Текст книги "О нашем жилище"

Автор книги: Вячеслав Глазычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Это вполне типическая квартира, состоявшая из одиннадцати комнат, кухни и служебных помещений. К ней относились конюшня (Пушкин не имел средств на собственный выезд), сарай, ледник, погреб для вина и прачечная на дворе. Парадный ход ведет в вестибюль с лестницей, украшенной колоннами, а из него – в переднюю, откуда двери вели в кабинет поэта с тремя большими окнами во двор. В центре – стол, заваленный бумагами и книгами. Полки с книгами заняли все стены. Простые плетеные стулья. Рядом – «голубая» гостиная с окнами на набережную Мойки: круглый стол на четырех вогнутых ножках, с накладными бронзовыми украшениями, но покрытый черной клеенкой; два дивана красного дерева; застекленный шкаф с книгами; несколько кресел, соответствующих столу. По другую сторону гостиной – спальня, большая детская и две комнаты своячениц, сестер Наталии Николаевны. При составлении описи имущества было зафиксировано: «Все движимое имущество, найденное на квартире покойного Пушкина, состояло из домашних весьма малоценных и повседневно в хозяйстве употребляемых вещей и платья».

Однако это было абсолютной нормой времени – при столь скромной обстановке число слуг более чем вдвое превосходило число домочадцев. Две няни и кормилица (в доме четверо детей), лакей, четыре горничных, три служителя, повар, прачка, полотер и еще несколько старых доверенных слуг, с которыми Пушкин не расставался во всех своих скитаниях, переменив за шесть лет жизни в Петербурге семь квартир. Все слуги, естественно, крепостные.

Разумеется, с отменой крепостного права быстро бедневшее дворянство не могло сохранить огромные квартиры, и те весьма скоро переходят преимущественно в руки солидных буржуа. Однако прежде чем это случилось, сами квартиры неоднократно переживали решительную модернизацию в соответствии с переменами вкуса, капризным колебанием моды. При недостатке места наиболее экономным способом дать возможность ощутить резкость такого рода переходов необходимо вновь обратиться к запискам Ф. Ф. Вигеля:

43. Ж. А. Леблон. Проект образцового дома для застройки Петербурга. 1718 (?) год

Стремление обеспечить новой столице «правильную» застройку «сплошной фасадою», чему Петр 1 придавал огромное значение, вызвало к жизни типовое проектирование. «Генерал-архитектор» Леблон (рис. 19) и работавший первоначально под его началом, а затем сменивший его Доменико Тре-зини разрабатывают типовые схемы планов и фасадов домов для «подлых», «можных» и «благородных». Воспроизведенный на рисунке фасад относится к классу последних.

Имея по фасаду около 16 м, двухэтажный особняк обладает несомненно выраженным чувством достоинства за счет строгой симметрии решения и некоторой нарядностью благодаря сложной форме высокой кровли и обрамлению чердачных окон, изображающих мансардный этаж. Из-за тихого сопротивления застройщиков, не желавших расставаться со старинной манерой жилищного строительства, нехватки материалов и недостаточного числа мастеров программа «образцового строительства» не была выполнена ни при жизни Петра I, ни при его наследниках. Однако идея строгого регулирования жилой застройки и особенно уличных фасадов домов сохранилась, и при Александре I неуклонно проводилась в жизнь в работе «Комитета строений», возглавлявшегося испанским инженером на русской службе Августином Бетанкуром

«В области моды и вкуса, как угодно, находится домашнее убранство или меблировка. И по этой части законы предписывал нам Париж. Штофные обои в позолоченных рамах были изорваны, истреблены разъяренной его чернию, да и мирным его мещанам были противны, ибо напоминали им отели ненавистной для них аристократии. Когда они поразжились, повысились в должностях, то захотели жилища свои украсить богатою простотой и для того, вместо» позолоты, стали во всем употреблять красное дерево с бронзой, то есть с накладною латунью, что было довольно гадко; ткани же шелковые и бумажные заменили сафьянами разных цветов и кринолиной, вытканною из лошадиной гривы. Прежде простенки покрывались огромными трюмо с позолотой кругом, с мраморными консолями снизу, а сверху с хорошенькими картинками, представляющими обыкновенно идиллии, писанные рукою Буше или в его роде. Они также свои зеркала стали обделывать в красное дерево с медными бляхами и вместо картинок вставлять над ними овальные стекла, с подложенным куском синей бумаги. Шелковые занавеси также были изгнаны модою, а делались из белого коленкора или другой холщевой материи с накладкою прорезного казимира, по большей части красного, с такого же цвета бахромою и кистями. Эта мода вошла к нам в конце 1800 года и продолжалась до 1804 или 1805 года. Павел ни к кому не ездил и если б увидел, то, конечно, воспретил бы ее как якобинизм». Автор, разумеется, не сочувствовал ни Великой Французской, ни иной революции, но симпатии к той смеси «рококо» с «павловской» мебелью, что была сменена российским вариантом так называемого стиля Директории, достигшего расцвета между 1795 и 1799 годом, в нем не усмотришь.

