Текст книги "Три войны Бенито Хуареса"

Автор книги: Яков Гордин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

ПОВОРОТ

19 марта 1859 года генерал Мирамон осматривал внешнюю линию укреплений Веракруса. То, что он видел, его не радовало. Крепость идеально подготовили и к отражению штурма, и к осаде. Кирпичные стены бастионов, прикрытые мощными земляными валами, были недоступны прямому артиллерийскому обстрелу. Перед бастионами на сотни шагов простиралась теперь совершенно голая песчаная равнина – защитники крепости вырубили кустарники и деревья, срыли каждый холмик. Сто шестьдесят орудий Веракруса могли наполнить это пространство воющей и все сметающей картечью. С моря город охраняла мощная островная крепость Сан-Хуан-де-Улуа, а на рейде стоял пароход «Демократ», вооруженный пушками, и десять канонерок, каждая из которых несла шесть-семь крупнокалиберных стволов.

Впервые в жизни генерал Мирамон смотрел на поле будущего сражения и не знал, что будет делать.

Генерал Мирамон, «маленький Маккавей», победитель в десятках боев, сильно постарел за последний год. Он оставался все тем же юношей в мундире – та же мальчишеская шея, прекрасные кофейные глаза и трогательная родинка на щеке, но – волосы поредели, глаза утратили блеск, нежная кожа потускнела и погрубела. Теперь это был старый юноша. За его спиной лежал этот гигантский разворошенный муравейник, названный Мексикой. Это давно уже не была та благословенная и красивая страна, за которую он сражался с янки и которой так хотел вернуть ее прекрасное прошлое. Толпы одичавших вооруженных людей двигались по ней в разных направлениях, убивая бессмысленно и легко. Они ненавидели друг друга и его, Мигеля Мирамона, потомка рыцарей из Наварры, человека чести, который хотел им всем добра. Только его солдаты и офицеры были ему верны и любили его. И он не мог предать их и уйти от них.

А впереди возвышались земляные валы, скрывавшие кирпичные бурые бастионы, уставленные заряженными орудиями, и где-то там, в глубине белого недостижимого города, сидел и бесстрастно ждал маленький индеец, напяливший свой маскарадный черный костюм. Что он такого сделал, чтобы тысячи, нет, десятки и сотни тысяч людей дрались за него и за те пошлые разрушительные идеи, которые он время от времени выпускал в мир? Что он сделал такого? Чем он их всех подкупил? Почему не сядет он на иностранный корабль, как Комонфорт, и не избавит от себя несчастную Мексику и не даст возможности президенту Мирамону вернуть стране покой и порядок? Откуда у него это дьявольское спокойствие, за которое его зовут Бесстрастным? Господи, почему ты не покараешь его тем же нескончаемым отчаянием, которым караешь меня?!

Вечером 21 марта Мирамон послал несколько батальонов на прибрежные отмели. Он хотел проверить реакцию осажденных. Она оказалась неутешительной. Как только колонны были обнаружены, канонерки открыли огонь, и ядра стали с чавканьем перепахивать сырой песок. Батальоны отошли.

Это было единственное активное действие осаждающих.

Через три дня в голодающей армии появилась дизентерия. Еще через день – желтая лихорадка, смертельный враг всех, кто приходил в эти места с плоскогорий.

Генерал Мирамон часами ездил верхом по дальнему краю проклятого мертвого плаца. Решиться? Засеять это бесплодное поле телами солдат? А что взойдет?

Зачем он пришел сюда? Разве он не понимал, что его ждет под Веракрусом? Как дал он завлечь себя в этот капкан? Никто его не завлекал. Логика событий. По причинам темным и таинственным он не мог позволить себе ждать, как ждет Хуарес. Он должен действовать, действовать, действовать. Он должен ежедневно подтверждать свое право на власть! Эта несчастная и проклятая страна не оставила ему другого пути – только на восток, на Веракрус, в гнилые джунгли, пышущие лихорадкой. Сколько раз вел он свои батальоны на север! Побеждал, отбрасывал противника, громил его. И что же? Все начиналось сначала. Сколько можно брать и терять города? Сколько можно громить этого безумца Дегольядо, чтобы он снова с маниакальным упорством собирал своих беглецов и начинал все сначала? Так и будет, так и будет, пока Хуарес сидит в Веракрусе, как тихий паук, и нити его паутины тянутся во все концы Мексики. Разорвать паутину, изгнать паука… Нет другого выхода.

