Текст книги "О нашем жилище"

Автор книги: Вячеслав Глазычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

К середине XIV века три типа западноевропейского жилища получают уже совершенно развитые формы. Это дом и двор городского подмастерья или зажиточного крестьянина, выстроенные, как правило, из кирпича (хижины бедноты не меняются совершенно – их облик дошел до нас в живописи, через непрестанно возобновляющуюся в новых формах сцену Рождества) в два этажа. Это дом мастера одного из ремесленных цехов или члена купеческой гильдии, почти всегда трехэтажный, с высоким чердаком, используемым как склад. Первый этаж всегда занят мастерской или лавкой; второй служит для приема гостей (кухня устраивалась на первом и иногда на втором этаже, имея прямую связь с погребом); третий – жилой, а балка с железным блоком, то есть простейший подъемник для грузов, ясно указывает на назначение огромного, иногда в два уровня, чердачного пространства. Наконец, это городской или чаще внегородской дом-замок.

Назвать такой замок семейным жилищем сложно. В самом деле, вот как описывает хозяйство графа Гастона де Фуа французский хронист XIV века Жан фруассар: «… Он избрал двенадцать наиболее способных своих вассалов, чтобы они следили за состоянием его финансов: двух на каждые два месяца, с тем чтобы один проверял другого. Он держал в кабинете денежные сундуки, откуда одаривал рыцарей, пажей и джентльменов, которые собирались в прихожей, и никто не уходил от него без подарка… Он был легко доступен и охотно вступал в разговор, будучи, впрочем, лаконичен в ответах и советах своих. Он держал постоянно четырех секретарей, писавших его письма и делавших копии, и каждый из них должен был быть под рукой, как только он выходил из опочивальни… Когда в полночь он выходил из своих покоев, чтобы проследовать на ужин, двенадцать слуг с факелами шли, освещая ему путь. Зал (столовой) был полон рыцарей и вассалов…» и т. п.

Очевидно, что и тогда, да и позже жизнь владельца замка была подчинена строгому ритуалу, исполнение которого было социальным правилом. Помимо семьи графа в «доме» постоянно пребывало не менее полутора – двух сотен человек.

Впрочем, необходимо иметь в виду, что и дома нарождавшейся буржуазии, будь то в Лондоне или Амстердаме, были в известном смысле уменьшенными подобиями баронских или графских замков. Дело не только в том, что буржуа стремились по возможности воспроизводить манеры, костюм, стиль поведения аристократов, хотя и это существенно. Следует помнить, что низкая цена труда и избыток рабочих рук на рынке труда и тогда, и много позже приводили к тому, что любой зажиточный дом был полон прислуги. О характере, о масштабе крупных городских жилищ в конце средневековья или в начале эпохи, которую принято называть Возрождением, нам повествуют не столько книги (только в XVII веке недворяне станут героями литературы, хотя «плутовской» роман, наполненный людьми из социальных низов, возникает столетием раньше), сколько живопись и в особенности сухие тексты документов. Так, в одном из контрактов на строительство лондонского дома в 1308 году можно прочесть:

«Симон из Кентербери, плотник, предстал перед мэром и олдерменами в следующую субботу после дня св. Мартина, во второй год правления короля Эдуарда, сына короля Эдуарда, и заявил, что он построит из собственных средств, «под ключ», для Уильяма из Хейнингтона, меховщика, до праздника Пасхи следующего года «зал и комнаты с трубой (камином), и кладовую между названными залом и комнатой; и «светлицу» (соллар) над комнатой и кладовой; а также «ориоль» (эркер, большое окно, сильно выдвинутое из плоскости стены) в конце зала, над высокой скамьей (помостом); и еще одну ступень с «ориолем» от уровня земли до дверей в названный зал; и два помещения, одно супротив другого, для погребов под залом; и нишу для водостока, с двумя трубами, ведущими в названный водосток; и одну конюшню… длиной, между названным залом и старой кухней, двенадцати футов шириной, с малой «светлицей» над каждым стойлом; и высокий чердак над названной «светлицей»; и с одного конца «светлицы» должна быть кухня с трубой; и еще должен быть устроен «ориоль» между названным залом и старой комнатой, шириной восемь футов… И названный Уильям из Хейнигтона заявил, что он обязался заплатить вышеупомянутому Симону за вышеперечисленные работы сумму в 9 фунтов 5 шиллингов 4 пенса, полсотни шкурок весенней куницы, мех на женский плащ и мех на платье для названного Симона…»