Вкусы Вигеля – решительно на стороне «ампира» эпохи Александра I, который в то время, когда писались мемуары, считался уже решительно устаревшим: «…Позолоченное или крашеное и лакированное дерево давно уже забыто, гладкая латунь тоже брошена; а красное дерево, вошедшее во всеобщее употребление, начало украшаться вызолоченными бронзовыми фигурами прекрасной отработки, лирами, головками медузными, львиными и даже бараньими. Все это пришло к нам не ранее 1805 года и, по-моему, в этом роде ничего лучше придумать невозможно. Могли ли жители окрестностей Везувия вообразить себе, что через полторы тысячи лет из их могил весь житейский их быт вдруг перейдет в гиперборейские страны? Одно было в этом несколько смешно: все те вещи, кои у древних были для обыкновенного, домашнего употребления, у французов и у нас служили одним украшением: например, вазы не сохраняли у нас никаких жидкостей, треножники не курились, и лампы в древнем вкусе, со своими длинными носиками, никогда не зажигались…»

44. А. Г. Григорьев (?) Дом Рясовской. Москва. 1833 год. Фасад

Застройка центральной части Москвы после пожара 1812 года (см. рис. 21) осуществлялась под строгим контролем комиссий и комитетов, состоявших из архитекторов, но подчиненных непосредственно Министерству полиции. Дворянству было «пристойно» придавать значительность даже скромным жилым домам за счет непременной пристройки декоративного портика. Фасад здания считался принадлежащим не столько самому дому, сколько улице и, главное, сословию. Выстроенный на Пречистенке (ныне улица Кропоткинская) особняк надворной советницы Рясовской – «строение деревянное жилое одноэтажное с третными антресолями на каменном фундаменте с покрытием кровель железом» – весьма типичен для своего времени.

Внешние габариты особняка – 16x12 м при высоте 4 м, его внутреннее устройство достаточно сложно (восемь комнат в первом этаже и шесть в антресольном), но это никак не отражено на уличном фасаде. За ним – традиционная анфилада: угловой зал, центральная гостиная с печами по двум углам, парадная спальня. Кухни и чуланы перемещены в подвал. По внешнему виду дома невозможно угадать, что, согласно объявлению о сдаче внаймы недавно выстроенного дома, его можно было использовать и в качестве доходного с подразделением на две или четыре квартиры – разорившееся дворянство искало источник новых, уже городских доходов

Ко времени зрелого Пушкина и юного Гоголя в гостиные и спальни входит стиль в общем-то буржуазный, спокойный, словно центрированный вокруг слова «уют». На всю Европу этот стиль распространился уже не из очага революции, Парижа, а из центра временно торжествовавшей реакции – Вены, откуда родом и его название: «бидермайер». Вот, кстати, почему квартира Пушкина, обставленная более чем скромно, в это время не вызывала такого недоумения, какое вызвала бы она в излюбленное Вигелем время «ампира».

То, что к 40-м годам прошлого столетия было характерно только для Петербурга, ближе к концу века стало универсальным, распространилось на Москву и центры губернских городов, хотя северная столица по-прежнему задавала тон. Всем памятны жуткие, угрюмые подвалы, «черные» лестницы, внутренние дворы, где проходила по преимуществу жизнь героев Достоевского. Менее драматический, но не менее трагичный бытописатель тогдашней России Н. С. Лесков так, например, открывает рассказ «Павлин», опубликованный впервые в популярнейшей «Ниве» в 1874 году:

«Дом ее стоит и теперь на том же месте, на котором стоял; но только тогда он был известен как один из больших на всей улице, а нынче он там один из меньших. Громадные новейшие постройки его задавили, и на него никто более не указывает…

