Текст книги "Одиссея поневоле
(Необыкновенные приключения индейца Диего на островах моря-океана и в королевствах Кастильском и Арагонском)"
Автор книги: Яков Свет
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
Барселонская проза
Осушив слезы умиления, их высочества приступили к делу. Уже не на открытой эстраде, а во дворце арагонских королей Изабелла и Фердинанд приняли адмирала.
Сколько островов и каких? Много ли на них жителей? Их вооружение? Где и какие залежи золота? Как его добывают?
Как очищают и плавят? На какое количество золота можно рассчитывать на Кубе? На Эспаньоле? На малых островах? Выносливы ли индейцы? Легко ли будет вывозить их в Кастилию? Сколько нужно войска, чтобы удержать их в покорности?
Вопросы сыпались на адмирала, как горох из прохудившегося мешка. Порой их высочества ставили адмирала в тупик. Откуда, например, ему знать, какова должна быть цена на севильском рынке за индейца при оптовой продаже? Или сколько индейцев можно за один рейс перевезти из Эспаньолы в Кастилию при наименьших затратах?
Правда, король – а именно он задавал эти вопросы – обычно сам же на них и отвечал. Он знал, сколько стоят рабы на лиссабонском и севильском рынках и сколько невольников грузят работорговцы в трюмы каравелл на гвинейских берегах. Смущало его другое: дешевле или дороже негров окажутся краснокожие нехристи и не слишком ли велика будет убыль индейского поголовья при перевозке через открытое море.
Королева была гуманна. Как истинная христианка, она любила ближних, как самое себя. И она сказала:
– Я думаю, король моего сердца, что нам, католическим государям, следует прежде всего позаботиться о спасении душ этих язычников. Отныне они наши подданные и вассалы, и, чтобы ввести их в лоно святой веры и утвердить их в ней, мы должны направить в Индии достойных и сведущих людей. А расчеты – это суета сует. – И, обращаясь к адмиралу, она добавила: – Мы решили послать вас снова к этим островам и дать вам уже не три, а пятнадцать – двадцать кораблей. И чтобы снять бремя забот с ваших плеч, сочли мы за благо вверить снаряжение экспедиции дону Хуану де Фонсеке, севильскому архидиакону. Он муж богобоязненный, и у него в подобных делах немалый опыт…
Королева была тактична. Только после ухода адмирала она позволила себе мягко пожурить короля:
– Мой друг, вы, как всегда, обратили внимание на самое важное: конечно, нам прежде всего нужно подсчитать грядущие доходы с новых земель. Но право же, нет смысла посвящать адмирала в некоторые наши замыслы. До поры до времени лучше держать его в неведении, такие люди отлично таскают каштаны из огня, не замечая ожогов. Мне кажется, он не понял, что мы уже впрягли его в колесницу архидиакона Фонсеки…
Барселонская мистерия
Христофор – Несущий Христа – такое имя дали адмиралу моря-океана при святом крещении в 1451 году. Быть может, и не знал легенды о святом Христофоре шерстянщик Доминико Коломбо, отец адмирала. Зато адмиралу она была ведома. Жил на берегу широкой реки старый паромщик. И однажды услышал во сне небесный глас: «Человече! Выйди и перенеси меня через реку». Старик выбежал из хижины и увидел на берегу младенца. Он посадил младенца на плечи, вступил в бурные воды и перенес его через реку. Дитя оказалось неимоверно тяжелым, и паромщик спросил: «Почему так трудно мне было нести тебя?» Тот же ответил:
«Весь мир земной ты перенес на своих плечах, ибо я его творец и создатель. Поставь свой посох у порога, а наутро он покроется дивными цветами в награду за твой подвиг. И помни, отныне твое имя Христофор – Несущий Христа».
В Барселоне радостные встречи с королевой навели адмирала на мысль, что душа паромщика Христофора переселилась в его телесную оболочку. Он в этом утвердился, когда ее высочество сказала: «Христа-младенца вы перенесли через море-океан, ибо ныне, обретя эти языческие земли, я не пощажу сил, чтобы ввести в лоно истинной веры народы, лишенные евангельского света».
И он ответил королеве: «Посох мой зацветет, если крестной матерью моих пленников будет ваше высочество».