Было бы жаль сокращать выписку еще больше, ведь она весьма красноречива. Мы говорили о низкой цене даже квалифицированного труда, и действительно: вместе со стоимостью меха гонорар мастеру, его подмастерьям, плата за материал составили около 20 фунтов стерлингов. На 1308 год это была немалая сумма, эквивалентная целому стаду коров, но боевой рыцарский конь, к примеру, мог цениться и в два раза дороже. Из текста видно подтверждение и тому, что в строгом смысле строительство дома совершенно заново, на новом месте было делом нечастым – обычно речь идет о перестройке и расширении куда более древнего здания. Все из того же текста следует привычность распределения функций между разными помещениями, точность знания заказчиком того, что и в каких объемах ему нужно; заметны несомненная привычность использования довольно больших поверхностей остекления (пусть еще в мелкоячеистых переплетах), раз речь идет о двух больших эркерах, внимание к устройству кухонь и отводу воды. Но заметно также и отсутствие упоминания о ванной комнате – ее роль выполняла кухня, где для этой цели стояла огромная деревянная кадка.

37. Л. Брусиловский, Н. Матусевич, К. Пентешин, А. Товбин. Жилой дом. Сестрорецк. 1983 год. Планировочная схема

Понадобилось два десятилетия, чтобы советским архитекторам удалось сделать «гибкой» мощную строительную индустрию и научиться монтировать композицию многоэтажных домов из крупных сборных элементов. Оперируя ограниченным набором строительных деталей, наиболее творчески мыслящим проектировщикам удалось перейти от идеи типового дома к идее жилого комплекса, формируемого из набора так называемых блок-секций, соединяемых друг с другом в различных сочетаниях. В 70-е и особенно 80-е годы в Москве, Ленинграде, Минске, Киеве и других городах возникают жилые районы, каждый из которых обладает собственным характером. Стремление к рациональности и экономности решения объединяется теперь со всеобщим тяготением к разнообразию жилой среды, в результате всякий раз складывается специфический компромисс. В настоящее время интенсивно продолжается поиск таких «гибких» технологий, которые позволили бы каждый жилой комплекс собирать на основе индивидуального творческого решения. Трудность этой задачи проступает со всей ясностью, если учесть, что ежегодно в стране вводятся в строй более двух миллионов квартир

38. Н. Пальяра. «Деревушка». Салерно, Италия. 1969 – 1975 годы. Аксонометрия. Фрагмент Никола Пальяра – современный архитектор (родился в 1933 году), работающий преимущественно над жилыми и общественными сооружениями среднего размера. Для современного профессионала характерно одновременно глубокое изучение опыта предшественников (итальянец Пальяра называет учителями немца Беренса, австрийца Вагнера, шведа Асплунда) и обращение к древней архитектурной традиции античного Средиземноморья.

«Деревушка» представляет собой летний кооператив – компактный дачный поселок в миниатюре, квартиры которого расположены в один, два и три уровня. Этот «многоквартирный дом» относится к типу, известному под названием «хабитат» (обиталище), когда при относительно малых затратах удается достичь сложной индивидуальности целого. Это достигается за счет гибкого использования рельефа и благодаря сочетанию сблокированных жилых квартир и общественных помещений – магазинчиков, прачечных, гаражей, бассейнов. При богатстве композиции единство материала (большемерный «кирпич», резанный из местного известняка) придает всему сооружению монолитность и связанность с горным склоном, на котором расположилась уступами «деревушка»

В богатых бюргерских домах Западной Европы вплоть до середины XVI века господствовал тот же «стандарт»: тяжелая мебель – прежде всего сундуки, украшенные готической резьбой или позже изысканными росписями; занавешенные коврами каменные стены; остекленные окна с очень частыми решетками переплетов; серебряные или бронзовые небольшие зеркала; сначала факелы, затем масляные лампы и, наконец, свечи из русского и польского воска; замечательная по красоте майолика и металл парадной посуды на многочисленных полках. Поскольку слуги трактовались как живое «оборудование» дома, никому не приходило в голову их стесняться, и понятие об отдельности спальни показалось бы странным.