Начав свой рассказ не с людей, а с дома, я уже должен быть последователен и рассказать вам, что это был за дом; а он был дом страшный – и страшный во многих отношениях. Он был каменный, трехэтажный и с тремя дворами, уходившими один за другой внутрь, и обстроенный со всех сторон ровными трехэтажными корпусами. Вид его был мрачный, серый, почти тюремный…» Вчитываясь дальше, мы узнаем и то, что дом давал изрядный доход владелице, что сама она жила в своем доме, занимая половину прекрасного бельэтажа, по двум соображениям: «это было большое помещение, которое давало тетушке возможность жить как должно большой даме», и еще: «У тетки не было управляющего: она сама заведовала домом и была госпожою строжайшею и немилосерднейшею. У нее был порядок, что все жильцы должны были платить ей за квартиры за месяц вперед, и если кто не платил один день, тому сейчас же выставляли окна, а через два дня вышвыривали жильца вон. Льготы и снисхождения не оказывалось никому, их никто из жильцов не пытался добиться, потому что все знали, что это было бы напрасно». И еще: «Из всех окон длинных флигелей внутреннего двора, занимаемых бедными жильцами, на Павлина устремлялись то злые, то презрительные, а чаще всего тревожные взоры… Павлин не обращал ни на что на это никакого внимания. Он совершал свое течение, как планета в ряду расчисленных светил по закону своего вращения… Шествие это выражает, что Павлин идет собирать ежемесячную плату с бедных жильцов дробных квартир, на которые тетушка переделала все внутренние флигеля – в том основательном расчете, что дробные квартиры всегда приносят более, чем крупные, потому что они занимаются людьми бедными, которых всегда более, чем богатых, и которые не претендуют ни на вкус, ни даже на чистоту»… и т. д.

45. Жилой дом. Великий Устюг. Середина XIX века. Совмещенное изображение. План по первому этажу

Удорожание земли в центре города приводит к тому, что к середине прошлого века усадебный принцип застройки начинает вытесняться поквартальным не только в столицах, но и в провинциальных городах. Изображенный на нашем рисунке (архитектор неизвестен) богатый «обывательский» (купеческий в данном случае) дом характерен новой тогда композиционной схемой. Размещение двухэтажной круглой «башни» я углу легко позволило объединить два разных фасада, скорее даже два разных дома в одном строении.

Даже не глядя на ситуационный план, мы без труда дешифруем: дом стоит на «престижном» перекрестке, причем налево идет главная, а направо – второстепенная улица. Сложная композиция связала воедино двух– и трехэтажные жилые комплексы, которые можно было без труда расчленить, сдавая внаем по частям.

Пилястры бельэтажа «утоплены» в плоскость фасада, так что формально нет нарушения «пристойности», нет прямого воспроизведения дворянского особняка, хотя это кирпичное здание обширнее и несомненно значительнее по формам, чем типичное дворянское жилище своего времени. Органической частью домовладения был одноэтажный флигель, сопряженный с главным фасадом эффектными въездными воротами

Картина монотонна: к литературному собирательному образу, возникающему со страниц русских книг точно так же, как со страниц, скажем О' Генри, статистика могла бы добавить только череду печальных или просто страшных чисел. Если в сегодняшних западноевропейских городах под влиянием процессов послевоенной демократизации и в результате действий коммунистов, социалистов, либералов положение несколько смягчено, то в трущобных районах Нью-Йорка или Чикаго господствуют по сути те же порядки, о которых сто лет назад повествовала новая «городская» литература.

Идеи социалистов не были безразличны немалой части архитекторов, по меньшей мере, с 70-х годов прошлого века – профессиональные разработчики идеи дома усматривали в этих идеях мечту о новом жилище, о новом гармоничном городе. Естественно, что когда социализм стал превращаться в реальность пока еще только в одной нашей стране, с 1917 года начинается напряженный поиск. При этом разруха, гражданская война, неотложные задачи восстановления хозяйства не давали, конечно, возможности немедленно воплотить в жизнь весьма смелые, нетривиальные концепции. Получилось так, что до самого конца 20-х годов строить новое было невозможно. Тем раскованнее и смелее было творческое воображение архитекторов, нарабатывавших проекты на десятилетия вперед, но в обыденной жизни на долгое время жилище погружается в состояние специфического кризиса, символом которого становятся слова «коммунальная квартира».