Крестить шестерых индейцев? Что ж, отличная мысль. Королева от нее пришла в совершенный восторг. Она любила христианские мистерии, недаром же отец-папа Александр VI даровал ей и ее супругу титул католических королей. Даровал за такие мистерии, как победа над гранадскими маврами и очищение испанских земель от иноверцев и врагов христианской веры.
Королева решила: обряд святого крещения назначить на первый день троицы. Королева приказала: подготовить индейцев-язычников к таинству крещения. Заняться этим примасу Кастилии архиепископу толедскому дону Педро де Мендосе. Королева объяснила: восприемниками будут она сама, его высочество король Фердинанд и наследный принц дон Хуан.
После тяжелого похода в Барселону пленники наслаждались покоем и отдыхом. Кормили их прекрасно. Оказывается, в странах Восхода есть плоды, отменные на вкус: яблоки, сливы, груши, гранаты, абрикосы, дыни. Есть и плоды похуже – огурцы и капуста. Порой приятно отведать и звериное мясо. Пышущее жаром, только что снятое с огня мясо – прелесть, но от него очень болит живот. А вот к красной и желтой воде, от которой шумит в голове и цепенеют ноги, пристрастия у пленников нет. Один только Гуакагана пьет ее и днем и ночью, и от этого у него все время ум заходит за разум.
Королева дозволила им спать в гамаках. Это хорошо. Королева не велела их тревожить без нужды. Это прекрасно. Ведь первые дни отбою не было от любопытных, причем особенно назойливо вели себя женщины.
Странно. На Острове Людей и на Эспаньоле женщины очень скромны и никогда не теснят локтями своих мужей и отцов на всевозможных церемониях. Кроме того, непонятно, почему на них столько тряпок. Возможно, им приходится скрывать какие-то недостатки, хотя Обмани-Смерть, когда это предположение высказал Бехечо, долго над ним смеялся.
В королевстве Арагонском было немало чудес. Пленникам показали удивительных зверей. Мохнатых, огромных, неуклюжих, с когтистыми лапами, и эти звери (называются они медведями) ходят и на четырех, и на двух ногах. Возможно, что это даже не звери, а дикие люди, одержимые Мабуйей. Уж больно они свирепы. Держат их в клетках близ большого дома великих касиков.
А в саду великих касиков бродят красивые звери с человеческими глазами, печальными и добрыми. На голове у них ветвистые сучья. Это олени.
Здешний большой бохио поменьше лиссабонского, но всяческих диковинок в нем тьма-тьмущая. Чего стоят одни зеркала – плоские камни во всю стену, в них ты отражаешься, как на тихой глади Озера Духов. Или очаги-камины, которые целиком пожирают большие деревья. Или картины из мелких камешков, они тоже во всю стену. Или светильники, в которых горят сразу великое множество белых и желтых свечей, а отблески пляшут на полах, выложенных красным, зеленым и белым камнем.
Блеск двора их высочеств приводил пленников в изумление. А между тем послы королей Англии и Франции, Венецианской Сеньории и императора Максимилиана твердили в своих донесениях, что Изабелла и Фердинанд государи скаредные, что двор их убог, что сами они трижды перелицовывают свои одежды и наводят экономию даже на корме для собак.
Он и постоянной резиденции не имел, этот двор; он кочевал по стране к вящей выгоде королевской четы, ибо издержки на содержание государей-скитальцев принимали на себя те города и селения, где на неделю или на месяц останавливался царственный табор.
Но зато у их высочеств войска было больше, чем у Карла VIII Французского и Генриха VII Английского. Зато ни одна страна Европы не имела такой армии инквизиторов, доносчиков и соглядатаев, как Кастилия и Арагон. Зато укреплялись в этих королевствах основы единодержавия и единоверия.
Довелось однажды Диего в свите адмирала посетить барселонский морской арсенал. Близ арсенала Диего попал в квартал портовой голытьбы. Грязь, теснота, зловоние этих мест потрясли Диего. «Как же так? – думал он. – Ведь не только великие касики Кастилии и Арагона, но и все их приближенные живут в просторных бохио, едят на золоте и серебре, а рядом, в двух шагах от этих светлых и чистых палат, люди, бледнолицые люди вповалку лежат на гнилой соломе и гибнут от голода».
На Острове Людей не все живут одинаково. У Гуабины три жены и очень большой бохио, у безродного набории одна жена и маленький каней, но и великий касик Гуабина, и чужак-набория спят в гамаках из волокна кабуйи, едят макрель и кассаву, пьют отстоявшийся сок юкки и рыхлят землю острыми коа. Правда, нет у них ни ковров, ни зеркал, ни сосудов из прозрачного камня-стекла. Однако в хижинах барселонского предместья только одна солома, да и та прелая.