Так было в Западной Европе, где немногочисленное городское население тем не менее задавало тон всей жизни. В Северной и Восточной Европе структура жилого дома длительное время развивалась обособленно и иначе. И в скандинавских странах, и в Киевской Руси дерево остается практически единственным строительным материалом как для бедного крестьянского двора, так и для княжеских хором, хотя великокняжеские дворцы Стокгольма, Киева или Владимира бывали и каменными (во всяком случае по первому этажу). Дворы князей и бояр были часто огромными, занимая большие кварталы в кремлях и за пределами их стен, – это и не удивительно, ибо в них, как и в замках Запада, обреталось великое множество народа. Раскопки в Новгороде, этой боярской республике, сохранявшей до погрома, учиненного Иваном Грозным, немало черт далекой старины, показали огромность дворов и крепких ремесленников (усадьба иконописца Алексея Гре-чина показана на нашей иллюстрации).

Однако, чем ниже было социальное положение посадских людей, тем меньше были участки, тем уже переулки, тем теснее подступали друг к другу дома. Вплоть до крупномасштабной реконструкции российских городов, предпринятой в конце XVIII века, теснота в городе, окруженном безмерными просторами, была чрезвычайной, а урон от неотвратимо частых пожаров – грандиозным. Вот, скажем, сведения середины XVII века, приведенные в историческом сочинении Владимира Соловьева: «Пожары продолжали истреблять не только строения, но и людей: 27/VII (речь о 1754 г. – В. Г.) в Калуге был пожар, сгорело обывательских 1191 двор и ряды, причем погибло до 65 человек, потому что на 15 саженях стояло по 3 и по 4 двора на жилых подклетях, улицы были не шире 4, а переулки 2 сажен». Данные по другим городам свидетельствуют о том же, и только в тех случаях, когда город погружался в долгий период экономического упадка, он несколько разреживался за счет запустения. В чем же дело?

Как ни обидно, из-за тех же пожаров XV и даже XVI веков нашей истории до нашего времени дошло меньше документов, чем от бесконечно древней Месопотамии, где обожженная глина покрытых клинописью табличек оказалась вечной. К счастью, среди немногих других полностью уцелела «писцовая книга» – подробная опись владений небольшого города Торопца, материал которой относит нас к концу XV столетия. Листаем эту, на первый взгляд, скучную книгу:

«…двор Савостея Петрова да брата его Митки да Марьяна Иванова да Ивана да Оницыфора да Митьки да Петрока да Михалка да Юрки Гридиных детей да Васька Овдокимова из Порецкой волости…»

«А с мосту улицею к наместникову двору: двор Бонды Зеленого да брата его Степанова, а в нем живет дворник Иванко Федоров; двор Федка Климятина, а в нем дворник Иванка Спирид».

Современному читателю, не занимающемуся историей котя бы по-любительски, понять нехитрые эти записи, а их многие сотни, не так просто. В первой выписке упомянут двор на Большой улице, принадлежавший «детям боярским», т. е. торопецкой знати. Размеры двора не указаны, но даже если он был велик, перечислено столько самостоятельных владельцев (лишь они учитывались в описи), что в пределах двора творилось очевидное «столпотворение». Даже если многим из десяти дворовладельцев принадлежали не целые дома, а только части дома после раздела, то при наличии множества необходимых тогда служебных построек окажется, что все пространство, не занятое огородом «на задах», было застроено. Во второй выписке упомянутые «дворники» – это, разумеется, не. дворники в современном понимании, вооруженные метлой или лопатой; это – жильцы, занимающие избы или части изб двора по специальному контракту с владельцем.

Обнаруживается, что кажущаяся иногда чрезмерной просторность российского дореволюционного города за пределами капиталистического его центра представляет собой довольно позднее явление. Это продукт реконструкции городов, начатой губернаторами во время царствования Екатерины II.

Если говорить о городском посадском доме как таковом, то до самого конца XVII века мы повсюду встречаемся с типовым сооружением: это горница, возведенная над высоким «подклетом», служившим и складом для инвентаря, и своеобразным холодильником. Основу жилого дома, от самого бедного до самого богатого, составляла так называемая клеть, четырехугольный сруб, сложенный из шести-семи «венцов», на которые шли солидной толщины (в среднем до 30 сантиметров в диаметре) бревна. Обычно длина бревна 3 или 3,5 сажени, то есть до 7 метров, но попадались и крошечные, двухсаженные избушки, на фасаде которых было всего два «волоковых» (задвигавшихся задвижкой) окошка и одно дымовое – наверху, под самым коньком крыши. Дым от печи в «курной» избе выходил через это единственное отверстие, тогда как настоящие печи устраивались только в хоромах купцов и боярских палатах.