Уже давно стали солидными людьми те, чьи детство и юность прошли в бесчисленных «коммуналках», где, особенно в больших, нередко роскошных квартирах, живали бок о бок семь, десять, а то и двенадцать семей. Иного выхода не было, и разраставшееся население крупных городов могло быть обеспечено «жилплощадью» (это слово потеснило слова дом или квартира по вполне понятным причинам) только за счет «уплотнения» (еще одно словечко того времени) старых квартир. Естественно, что сколько-нибудь нормальная жизнь оказывалась труднодостижимой: кухни были большими, но они становились нестерпимо тесными, когда в ряд выстраивался десяток примусов или керосинок, десяток домашней работы столиков, посудных полочек при одном водопроводном кране; если была ванная комната, то к ней в квартирные часы пик выстраивались живые очереди… Трагикомическая эпопея «коммуналки» столь полно и разносторонне представлена классикой советской литературы, известной читателю, что социологические исследования, каких тогда не вели, оказывались практически ненужными. Кошмарный язык, посредством которого герои рассказов Зощенко обменивались как избыточной, так и необходимой информацией, казался некогда смешным – с сегодняшней временной дистанции непонятно, как могли не только жить, но и напряженно работать участники «сценок» Зощенко, Ильфа и Петрова, пьесы Катаева «Квадратура круга» и многих других.

Комнаты старых квартир оказывались слишком просторными по тогдашним представлениям, и их делили на «пеналы» фанерными перегородками, так что нередко высота получавшейся комнатки вдвое, а то и втрое превосходила ее ширину. Возникали нередко и вовсе странные помещения: глухие, без окон комнаты (бывшие гардеробные), комнаты в четыре или даже три квадратных метра (бывшие чуланы) или такие, как та, что описана Ю. В. Трифоновым в «Другой жизни», одной из поздних книг писателя.

«Комната на Шаболовке удивила: какая-то шестигранная, обрубок зала с потолком необычайной высоты, лепные амурчики беспощадно разрезаны по филейным частям. Одна ножка и крылышко осеняли шестигранную комнату, а другая ножка и ручонка, держащая лук, висели над коридором. Голов у амурчиков не было. Они приходились на перегородку…»

«Коммуналка» жила своей трудной жизнью, не упрощавшейся, разумеется, с появлением каждого нового ребенка (коридор, по которому разъезжал некогда автор, на трехколесном велосипеде, был не так уж длинен: квартиру в двухэтажном домике населяли всего четыре семьи, зато у приятеля в– соседнем семиэтажном доме, в квартире бывшего царского генерала, которую по привычке так и именовали генеральской, был коридорище, где мы могли устраивать велосипедные гонки), но рядом шла совсем иная, новая жизнь. Литература, кинематограф донесли до нашего времени прежде всего малосимпатичную фигуру нэпмана, рвача и спекулянта. Однако нэп – непростой период, в ходе которого успешно развивались многочисленные кооперативные товарищества, среди которых выделялся, к примеру, кооператив бывших политических ссыльных, в нелегкое время все еще значительной безработицы организовавший доходное производство кондитерских красителей и тому подобных нужных вещей. И вот в Ленинграде поднялся на набережной Невы у Кировского моста огромный жилой комплекс, до сих пор известный среди старых ленинградцев как Дом политкаторжан.

Авторы комплекса с очевидностью опирались на опыт, накопленный строителями относительно недорогих кооперативов страхового общества «Россия», но не только: развитию подверглись и принципы передового для своей эпохи английского «бординг-хауза». В пределах жилого комплекса, помимо небольших отдельных квартир оказались столовая (с талонами на питание по льготным ценам для членов кооператива), клуб с кинозалом, помещениями для кружков, солярий – огромная терраса на крыше с обегающим ее остекленным коридором, своего рода прогулочной улочкой, поднятой над городом. Подобные же попытки были предприняты и в других местах, но они так разительно выделялись на общем фоне, что получить широкого распространения не могли – для подлинно массового строительства такого типа безусловно не доставало средств.

К той же тенденции относятся смелые проекты некоторых «ведомственных» домов, строившихся учреждениями для своих сотрудников. Наибольшую известность среди частично осуществленных по таким проектам построек приобрел дом Наркомфина в Москве, спроектированный необычно мыслившим архитектором М. Я. Гинзбургом. Программа общественных помещений комплекса так и не была воплощена в жизнь, но попытка впустить прямой солнечный свет во внутренние (для большей экономии) коридоры всех пяти этажей через окна в кровле за счет остроумного размещения лестниц заняла законное место среди выдающихся архитектурных изобретений эпохи.