Но это мертвое ровное поле, на которое день и ночь взирают пустые зрачки стволов, бесстрастные, как тот, что направил их на Мирамона, на всех, кому дорога прекрасная и чистая старая Мексика… Веселый полковник Мирамон, дон Мигель, лихой кадет военной школы, как ты попал на это мертвое поле, которое не перейти?.. Часами ездил Мирамон по границе картечного выстрела.

Далеко – справа и слева от крепости – сверкало море.

Министры, оставленные в Мехико, не могли ни собрать налоги, ни доставить армии порох и продовольствие.

Герильерос свирепствовали на коммуникациях.

Солдаты мерли от дизентерии и лихорадки. Есть было нечего. В тылу лежали покрытые пеплом пространства.

Французские и английские посланники, сидя в столице, а американский дипломатический агент – в Веракрусе, ждали результата восточного похода.

И пришло известие, что Дегольядо идет на Мехико…

29 марта, через десять дней после начала осады, армия генерала-президента оставила позиции под Веракрусом и двинулась в Пуэбле.

Через шесть дней американский представитель в Мексике Мак-Лейн, с согласия Вашингтона, признал правительство Хуареса.

Запись Матиаса Ромеро, переданная им Андрею Андреевичу Гладкому

«12 апреля президент обсуждал с сеньором Лердо вопрос о национализации церковных имуществ. Собственно, вопрос этот решен. Но президент по причинам, мне не совсем понятным, все оттягивает начало действий. Сеньор Лердо в этот раз настаивал на срочности этой меры, настаивал с ему одному свойственным изысканно вежливым неуважением к собеседнику. У сеньора Лердо при всех его несомненных и широко известных достоинствах – образованности, уме, преданности либеральному делу – есть и ряд не очень приятных качеств. Он, например, умеет сказать то, что его собеседник прекрасно знает, таким образом, как будто преподносит нечто совершенно неслыханное и новое. В данном случае он с подчеркнутой простотой и подробностью объяснял президенту смысл и необходимость новых реформ. Но я-то знаю, как тщательно все это обдумано доном Бенито и как много он говорил о мельчайших деталях реформ с доном Гильермо и доном Мельчором. Не может этого не знать и сеньор Лердо. Но даже то, что он явно повторяет за собеседником, становится в его устах его собственными мыслями и предложениями. Быть может, я несправедлив к этому, бесспорно, выдающемуся и ученому человеку, но до его приезда отношения в правительстве были какие-то иные… Сеньор Лердо повторил все резоны в пользу немедленных реформ – наше полное финансовое банкротство, опасность, что национализацию проведет противная сторона, или, во всяком случае, возможность нового крупного займа церкви Мирамону, недовольство наших генералов отсутствием помощи со стороны правительства, недоумение многих либералов по поводу „фаталистического бездействия“ Хуареса, как теперь любят говорить. Теперь начинают вспоминать загадочное поведение дона Бенито перед мятежом Комонфорта. Врожденный фатализм? Ничего подобного! В последнее свое губернаторство в Оахаке дон Бенито железной рукой все перевернул, подавил, переустроил. Я наблюдал его в Гуанахуато, в Гвадалахаре, в Колиме. Он действовал ежеминутно! Сколько писем, циркуляров, официальных и неофициальных приказов было им написано и продиктовано! Его решимость почувствовали во всех штатах, и это было так важно в тот момент! Я догадываюсь, что дело не в фатализме индейца, а совсем в других чертах этого древнего и – что греха таить! – до сих пор таинственного для нас народа. Все мы мексиканцы, да по-разному! Кроме своего ясного разума дон Бенито живет, думаю я, еще и древним чутьем. Он, такой аккуратный, воспитанный и ученый, иногда кажется мне ягуаром, подстерегающим добычу, – он может ждать часами, неподвижно слившись с деревом, пока чуткие уши не различат приближение добычи. И до самого рокового момента он будет неподвижен и нем. Но зато потом…

На тираду сеньора Лердо дон Бенито почтительно ответил, что он считает нужным подождать, во-первых, исхода переговоров с Мак-Лейном, а во-вторых, результата наступления Дегольядо. Сейчас общественное мнение Англии, Франции и Соединенных Штатов, сказал он, находится на перепутье. Нельзя пугать его без крайней нужды действиями, которые могут показаться неоправданными. Победа над Мирамоном, сказал он, вопрос времени. Единственное, что может погубить революцию и реформы – это иностранная интервенция, и ее надо избежать любой ценой. Что же до наступления на столицу, то в случае удачи реформы будут поддержаны волной энтузиазма, а в случае неудачи – оправданы крайностью нашего положения.