У зажиточных горожан жилые помещения (горницы – из самого слова явствует, что они располагались наверху, на втором этаже), поставленные на подклет, сенями были связаны с «повалушей», сооружением башенного типа в три-четыре яруса. Когда-то и складские помещения, и жилые размещались только на нижнем (но все же втором, над подклетом) этаже, а верхние служили для защиты, для «верхнего боя». С концом разрухи «смутного времени» верхний этаж повалуши был уже занят жилыми помещениями – «светлицами».

Разумеется, жилой дом не стоял один на участке и в тех редких случаях, когда весь двор был в руках одной неразделенной семьи: городская усадьба в значительной степени кормила себя сама, и потому на дворе были и хлев, и сеновал, и отдельные клети-амбары. Если на всем севере Европы, включая и русский север, двор тяготел к объединению под одной крышей (на наших иллюстрациях представлены такие дома, где жилая часть занимает менее трети постройки), то ближе к югу строевого дерева было меньше, крестьяне и посадский люд – беднее, украшающей дом резьбы – меньше, тесноты – больше.

В XVII веке бывшие ранее исключением каменные хоромы знатных и богатых горожан встречаются в России все чаще. Образец был задан боярством и купечеством Пскова и Новгорода, потерявших последние следы былой самостоятельности при Иване Грозном, – насильственно переселенные в Москву новгородцы и псковичи привезли с собой и моду на строительство каменных палат. В целом (наши иллюстрации это показывают вполне ясно) в каменных зданиях практически полностью возобновлялась традиционная планировка деревянных срубов, даже привычные размеры помещений не менялись сколько-нибудь существенно. Облик зданий, однако, изменился чрезвычайно, но об этом – далее: здесь же достаточно заметить, что и до петровских реформ русское жилище зажиточных горожан испытывало немалое влияние европейских образцов и, судя по завещаниям или описям имущества, все интенсивнее наполнялось предметами быта, изготовленными ближними и дальними соседями Руси. С другой стороны, и после преобразований начала XVIII века среднее, а тем более бедное жилище в городе и деревне все продолжает воспроизводить прежние формы. Более того, если сопоставить жилые дворы северных крестьян

XVII века с крестьянскими дворами нечерноземного центра России и тем более черноземных пространств Центра и Юга на конец XIX века, то вместо прогресса мы обнаружим скорее упадок. К тому же, как это ни странно на первый взгляд, заметных различий между домами беднейших горожан (мещан), так называемых государственных крестьян и крепостных крестьян найти не удается до самого конца крепостного права. После его формальной отмены положение на длительный период еще ухудшается – почему?

Здесь нет возможности вникать в содержание сложного исторического процесса: происходило поступательное обнищание большей части крестьянства, сопряженное с ним «отходничество» (обычно семья не могла справиться с податями и повинностями, не отсылая на заработки кормильцев в город) и непрерывность раздела двора и имущества между наследниками. Наконец, и помещики, и царская администрация в равной степени перекладывали заботу о больных, увечных, сиротах на односельчан – и родственников, и соседей. Почему-то широко распространено представление, будто «раньше» повсеместно существовала огромная патриархальная семья, но факты этому решительно противоречат. Большая, неделенная семья периодически возникает в тех условиях, когда нужно было устраиваться на необжитом месте, поднимать целину, корчевать и выжигать для этого лес, наконец, в опасных пограничных районах Северного Кавказа, Нижнего Поволжья, Сибири или Приамурья.