Средств в стране не хватало, они были остро нужны для начавшейся социалистической индустриализации, для обеспечения обороноспособности государства, развивавшегося во враждебном окружении, и вот талантливые молодые архитекторы начинают напряженный поиск способов решить головоломно трудную задачу: как наиболее дешевым путем добиться возможно максимального комфорта для наибольшего количества жильцов? Ответ, казавшийся его авторам самым верным, звучал: дом-коммуна. Если «коммуналка» была трагикомической пародией на общественную жизнь, то «дом-коммуна» должен был воплотить наиболее передовые идеи социалистического общежития. Коллективизм всегда и во всем понимался тогдашним архитектурным авангардом (Г. Вольфензоном, Д. Фридманом, Г. Кузьминым и многими другими) буквально. Вот что можно прочесть в типовом положении о доме-коммуне, характерном для середины 20-х годов, когда только Моссовет провел два всесоюзных конкурса на тему:

«1. Дом-коммуна организуется в целях обобществления быта трудящихся…

2. Обобществлению в доме-коммуне подлежат, в первую очередь, следующие отрасли домашнего быта: а) воспитание детей ясельного возраста; б) питание; в) стирка белья и удовлетворение части культурных запросов.

3. Планировка и застройка дома-коммуны должны предусматривать возможность коллективизировать и улучшать бытовые условия трудящихся. Для этого жилая ячейка должна быть рассчитана на одного и не больше чем на два человека. Жилая ячейка должна быть местом для сна, части отдыха и умственной работы. Для проведения всех остальных функций по бытовому обслуживанию населения дома-коммуны должны быть предусмотрены соответствующие помещения».

Вся затея была утопией дважды: социальной, потому что в ней совершенно игнорировались устойчивость человеческой психики и, в частности, относительной замкнутости семейной жизни; экономической, потому что планы строительства общественных комплексов домов-коммун реально нечем было подкрепить. Памятником эпохи остались выражение «жилая ячейка» (см. нашу иллюстрацию) и корпуса студенческого общежития, выстроенные в Москве на улице Орджоникидзе (ранее Донской проезд) по проекту И. С. Николаева. И все же, если отбросить крайности, в идеях молодых жизнестроителей содержалось что-то очень важное, иначе эти идеи, меняя форму, не возобновлялись бы снова и снова.

О первых советских жилых кварталах мы особо поговорим в последней главе книги. Здесь нам достаточно подчеркнуть, что естественным течением жизни два типа массового жилища выдвинулись на главенствующую позицию в советской архитектуре 30-х – начала 50-х годов. Во-первых, это «классический» жилой дом (строили в ту пору преимущественно ведомства), восходящий к известному нам образцу доходного дома, но с существенными поправками. Квартиры в этих домах проектировались небольшими (как правило, они или сразу становились, увы, коммунальными, или «доуплотнялись» позже), хотя инерция была велика, и на планах квартир очень часто можно прочесть «комната для домработницы». Действительно, вообразить «солидную» квартиру в домах, часто именовавшихся домами для специалистов, без домработницы до конца 50-х годов было трудно. И литература, и кино подтверждают это со всей определенностью, ведь очень долгое время городская жизнь, путь к образованию, квалификации, нередко признанной славе начинался для девушки из деревни, приехавшей в город в поисках счастья, именно с этой служебной роли.

И эти «капитальные» жилые дома строились с соблюдением максимального режима экономии: деревянные балки перекрытий, чаще всего дощатые полы, перегородки из бросовых материалов. Колдуя над чертежами, архитекторы вновь и вновь должны были отыскивать пути экономии – именно к этой довоенной поре относится работа над типовой жилой секцией многоэтажного дома. Сначала это «конструктивистский» дом без украшений, строгих, нередко изысканных форм в плане, силуэте, на фасаде. Потом, к сожалению, особенно в первые послевоенные годы, всеобщей стала мода на бесчисленные накладные украшения, башенки, балюстрады, за и под которыми скрывались «шикарные» подъезды, но все те же небольшие, часто неудобные, недостаточно светлые квартиры! Экономия теряла всякий смысл, поскольку многократно перекрывалась расходами на казавшийся остро необходимым «декор».