Сеньор Лердо возразил, что разговоры о реформах уже навязли в зубах, что воюющие штаты перестают относиться всерьез к намерениям правительства и готовы взять на себя решение. Дон Бенито ответил, что это совсем не плохо. Правительство в глазах колеблющихся и тех же иностранных держав не будет выглядеть сокрушающим основы по своему произволу, но всем будет ясно, что оно идет навстречу стремлениям большинства штатов.

Сеньор Лердо намекнул на свою возможную отставку, но дон Бенито сделал вид, что не понял этого намека.

Как бы то ни было, положение правительства, несмотря на неудачу Мирамона, тяжелейшее. Денег нет. Английские и французские эскадры стоят на рейде Веракруса и могут в любой момент ударить нам в спину. Страна изнурена войной. Готов поклясться, что многие из нас впали бы в отчаяние, если бы не спокойная уверенность дона Бенито. Но и с ним что-то происходит. Несколько дней назад, войдя в его кабинет, я увидел, что он сидит бледный, приоткрыв рот, хотя обычно губы его крепко сжаты, и пристально смотрит перед собою. Я обратил внимание на одну странность – дон Бенито легко переносит любую жару, я никогда не видел его вспотевшим. А тут я заметил, что все его лицо покрыто крупными каплями. Увидев меня, он улыбнулся, достал платок и спокойно вытер лицо правой рукой. Левая неподвижно сжимала отворот сюртука. Я рассказал об этом донье Маргарите, и она очень встревожилась».

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ ПРИ ТАКУБАЙЕ

Ранним утром 11 апреля 1859 года генерал Игнасио Сарагоса сказал командующему конституционными армиями генералу Сантосу Дегольядо:

– Если сведения верны и у Маркеса в самом деле девять тысяч солдат при девяноста орудиях, то у нас есть только один выход…

– Я не уйду от Мехико, – быстро сказал Дегольядо.

– Я не о том, дон Сантос. Если бы нам удалось прорваться в Мехико и встретить Маркеса за городскими укреплениями…

В конце марта полки, состоящие из рекрутов, набранных Дегольядо в Мичоакане, и бригада северян под командованием генерала Игнасио Сарагосы, выполняя приказ президента Хуареса, подошли к столице республики. Большинство солдат было плохо обучено, и весь артиллерийский парк состоял из двадцати орудий.

Взять предместные укрепления с марша не удалось.

Скудность сил не позволяла Дегольядо вести правильную осаду. Он ограничился короткими атаками на разных участках, чтобы держать осажденных в напряжении и отвлечь их от внутригородских дел. Он ждал начала восстания, которое готовили столичные пурос. Но консерваторы массовыми арестами сорвали восстание, и теперь положение шести тысяч солдат Дегольядо и Сарагосы оказалось крайне тяжелым.

– Если бы нам удалось, – рассудительно и внятно продолжал Сарагоса, искоса поглядывая на бледное, изможденное лицо Дегольядо, – то мы не только получили бы опору в виде укреплений, но и существенное пополнение. Как только первые батальоны окажутся в городе – восстание начнется. Я уже не говорю о том, что в наших руках будет вся артиллерия столицы. Если мы не сумеем прорваться в город немедленно, надо думать только об одном – как вывести армию из ловушки с наименьшими потерями.

Дегольядо, закинув голову, смотрел на линию земляных валов впереди. Генералы стояли на одном из холмов, окружавших Такубайю.

– Надо решать, дон Сантос, – негромко сказал Сарагоса.

С севера доносились выстрелы. Это разъезды генерала Маркеса вошли в соприкосновение с охранением армии либералов.

Дегольядо повернулся к Сарагосе и встал перед ним, выпрямившись и закинув голову еще выше, – угольно-черные усы и бородка при восковой бледности делали лицо командующего почти нереальным. Сарагоса пытался поймать взгляд его увеличенных очками страдальческих глаз и – не мог. Дегольядо смотрел поверх головы коренастого собеседника.

– Решать! – сказал Дегольядо звучным, вздрагивающим голосом. – Больше года я только и делаю, что принимаю решения, чреватые кровью моих солдат! Почему господь так долго не дает победы правому делу? В чем мы виноваты? В чем наш грех перед богом и Мексикой?

Круглое лицо Сарагосы побагровело.

– Не знаю, как перед богом, а перед Мексикой наш грех в том, что мы плохо воюем, – отрывисто сказал он.