Настал день троицы, и в Сео, барселонском кафедральном соборе, всех шестерых пленников торжественно ввели в лоно истинной веры.
Диего дали еще одно имя (бледнолицые ужасно любят имена, и чтобы их было много). Отныне он был уже не просто Диего, а Диего Колон, и он этим гордился, потому что Сеньорадмирала звали доном Кристобалем Колоном.
Гуакагана стал Фердинандом Арагонским, тезкой его высочества короля, а Бехечо – Хуаном Кастильским. Бехечо очень полюбил принц Хуан, и их высочества подарили этого индейца своему наследнику. Пако, Пене и Алонсо были также удостоены святого крещения, но у них так и осталось по одному имени.
А королева сказала: «Теперь я ваша сестра во Христе». Она очень ласково улыбалась всем новокрещеным братьям, но сердито нахмурилась, когда увалень Пако задел ее плечом. Сестра во Христе… Боязно быть братом такой сестры.
А на следующий день Сеньорадмирал сказал:
«Радуйтесь, мои друзья: всех вас я беру с собой в новое путешествие. Не пройдет и трех месяцев, как мы отправимся на Эспаньолу». А затем он слегка замялся и добавил:
– Бехечо, впрочем он теперь уже не Бехечо, а дон Хуан, остается с его высочеством принцем Хуаном.
Бехечо-Хуана никто не спрашивал, желает ли он остаться. Крещеной собственности вопросов не задают, и мнения своего иметь она не может.
Принцу нужна была живая игрушка, и он ее получил.
Историк Овьедо весной 1493 года жил в Барселоне, он присутствовал на церемонии крещения шестерых индейцев адмирала, а затем не раз встречался с Бехечо-Хуаном и о дальнейшей судьбе его писал:
«Этого дона Хуана Кастильского пожелал иметь принц, и дона Хуана оставили при дворе наследника и содержали его очень хорошо, и относились к нему, как будто он был сыном знатного кавалера, и его очень любили. И приказали наставлять и обучать его нашей святой вере, и препоручили его заботам майордома наследного принца сеньора Патиньо. Мне довелось этого индейца видеть, и он сносно говорил по-кастильски, а два года спустя умер».
Попугаи умерли раньше. С ними тоже обращались хорошо, их тоже очень любили.
Без попугаев и без Бехечо-Хуана адмирал с пятью пленниками отбыл из Барселоны и направился в Севилью, где дон Хуан де Фонсека снаряжал большую флотилию. Флотилию, которая должна была отправиться к берегам новооткрытых Индий.
Жаркое лето в Севилье
Сухой ветер свистел в лимонных рощах, и от его горячего дыхания жухли травы, свертывались в трубочки молодые листья, желтели луга. Небо выцветало от зноя, солнце всходило в багровой дымке и в час заката скрывалось в мутном мареве. Пахло гарью, полынной горечью, вихрилась по дорогам желтая пыль, сухими струпьями покрывалась истомленная духотой андалузская земля.
Июнь выдался на диво жарким, такого июня старожилы не знали со времен короля Хуана, ушедшего в лучший мир сорок лет назад, и во всех храмах божьих добрые христиане молили бога о дождях, но ни единой тучки не объявлялось на горизонте, и жгучие африканские ветры дули день и ночь уже третью неделю.
В день святого Варнавы, 11 июня, дон Андрес спозаранку собрался в дальний путь. До Лос-Паласиос дошла благая весть – адмирал прибыл в Севилью, и дон Андрес поспешил в андалузскую столицу.
Мул то и дело сворачивал с дороги, норовя то там, то здесь отхватить клок пыльной травы на обочине, и однажды предпринял попытку сбросить дона Андреса. Правда, попытка эта была робкая, и мул, поднявшись на дыбы, немедленно подчинился властной руке дона Андреса.
– Dulce est desipere in loco – приятно вовремя подурачиться, – сказал дон Андрес, отпуская узду. – Надеюсь, что ты теперь образумился, мой дружок. Поверь, мне и самому страсть как не хочется колесить в такую жару по андалузским дорогам. Но адмирал возвратился из Барселоны, и нам необходимо повидать его.