46. Жилой дом. Бурса, Турция. Начало XX века. Совмещенное изображение. План по первому этажу

Ускоренная урбанизация, резкое увеличение числа горожан к концу XIX века, повсеместно обострили жилищный кризис. «Выжать» максимум из каждого квадратного метра участка при минимальных затратах – с этой задачей столкнулись застройщики древних городов, сохранивших в неприкосновенности средневековую планировку. В отношении жилого дома подобная вынужденность породила взрыв изобретательства, проявленного не только профессиональными архитекторами, но и традиционными мастерами.

Изображенный на нашем рисунке трехэтажный дом характерен для всей юго-восточной Европы и Ближнего Востока. Дом, ориентированный на узкие проулки, приобретает сложную конфигурацию, его стены следуют границе участка везде, где это возможно без нарушения писаного закона или закона традиции. Правая, ломаная в плане стена не имеет окон (см. рис. 16), так как обращена к окнам соседнего здания. Узкая трапеция в левом углу (занятом туалетом) застроена только по первому этажу, чтобы не затенять другой, соседний дом.

А что же со вторым типом жилища? При стремительном росте новых индустриальных городов, при стремительном разрастании старых, индустрия которых переживала второе рождение, наиболее массовым типом жилища стал «барак»: длинное, иногда двух-, но чаще одноэтажное здание. По его оси был проложен длинный, темный коридор, начинавшийся от стены и коммунальной кухни, заканчивавшийся же коммунальным туалетом и умывальной. По обе стороны коридора шли двери в небольшие комнаты. По сути, перед нами простейший вариант общежития для семейных, прототипом же для него послужили издавна известные «рабочие казармы». В таких бараках, на тогдашней окраине Москвы, в Черкизове, жили семьи значительного числа одноклассников автора. Лишь когда для них началась взрослая жизнь, то есть с конца 50-х годов, начался великий процесс переселения в новые дома, а бараки исчезали один за другим. Уже будучи специалистом, я долго пытался убедить соответствующее начальство оставить хотя бы один барак как памятник трудной и героической эпохи. Безуспешно: ненависть людей к прошлому своему жилью была еще слишком остра.

47. К. Энн. Жилой комплекс Карл Маркс-Хоф. Вена. 1927 – 1930 годы. Фасад

Если фасады доходных домов выражали прежде всего стремление домовладельцев выразить индивидуальность, высокий статус (следовательно, и высокую плату) жильцов, то кооперативы, множащиеся в начале нашего века, ставят перед архитектором совершенно иную задачу. С одной стороны, следовало свести к минимуму, так сказать, непроизводительные расходы на внешний декор – члены-пайщики не имели на него средств; с другой – придать крупному жилому комплексу достаточную выразительность демократически организованного целого, ярко контрастирующего с обычной застройкой.

Эту задачу стремились разрешить и советские архитекторы, и их зарубежные коллеги, стремившиеся выйти навстречу ожиданиям нового заказчика – коллектива. Уже название венского жилого комплекса указывает со всей определенностью на классовую принадлежность кооперативного застройщика: этот жилой комплекс стал частью программы социал-демократической партии. Архитектор с очевидностью стремился преодолеть монотонную дробность фасада, испещренного одинаковыми окнами – за счет отступов, перепадов высот, укрупненных арочных проездов. Те же задачи стоят перед сегодняшними профессионалами, для которых, однако, понятие фасада утратило однозначный смысл, так как они работают сразу со всем объемно-пространственным решением жилого комплекса

Бараки – относительно солидные сооружения, хотя проектировавшие и строившие их люди верили, что «на пять – десять лет». Так и было наверное, когда бы не вынужденные расходы на оборону и ожидавшаяся, но не такой страшной, как оказалось, война. Главным же, ведущим типом жилища был все же иной, облегченного типа барак, обитатели которого создали Магнитку, Кузбасс, Турксиб, каналы, построили Комсомольск. Сегодня, выглядывая в окно третьего ли, тринадцатого ли этажа недавно построенного жилого дома, ворча (и справедливо) на монотонность вида, открывающегося из окна и недостаточную ухоженность земли внизу, во всяком случае не грех вспомнить, что этому предшествовало. «Время, вперед!» Валентина Катаева – одна из тех книг, что не позволят об этом забыть:

«Ребята сильно устали. Однако ничего не поделаешь.

