаний, Страна Железа и Камня. Постылая страна, которая, однако, навеки овладела его помыслами.
Началось второе плавание в Новый Свет адмирала моря-океана. Окончилось скитание нового Одиссея по чужим и далеким землям.