Primo[19]19
Во-первых (латин.).
[Закрыть], потому, что следует узнать все барселонские новости, secundo[20]20
Во-вторых (латин.).
[Закрыть], в силу того, что сеньор адмирал во мне нуждается в такой же мере, как и я в нем, и tertio[21]21
В-третьих (латин.).
[Закрыть], я убежден, что наши друзья-индейцы вернулись в Севилью, а стало быть, весьма возможно, что адмирал их отпустит в деревеньку Лос-Паласиос.
Мул, угрюмо пофыркивая, слушал эти назидательные речи и понуро шагал по пыльной и разъезженной дороге. Несмотря на адскую жару, движение на ней довольно оживленное. В Утрере и Гуадайре на постоялых дворах полным-полно было путников, причем многие из них странствовали по казенной надобности. Дону Андресу не составило труда выяснить, что эти люди едут из Кадиса или в Кадис по делам его преподобия дона Хуана де Фонсеки, главы ведомства заморских дел. Узнал он, что в Кадисе готовится огромная флотилия, которая вскоре должна выйти к берегам новооткрытых Индий, и что адмирал не сегодня-завтра отбудет из Севильи в этот порт, чтобы принять уже готовые к плаванию корабли.
У Трианских ворот дон Андрес повстречал пажа адмирала Педро Сальседу.
Педро Желтоголовый всегда сопутствовал адмиралу, и дон Андрес от бойкого пажа узнал, что его другу был оказан в Барселоне отличный прием. Узнал он, что сам архиепископ толедский окрестил шестерых индейцев.
Уже смеркалось, когда дон Андрес и его спутник подъехали к монастырю Марии Пещерной, где, как и прежде, остановился адмирал. Ворота гостеприимно распахнулись, и монастырский служка проводил мула в конюшню, а Педро, поддерживая дона Андреса за локоть, помог ему одолеть крутую лестницу, которая вела в адмиральские покои.
– Святая троица вняла моим молитвам! – воскликнул адмирал при виде дона Андреса. – Именно вас я хотел видеть здесь, и именно с вами мне нужно держать совет. Но прежде всего я расскажу вам о моем барселонском триумфе: воистину сама пресвятая дева открыла мне путь к сердцам их высочеств.
И адмирал поведал дону Андресу о торжественном приеме в Барселоне и о великих милостях, оказанных ему королевой и королем.
– Все это безмерно меня радует, – сказал он в заключение, – однако нынче тревожные предвестия смущают мою душу. Барселона приняла меня прекрасно, но здесь, в Севилье, я снова, как в былые времена, чувствую себя пасынком Кастилии.
– Догадываюсь, что вас тревожит, сеньор адмирал. И хоть духовной особе негоже биться об заклад, но готов я поставить звонкий дукат против старой подковы мула, что более всего вам досаждает один хитроумный архидиакон. Не так ли?
– Вы имеете в виду, дон Андрес, архидиакона Фонсеку?
– Да, именно его, сеньор адмирал.
– Гм… право же, не знаю. Дон Хуан де Фонсека принял меня как родного брата и усладил мой слух очень красивой речью. Он сравнил меня с Энеем, Геродотом, Ксенофонтом, но, признаться, я многого в этой речи не понял: говорил он сразу на четырех языках и больше по-гречески, чем на христианских наречиях. И еще он сказал, что здесь хозяин я и что мое слово закон.
– Timeo danaos et dona ferentes[22]22
Боюсь данайцев и дары приносящих.
[Закрыть], сеньор адмирал. Это очень дурной признак. Когда архидиакон переходит на язык Гомера, жди беды. Но я вас прервал. Что же случилось после вашей встречи с доном Хуаном?
– Я убедился, что последний юнга обладает здесь, в гавани, где снаряжается моя флотилия, большими правами, чем ее командир. Корабли приобретают без моего ведома и все дела решают контролеры и писари, которые насмехаются надо мной, хотя и не забывают при этом кланяться мне в пояс.
– Homo proponit, sed regina disponit – человек предполагает, а королева располагает, – прошептал дон Андрес.
«Ее высочество, – подумал он, – великая государыня. Львица, истинная львица, а уж ежели львицам что-либо попадает в когти, пиши пропало, делиться добычей они не станут ни с кем».