В других ситуациях, да и на тех же местах, но двадцать – тридцать лет спустя начинался неудержимый процесс «отпочкования» малых семей. Уже к концу XVIII века постройка весьма скромного двора обходилась в весьма крупную по тем временам сумму от 40 до 150 рублей. Тщательные сегодняшние исследования выводят на свет не предположения и домыслы, за которые некогда резко критиковал народников В. И. Ленин, а факты, факты, факты… И вот, скажем, в 1797 году крестьянин Лукьян Иванов (крепостной) за «умножением семейства», выделяя старшего сына Василия, дал ему в «надел» часть дворовой и «тяглой» (то есть пахотной, с которой платилась подать) земли, лошадь, корову, запас ржи, овса и соломы. На постройку двора отец передал ему 45 рублей и право на деньги, розданные им в долг в Петербурге в отхожем промысле. Спустя 10 лет, при выделе младшего сына Федора, Лукьян также обеспечил его дворовой и тягловой землей, лошадью, коровой, хозяйственным инвентарем, посудой, дал ему право на часть еще не собранного с полей урожая и вновь полностью сохранил за собой (и дочерьми) весь двор. В виде компенсации за жилище, которое сын должен был построить самостоятельно, он (наличных денег у Иванова-старшего уже не хватало) был освобожден навсегда от участия в уплате семейных долгов. Все это фиксировалось в документах, и из совокупности следует со всей очевидностью: реальных условий для развития жилища в пределах, как тогда говаривалось, «подлых сословий» – подлых значило «подлегающих» обложению податью, телесным наказаниям и пр. – в дореволюционной России не было. Во всяком случае, их не было для девяти человек из десяти.

В Западной Европе, столетием раньше вставшей на путь капиталистического развития, та же ситуация для самостоятельных домохозяев (о жителях наемных жилищ речь пойдет в следующей главе) начинает постепенно меняться к середине XVIII столетия. В Голландии и Англии нарождающаяся техническая интеллигенция, конторские служащие и прослойка наиболее квалифицированных рабочих начинают селиться в новых жилищах. Англичане по сей день называют этот тип «террасами», а по сути этот новый тип представляет собой не что иное, как прямое развитие «жилой улицы» готического города. Если плотно приставить один к другому узкие, чаще всего на одну лишь комнату по фасаду, но зато «длинные» в глубину дома, придать им однотипное оформление фасада и одну высоту в два или три этажа, а перед отдельным входом в каждый дом устроить крошечный садик, то это и будет классическая «терраса». Они целы и сегодня в большинстве британских городов – еще недавно казалось, что их снесут, чтобы расчистить место под строительство многоквартирных домов, однако деятельность молодых архитекторов и активное участие населения привели к сохранению и реконструкции «террас», соединяющих достоинства отдельного дома и экономичность многоквартирных.

Получив новое, «континентальное» наименование, «блокированный дом» приобрел в последние десятилетия огромную популярность, и теперь его строят уже заново в кварталах множества западноевропейских городов (в последнее время наши архитекторы все чаще используют этот тип жилища при работе в малых городах и реконструкции поселков). Разумеется, сегодняшняя «терраса» многим отличается от своего прототипа, в котором не было ни ванных комнат, ни туалетов, выносившихся в дворовые пристройки. Более того, архитекторы нашли возможным и доказали выгодность возрождения готической схемы дома, растянутого по вертикали; только нижний этаж занимает, как правило, не лавка и не мастерская (мастерские и гаражи чаще всего переносят в подвал), а почти самостоятельная квартира, предназначенная для взрослых сына или дочери, а иногда сдаваемая внаем. По сути, в один тип жилища удалось вместить признаки и старой «террасы», и так называемого особняка с флигелем.

39. Т. Андо. Жилой комплекс «Рокко». Кобэ, Япония. 1983 год. Разрез

Использование монолитного железобетона, особенно оправданное в регионах с высокой опасностью землетрясений, открывает безграничные художественные возможности перед авторами жилых комплексов – хабитатов. Благодаря этой технике возникла и все шире используется возможность застраивать территории, ранее считавшиеся непригодными для строительства.

«Вписываясь» в сильный рельеф, Тадао Андо, представляющий среднее поколение мастеров японской архитектуры (родился в 1941 году), «вторит» горному склону, увеличивая его зрительное богатство архитектурными формами. Одновременно (что хорошо видно на разрезе) строительство жилого комплекса укрепляет склон, ранее грозивший постоянными осыпями жилому району у его подножия.