Дегольядо опустил на него взгляд.

– Почему господь так долго не посылает мне смерть в бою?

– Я бы на вашем месте, дон Сантос, не стал тягаться с господом в такой неподходящий момент. У Иова было много свободного времени.

Дегольядо глубоко вздохнул.

– Хорошо, дон Игнасио. Мы атакуем со стороны Сан-Косме.

– Я хотел бы…

– Нет. Ваша бригада будет сдерживать Маркеса, пока мы не прорвемся в город.

Широким взмахом руки он подозвал адъютанта…

Атака не удалась. Лишенные сильной артиллерийской поддержки, неопытные солдаты Дегольядо откатились на исходные позиции. И здесь, на холмах Такубайи, приняли удар многочисленных и обученных батальонов Леонардо Маркеса.

Маркесу не понадобилось даже вводить в дело свою подавляющую количеством стволов артиллерию. Противник под напором пехотных атак отступал, мешая ряды…

Генерал Дегольядо, к которому, как всегда с началом боя, возвратилось спокойствие, скакал от холма к холму, от батальона к батальону. Его мощный глубокий голос перекрывал выстрелы. Но с каждой минутой положение становилось безнадежнее.

Вылетев на холм, Дегольядо увидел, как батальон, закрепившийся у подножия, тает под густыми выстрелами, как десятки солдат противника, перебегая простреливаемую лощину, скапливаются на правом фланге, чтобы ударить одновременно с фронтальной атакой. Гибель этого батальона обнажала фланг соседнего. Это было началом катастрофы. Обида и отчаяние разрывали грудь Дегольядо. Лицо Хуареса мгновенно, как беззвучный выстрел, черно-белой вспышкой помчалось на него из порохового дыма, плотно курившегося над гибнущими рядами, и исчезло перед самым лицом генерала. Почему этот бесстрастный человек имеет такую власть над всеми?! Почему из-за свирепого приказа гибнут эти люди, доверившиеся ему, Дегольядо?! Хуарес хочет их кровью погасить войну? Так пусть возьмет и его кровь!

Он звонко ударил лошадь ладонью по горячей мокрой шее и пустил ее вниз, в интервал между ротами. Растерянные лица солдат повернулись к нему с ожиданием и надеждой.

– Дети мои! – крикнул Дегольядо, встав в стременах, и его худая, тянущаяся вверх, улетающая фигура взмыла над рядами. – Дети мои! Революция требует нашей крови! Кто готов умереть со мной за свободу?! Мексика нас зовет искупить ее грехи и подвигом своим оправдать наше святое дело! Кто со мной, братья?!

Его голос не гремел, он пел, как труба архангела.

Изумление и радость увидел Дегольядо на лицах солдат. Ломая ряды, они сгрудились вокруг него. С шипящим металлическим звуком вышла из ножен его сабля…

– Унеси меня дьявол, если он не святой! – пронзительно крикнул рослый метис, срывая с себя кепи.

Внезапно солдаты шарахнулись, и Сарагоса осадил коня возле командующего.

– Я продержусь не более получаса, – внятно сказал он и остро сквозь очки взглянул вокруг. – Потом – окружение и уничтожение. Мы должны сохранить солдат. Командуйте отступление, генерал!

Он протянул руку, схватил за узду лошадь Дегольядо и склонился к нему вплотную.

– Дон Сантос, я восхищен вашим мужеством, но я не имею права губить свою бригаду. Армия нам понадобится для победы. Прикажите отступать.

Он говорил, едва разжимая губы, его пухлое лицо осунулось и стало плоским, лоб был вымазан грязью.

Сарагоса отпустил узду и повернулся к солдатам.

– По местам! Сейчас мы начнем отступление! Этот бой проигран! Предстоят другие бои! Свободу не убить пулями! Отступая, обходите холм слева! Капитан! Следите, чтобы никто не бросал ружей. Солдаты! Не бросайте оружия, оно вам понадобится завтра!

Он круто развернул коня и ускакал.

Бригада Сарагосы отступила в относительном порядке по долине реки Консуладо.

Когда колонна оторвалась от наседавших на арьергард людей Маркеса, Сарагоса увидел два десятка всадников, галопом скакавших навстречу отступавшим – в сторону Такубайи. Они пролетели в сотне шагов от Сарагосы, стреляя из пистолетов в его солдат, которые ответили редкими растерянными выстрелами. В генерале, мчавшемся впереди, Сарагоса скорее угадал, чем узнал, Мирамона.