– Вы что-то сказали, дон Андрес? Мне послышалось, что вы упомянули о ее высочестве? На нее, и только на нее я нынче уповаю. Не сомневаюсь, что, наградив меня титулом вице-короля Индий, она в прах повергнет тех, кто с этим титулом не желает считаться.
Дон Андрес тяжело вздохнул. И, вздыхая, пожалел, что эту беседу ему приходится вести не с мулом, от которого нет нужды скрывать сокровенные мысли, а с вице-королем Индий. Индий, которые отныне принадлежат не вице-королю, а ее высочеству.
– Нет, нет, сеньор адмирал, о королеве я не говорил ни слова.
«Увы, – сказал он про себя, – даже добрым пастырям приходится быть понтиями пилатами. Умывать руки – занятие не слишком достойное, но куда опаснее открывать глаза слепцам».
– Вы, сеньор адмирал, просили моего совета. Поверьте мне, я охотно его дал бы вам, но пока мне многое неясно. Дозвольте мне осмотреться, узнать, что здесь происходит, кое с кем потолковать, а уж затем высказать вам свое мнение. Хочу, кстати, напомнить вам – в пасхальные дни вы обещали отпустить в Лос-Паласиос нескольких индейцев. Могу ли я недельки на три взять их с собой?
– С вами, дон Андрес, я отпущу их с радостью. Тем более что, уезжая из Барселоны, я получил на это дозволение от ее высочества.
– Вот как! Это весьма существенно. При случае не премину сослаться на разрешение королевы. Да хранит вас Христос, сеньор адмирал, и да пребудет над вами господняя благодать.
И вот мул подъезжает к дому у Иконных ворот, и снова дона Андреса встречает настоятель этой индейской обители Обмани-Смерть.
Но увы, только один Диего смог принять приглашение дона Андреса. Все остальные индейцы были больны: не прошла им даром прогулка в Барселону.
– Утром мы отправимся в Лос-Паласиос, – сказал дон Андрес Диего. – Оно, конечно, лучше было бы выехать на заре, по холодку, но у меня в Севилье есть кое-какие неотложные дела. Думаю, что управлюсь я с ними скоро. Приободрись, сын мой Диего. Слышал я, что скоро адмирал выйдет в море, стало быть к концу года ты вернешься в свои Индии.
Коротки июньские ночи, и здесь, в Кастилии, они совсем не такие, как на Острове Людей. Дует от полудня сухой и жаркий ветер, в каменном бохио душно, не хватает воздуха, нечем дышать в этой постылой Севилье, да и духи сна бегут от тебя, их гонят прочь тревожные мысли.
Снова предстоит долгий путь через Большую Соленую Воду, снова Мабуйя сделает все, что от него зависит, чтобы вытрясти из тебя душу, снова надо будет терпеть невыносимую качку, пить тухлую воду, снова бог Ураган будет срывать паруса, ломать мачты и швырять корабль в зеленые бездны…
Ночной зной нелегко переносить, когда тебе пошел пятый десяток: одолевает одышка, тело покрывается потом, жаркая тьма душит тебя и сна нет ни в одном глазу. Дон Андрес перекатывался с боку на бок по смятой простыне и в голове, отяжелевшей от бессонницы, ползли думы об архидиаконе Фонсеке, адмиральских индейцах и непутевых прихожанах селеньица Лос-Паласиос.
А мул дремал, стоя над кормушкой. Дремал, беспокойно переступая с ноги на ногу; бока его лоснились от пота, чесалась искусанная оводами спина, и грезились ему зеленые луга на берегах тихого Марона…
Золотая башня
В 1220 году, в те времена, когда Севилья была еще мавританским городом, ее правитель построил на берегу Гвадалквивира могучую башню. Похожа она была на шахматную ладью. Ладью с зубцами, но ладьи обычно бывают круглые, а эта башня родилась на свет двенадцатиугольной.
Стены ее мавританские умельцы выложили изразцами цвета осенних листьев, и сооружение это севильцы прозвали Золотой башней.
Сто с лишним лет спустя кастильский король Педро Жестокий сделал Золотую башню своей сокровищницей. Но эта каменная кубышка была так велика, что остались в ней свободные помещения. Педро Жестокий, как о том свидетельствует его кличка, был скор на расправу и нуждался в надежных тюрьмах. И он приказал занять пустующие камеры башни под узилище для особо опасных врагов кастильской короны.
Ему не удалось вместить в Золотую башню всех своих недругов. Враги в конце концов одолели жестокого короля, после чего Золотая башня перешла в ведение севильского арсенала.