Монолитный бетон – лишь одна из новейших технологий строительства современного жилья: кроме сборного строительства из тяжелых и легких элементов развивается техника подъема этажей мощными домкратами, когда дом растет сверху вниз, монтажа жилых комплексов из объемных блок-квартир и одновременно возвращение к строительству малоэтажных домов из традиционных материалов в сельской местности и в малых городах

Упоминание особняка с флигелем возбуждает немедленную ассоциацию с одной занятной историей, сыгравшей весьма примечательную роль в долгой эволюции односемейного дома. Разумеется, у коттеджа (от французского «кот» – хижина, убежище) было уже солидное прошлое, ибо он ведет свою родословную от капитального сельского жилища средневековья. Разумеется, и раньше были нередки случаи, когда архитектор или, как его чаще именовали, если речь шла об обыденном жилище, мастер-каменщик, строил дом для себя и семьи. Однако документированные случаи, когда архитектор-художник строил для себя дом по собственному проекту, до XVIII века относятся к числу исключений. Только о доме-мастерской, спроектированном для себя знаменитым Рубенсом, известно все, да он, к тому же, бережно сохраняется по сей день в родном его Антверпене. Впрочем, к тому времени, когда, вернувшись из странствий по Европе, Рубенс строит себе новый дом, он был богат, и возник скорее небольшой дворец, чем большой дом.

Совсем иначе обстояло дело, когда в последний год XVII века Джон Вэнбрю, сначала капитан британской армии и французский пленник, затем блистательный драматург, а в скором будущем один из крупнейших мастеров архитектуры XVIII столетия, получил у короля разрешение на строительство собственного дома. Вэнбрю был небогат, и для него весьма важным был один пункт этого документа: дом разрешили построить на участке, где страшный пожар 1666 года уничтожил дворец Уайтхолл, с использованием кирпича и камня, оставшихся на пожарище. Вэнбрю, и в дальнейшей своей архитектурной карьере всегда поступавший «не по правилам» (он создавал новые правила, на будущее, будучи одним из создателей пейзажного «английского» парка, автором «романтического» замка за сто лет до расцвета романтизма и пр.), нарушает их и при создании своего дома.

Участок был мал – всего 20x20 метров, и его следовало по тогдашним неписанным правилам застроить целиком, однако Вэнбрю оставляет по краям довольно широкие «поля», а в центре возводит маленькое здание, почти точно вписывающееся в куб (на нашей иллюстрации дом архитектора виден уже после его расширения в связи с женитьбой, когда к «кубику» были пристроены миниатюрные «крылья»). Дому, все по тем же неписанным правилам, надлежало быть массивной стеной, обращенной на улицу, а Вэнбрю создает сочную лоджию-аркаду перед входом, прочими деталями, хорошо видными на нашем рисунке, создавая впечатление маленького «палаццо». Наконец, ко всему прочему, новый домовладелец устраивает редкое по тем временам и во дворцах новшество – туалетную и ванную комнаты на втором этаже. Заметим, кстати, что первая настоящая ванная комната возникает, кажется, после римских времен в флорентийском древнем дворце Палаццо Веккио, когда замечательный художник и историк искусств Джорджо Вазари перестраивает его для герцога Козимо I Медичи в 1550-е годы. В Версальском дворце ванных комнат не было и в то время, когда дом Вэнбрю успел состариться.

Необычная форма, непривычный стиль постройки, казавшейся особенно маленькой на огромном тогда пустыре (дом, к сожалению, не сохранился, тогда как пустырь давно застроен), вызвали в Лондоне сенсацию. В подписи к рисунку приведен перевод стихотворения Джонатана Свифта по поводу дома «Вэна», как все именовали автора, но это было второе; здесь приведен перевод первого, написанного Свифтом тремя годами раньше:

«Строенье возрастало это

по мерке выдумки поэта.

Пролог – забор сооружал,

который разом окружал

всю сцену. Прежде, слово чести,

кусты густились в этом месте.

Снять занавес терзает зуд –

был погреб выкопан внизу.

Труд был тяжел, что спорить с фактом –

он под землей провел два акта,

Еще два акта (я состражду)

ушли: по комнате на каждый.

Столь преуспев, он, малой кровью,

как пятый акт возвысил кровлю.

А эпилог? – На помещенье

для… впрочем, я прошу прощенья.

Со всех сторон поэты мчат

глядеть, что выстроил собрат».