С каждым может такое случиться.

Никто не ложился.

Пока Феня плакала, пока Ищенко хлопал ее по спине и расспрашивал, пока она суетливо вынимала из мешка гостинцы, пока умывалась и бегала вперевалку в сени, – ребята молча натаскали в барак тесу, гвоздей, электрической проводки.

Через час-два Ищенко отгородили.

Феня пока что завесила вход шалью…

Она торопилась к соседям – скорей, скорей! – извинялась, просила корыто, топила куб, бегала в кооператив, входила на цыпочках за загородку и переставляла вещи на столике, резала ниточкой мыло.

Она чувствовала себя так, как будто всю жизнь прожила на этой стройке, в этом бараке».

А что же происходило в это время с многоквартирным домом в других странах?

Во-первых, в европейских странах повсеместно, не без заметного влияния советских проектных идей, архитекторы разрабатывают систему кооперативного, относительно дешевого жилого комплекса с обслуживающими и клубными помещениями (венский пример – на нашей иллюстрации). Во-вторых, как и в СССР, развертывается решительный спор между теми, кто, как Ф. Л. Райт, о котором шла речь выше, верил в «одноэтажное счастье» (миллионы домиков на участках), и теми, кто вслед за Ле Корбюзье утверждал идею «лучезарного города», где высотные жилые «башни» омыты воздухом и солнечным светом. В странах Северной Европы продолжается неспешное развитие все той же «террасы» – улицы из блокированных домов (работа Я. Оуда на нашей иллюстрации). Повсеместно, наконец, – Ле Корбюзье и в этом сыграл значительную роль – ведется поиск по возможности дешевого строительного «конструктора», из деталей которого, при фабричном их изготовлении, можно было бы собирать жилые комплексы.

Вторая мировая война прервала всю эту работу, но в первые же послевоенные годы в связи с проблемой реконструкции городов после военных разрушений она возобновляется широким фронтом.

В нашей стране, понесшей наибольшие потери во время борьбы с фашизмом, вопрос стоимости и технологической простоты возведения жилищ приобрел, естественно, чрезвычайную остроту. Эта острота усугублялась еще и тем, что колоссальные человеческие потери и «человекоемкость» расширяющейся индустрии уменьшили число рабочих рук, которые можно было планово выделить для гражданского строительства. В этих условиях переход к индустриализации домостроительного производства, к типовому дому, собираемому на стройплощадке относительно небольшими бригадами, был исторически неизбежен. Как известно, этот переход был совершен, десятки миллионов людей впервые в жизни ощутили достоинства отдельной квартиры, и на первых порах на очевидные даже недостатки домов «первого поколения» не обращали внимания.

Не удивительно: люди испытали радость обновления быта (не без издержек – были безжалостно выброшены вещи, о которых сегодня так жалеют); довольно скоро от того, чтобы заглядывать к соседям «посмотреть телевизор», эту еще редкую новинку в середине 50-х годов, перешли к привычности собственного голубого экрана; от одинаковости «ковбоек», этих клетчатых рубашек в два цвета, и синих плащей перешли к разнообразию и многоцветью фасонов… Конечно, они и тогда ворчали по поводу отсутствия подоконников, низких потолков, высокой слышимости, отсутствия кладовых и крошечности передних, но все это еще было второстепенным в сравнении со сладким звучанием слова: наша квартира.

Архитекторам нелегко давался «язык» крупной индустрии, и в разработке домов «первого поколения» они уступили лидерство инженерам. Ведущим по объему продуктом так устроенного партнерства стали «пятиэтажки» из тонких панелей и девятиэтажные здания из тяжелых бетонных блоков – и. те и другие слишком хорошо известны, чтобы останавливаться на них особо. «Второе поколение» – это еще типовые дома, панельные, чаще девяти– и двенадцатиэтажные, превосходившие предшественников отнюдь не изяществом форм, а несколько более высоким уровнем комфорта. Немного приподнялись потолки, несколько выросла площадь коридоров, передних, кухонь, шире стали лестницы (люди, увы, умирают, но по лестницам «пятиэтажек» вынести гроб – целая проблема; люди обзаводятся мебелью, но внести мебель – головоломка). А вот «третье» поколение, вступившее в rtpaea с начала 70-х годов повсеместно, представляло собой уже значительный шаг вперед.