Эта бывшая тюрьма-сокровищница совершенно заслуженно считалась самым мрачным зданием Севильи. Естественно, что дон Хуан де Фонсека облюбовал ее в качестве своей резиденции.
Впрочем, стояла она на удобном месте: рядом находились главные склады, от нее было рукой подать до пристани, и, не выходя из башни, дон Хуан обозревал и прослушивал всю севильскую гавань.
Каземат дона Хуана, тесный, темный и сырой, заключал в себе изъеденный червецом стол, два-три пустых бочонка, с успехом заменявшие и стулья, и кресла, полки, сбитые из корабельных досок, и невысокий эшафот, на котором отдыхал глава ведомства заморских дел в редкие часы досуга.
Дон Андрес явился к архидиакону в десятом часу утра, когда глава заморского ведомства уже успел принять первых посетителей. Дон Хуан де Фонсека, оседлав пустой бочонок и навалившись грудью на стол, делал быстрые записи в толстой книге. Он исподлобья взглянул на нового визитера и пролаял:
– Чем обязан?
– До селения Лос-Паласиос, ваше преподобие, дошли слухи, что в Индии их высочества намерены отправить для насаждения истинной веры достойного священнослужителя брата Буйля. Мне хотелось бы осведомиться у вас, скоро ли он прибудет в Севилью. У меня есть кое-какой опыт общения с индейцами, и я хотел бы поделиться им с моим…
– Так! Значит, это вы и есть тот самый священник, который то и дело ездит в гости к адмиралу? Брат Буйль нужен вам, как мне лжепророк Магомет.
– Простите, но я…
– Не оскверняйте свои уста ложью. Мне отлично известно, что вчера вы были в монастыре Марии Пещерной и что с адмиралом вы не раз встречались прежде. Поверьте, с доном Христофором я могу толковать без посредников с длинными носами. Надеюсь, вы меня поняли?
– Но я в мыслях не имел…
– Имели, имели… уж мне-то это известно. Какого дьявола, спрашиваю я вас, вы суете нос не в свое стойло? Да будет вам известно, что заморские дела никакой огласке не подлежат. О них надлежит знать тем, кому это положено, а вам я советую пасти ваше двуногое стадо и забыть дорогу к Золотой башне. Не смею вас больше задерживать, дон Длинный нос. Стойте! Помните, что филистимляне, которых привез из Индий адмирал, собственность короны. Без моего ведома не смейте увозить их из Севильи.
– К несчастью, я не могу исполнить ваше распоряжение.
– Вот как? Видимо, вы о себе столь высокого мнения, что ни во что ставите приказы ее высочества, а она повелела ни под каким видом не отпускать этих басурман из Севильи.
– Возможно. Но эти приказы не распространяются на меня. Сеньор адмирал сообщил мне, что ее высочество поручило именно мне заботу об индейцах, пока снаряжается флотилия. К сожалению, в добром здравии лишь один из индейцев – Диего, его я и заберу сегодня. Остальных надеюсь перевезти в Лос-Паласиос во благовремении.
Архидиакон весело расхохотался.
– Черт возьми, вы, оказывается, пройдоха, каких мало на божьем свете. Если ее высочество доверило вам этих халдеев, то я умываю руки. Но от чистого сердца советую вам не доводить меня до крайности.
Дон Хуан учтиво поклонился гостю и не менее учтиво проводил его до дверей.
– Прощайте, брат Андрес, смею надеяться, что вы не скоро осчастливите меня своим визитом.
Как это ни удивительно, но и архидиакон, и священник из Лос-Паласиос остались довольны этой краткой беседой. Во всяком случае мул – а уж он-то знал, когда у его господина отличное настроение, – в этом нисколько не сомневался.
Однако по мере приближения к Иконным воротам дон Андрес становился все более и более мрачным.
– Indignus servus dei sum[23]23
Я недостойный раб господний (латин.).
[Закрыть],– бормотал он, покачиваясь в высоком седле. – Да, я недостойный раб господний. Недостойный и тщеславный. Одержав верх в стычке с архидиаконом, я упустил из виду главное. А главное в том, что дела нашего адмирала обстоят куда хуже, чем я предполагал. И чем он это себе представляет. Теперь я окончательно убедился: ключи к Индиям находятся ныне не в монастыре Марии Пещерной, а в Золотой башне.