Стихи забавляли, публика тешилась, однако история скромного по размерам и стоимости «особняка», односемейного дома на участке подтвердила в дальнейшем прозорливость Джона Вэнбрю, создавшего жизнеспособный образец. Архитектура особняка или коттеджа отрабатывается уже почти триста лет. Казалось бы, все мыслимые композиционные возможности уже использованы, но творческое воображение архитектора, вступая в сложные отношения с финансовыми возможностями заказчика, порождало все новые компромиссные решения.

Естественно, что именно в Англии с середины прошлого века все большее число промышленников и банкиров осознает, что неимущим классам необходимо кое в чем уступить ради предотвращения социального взрыва. К. тому же весьма «кстати» приходится развитие железнодорожной сети, особенно пригородных линий. Города впервые получают возможность расползтись в пространстве. Земля за городской чертой значительно дешевле, и вот начинается длительная эпопея «жилища для рабочих» – недорогого коттеджа. Примеры приведены на иллюстрациях: используя как бы вынутые из «террас» фрагменты, архитекторы создают наиболее дешевый сдвоенный двухэтажный дом с общей центральной стеной. Между этим предельным образцом и богатой городской «виллой» простирается широчайший диапазон вариантов. В США с начала нашего века роль пригородных железных дорог берут на себя автомобильные дороги, и именно здесь возникает мифология «города широких просторов», автором которой был замечательный художник-архитектор Франк Ллойд Райт.

Райту лучше всего удавались виллы для достаточно богатых клиентов, словно по плечам креста расходившиеся в плане от единого центра, который Райт именовал «сердцем» дома, – от большого каменного очага. В этих утонченных композициях воскрес древний миф жилища, сросшийся с японским идеалом дома, не имеющего четко очерченной границы с живой природой снаружи. Однако Райт, Сын бедного провинциального пастора, всю свою долгую жизнь не оставляет страстной пропаганды в пользу своего идеала: каждой семье – собственный дом на участке обрабатываемой земли в 1 акр (0,4 гектара).

Жизнь жестоко подшутила над мечтателем: в послевоенные десятилетия утопия Райта была реализована, хотя и не для каждой семьи, и вот на сотни квадратных километров протянулся по Америке бесконечный «пригород». Лишь кое-где отдельные дома стоят на участках и в один, и в несколько акров; невидимые стены стоимости разделили обжитую полосу страны на зоны, где домики разной стоимости выглядят строго сообразно своей цене и раздвинуты на одинаковые, но в каждом месте обусловленные ценой расстояния. Монотонность, нестерпимая скука воплощенной (с поправками) утопии Райта проступает в равной степени и при взгляде с воздуха, и при движении по дорогам.

Проектируя для себя или для экстравагантного заказчика, архитекторы Европы создали и продолжают создавать все более изощренные комбинации форм, часть которых вошла в иллюстративный ряд книги. Многие из этих домов, честно говоря, гораздо более пригодны для пробуждения зависти соседей или восторга гостей, чем для повседневной жизни, и этим они парадоксальным образом возобновили принцип «представительного» жилища, некогда характерный для роскошных, но неуютных дворцов. В целом же, если говорить о подлинно массовом, демократическом жилище, то избежать повторяемости и скуки оказывается гораздо легче при сооружении «второго жилища» – дачных или садовых домиков, владельцы которых дают волю собственной фантазии. А вот основным, перспективным типом удобного, относительно недорогого и художественно совершенного жилища оказывается все же тот или иной вариант «террасы», жилой улицы, сблокированной из вплотную соседствующих зданий.

А что в России? С того момента, когда Петр I сменил домик на набережной Петроградской стороны, рубленный из бревен, но раскрашенный под кирпич, на уютные помещения малого дворца в Летнем саду новой столицы, начинается процесс адаптации, приживления западноевропейского (в первую очередь, голландского) дома к российским условиям. Не будем здесь говорить о дворцах знати, оставим ненадолго в стороне многочисленные попытки повсеместно внедрить в жизнь «образцовые», то есть типовые проекты жилищ для разных сословий. Из этих попыток не вышло, естественно, ничего: кроме привязанности к древнему типу жилого дома обитатели Петербурга, Москвы и иных городов в абсолютном большинстве не имели средств для воплощения государевых фантазий. О жилище крестьян и небогатых мещан мы уже рассуждали, но остался еще один предмет – дома небогатого дворянства как в обеих столицах, так и в имениях, разбросанных по всей стране от западных границ до Урала.