«Чертов авантюрист! – подумал он с насмешливым восхищением. – Еще делает вид, что он профессионал! Да он мальчишка, играющий в войну! Но как удачно играющий…»

Всадники исчезли за холмами. Сарагоса протер запыленные очки и поехал вдоль колонны, торопя солдат…

Мирамон, оставив позади эскорт, только со своим штабом, вторые сутки скакал почти без отдыха из Пуэблы. Он хотел успеть к началу сражения, в исходе которого не был уверен, ибо не знал истинного соотношения сил. Он опоздал. У въезда в Такубайю, возле первых домов предместья, его встретил победоносный Леонардо Маркес.

Генерал Маркес, уволенный и сосланный Комонфортом, вернулся в армию сравнительно недавно. После мятежа Сулоаги он некоторое время выжидал, наблюдая за ходом событий. И только убедившись в военном превосходстве Мирамона над Дегольядо, предложил консервативному правительству свои услуги. Он предпочитал воевать на стороне сильного.

Мирамон не любил Маркеса. Его почти пугало это мясистое лицо с воспаленными неподвижными глазами. И сейчас, идя на ноющих от длительной скачки ногах навстречу Маркесу и глядя на его возбужденное потное лицо с кровавыми белками, он едва удержался, чтобы не перекреститься. «Не иначе как дьявол отметил его…»

Он пожал горячую руку победителя. Поздравил офицеров. В голове у него гудело от усталости, глаза резало, горький вкус пыли заставлял время от времени сплевывать, хотя это и было ему неприятно.

Они прошли мимо группы пленных, угрюмо сидевших прямо на красноватой потрескавшейся земле. Один из них поднял голову и посмотрел на Мирамона. Мирамон узнал его. Это был генерал Марсиаль Лескано, перешедший на сторону либералов. Мирамон мало знал Лескано и совершенно не помнил о его существовании. Но сейчас вид этого человека, предавшего свое сословие, честь оружия и чистоту традиции, неожиданно вызвал у дона Мигеля истерическое раздражение. Только теперь, увидев Лескано, он с полной ясностью понял, что вернулся сюда, к воротам столицы, на поле чужой славы – побежденным, а рядом с ним идет победитель – с пугающим, вульгарным лицом и что теперь он должен будет чествовать этого сомнительного героя и терпеть его рядом с собой…

– Генерал, – сказал он, – дон Леонардо, приказываю вам расстрелять всех пленных офицеров, ранее служивших в армии. Так велит закон. Письменно сообщите мне число расстрелянных.

Когда Мирамон ускакал в Мехико, Маркес подозвал адъютанта.

– Передай командиру Третьего батальона, что предстоит работа. Хватит им отдыхать в резерве. Подготовь приказ, что на основании закона о борьбе с заговорами будут расстреляны все офицеры, взятые сегодня в плен.

Адъютант смотрел на него с недоумением.

– Но президент говорил только о тех, кто дезертировал из армии…

– Я слышал, что говорил президент. Но я еще знаю, чего он хочет на самом деле. Хватит играть в войну. Пора воевать. Пусть сеньоры либералы знают: поднимать оружие против генерала Маркеса – значит копать себе могилу. И мне наплевать, откуда взялись эти ребята – из армии или из скобяной лавки. Стал бандитом – отвечай!

– Но несколько офицеров в госпитале… Они ранены…

– Кто поместил их в госпиталь?

– Врачи… Они вышли на поле боя вместе со студентами-медиками и уносили раненых…

– Расстрелять всех, кто помогал бандитам, всех. И тех, кто ранен, – тоже. Это облегчит их страдания.

– Но, сеньор генерал…

Маркес приблизил свои неподвижные, налитые кровью глаза к испуганным глазам лейтенанта.

– Да, сеньор лейтенант, да! Президент хочет именно этого. Войну пора кончать. Иди!

Он повернулся всем корпусом к штабным, стоящим поодаль. Махнул рукой, ему подвели коня. Маркес с наслаждением вдохнул широкими ноздрями запах кожи и конского пота, положил руку на седло. Этот красавчик, который сам уже не раз расстреливал пленных, хочет воевать в белых перчатках. Пускай тогда сидит в своем кабинете или танцует со своей Кончей… Ему везло, но теперь он получил по носу под Веракрусом, и ему придется глотать все, что сделает победитель при Такубайе, спаситель столицы… Пусть он не мешает Маркесу, и Маркес закончит эту войну. Пришло время генерала Маркеса, сеньоры!