Текст книги "Русский транзит-2 (Образ зверя)"

Автор книги: Вячеслав Барковский

Соавторы: Евгений Покровский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц)

И вот брошенный на произвол судьбы Игорь Сергеевич должен был теперь в одиночку добиваться академства. Лишенный столь мощной поддержки в лице жены, прекрасно знавшей академическую кухню и входившей в нее с черной лестницы, в лице этой опытной интриганки, могущей влиять на самых неприступных, самых идейных и принципиальных товарищей через своего папочку, знавшего всю их подноготную, Игорь Сергеевич спешил теперь, не разбирая дороги, к заветной цели. Выставив вперед свои тонкие руки и с детской обидой на лице округлив ничего не видящие от слез глаза, он, то и дело спотыкаясь и падая, смертельно боялся навсегда опоздать к пиршеству жизни.

Только его секретарша Екатерина Сергеевна и могла в эти последние месяцы утешить Игоря Сергеевича. Увы, времена молоденьких аспирантш и соискательниц безвозвратно ушли.

А как было хорошо когда-то изображать из себя льва! Прежде, так сказать в великие и незабвенные времена, он всегда мог себе позволить запереться в директорском кабинете с какой-нибудь из подающих недежды сотрудниц, беззаветно влюбленных в науку и, естественно, в жреца этой науки. Там он по-барски угощал ее коньяком и конфетами, жаловался на проклятую заграницу, от которой ему отбоя нет: все приглашают и приглашают... Потом прозрачно намекал на вдруг возникшее у него ощущение единства душ и со смехом, словно в шутку, лез к ней под юбку, внимательно оценивая ответную реакцию.

В случае возмущенного отпора со стороны обольщаемой, он сначала все сводил к немного неудачной, но зато веселенькой шутке, так сказать, к невинной шалости, а потом, в течение всего каких-нибудь двух месяцев выводил щепетильную в межзвездное пространство – за ворота института с более чем сдержанной характеристикой и телефонными разговорами о полной профессиональной непригодности.

Сотрудницы, поверившие на кабинетном диванчике в единство душ, или, по крайней мере, только сделавшие вид, вскорости защищали свои работы на ученых советах и, в общем, совсем неплохо устраивались как на рабочем месте, так и в личной жизни, поскольку многие из молодых специалисток могли вдруг оказаться в первых рядах на получение ведомственной жилплощади, и это, безусловно, было хорошим подспорьем молодым семьям. Да, Игорь Сергеевич старался не забывать своих... Это случилось два года назад.

Как-то на одном из многочисленных институтских собраний он высмотрел русоволосую, крепкую девицу, страшно активную, бывшую в студенческие годы, вероятно, комсомольским вожаком.

Месяца два Игорь Сергеевич с интересом и благосклонностью приглядывался к этой самой Оксане Николаевне, прежде чем выдвинуть ее в профсоюзные лидеры. Старику хотелось, чтобы сия налитая пьянящей легкостью молодость и уверенная в себе красота находились как можно чаще рядом с ним... Нет, даже не так: он просто желал их всегда иметь при себе.

И он стал носить заграничные клетчатые пиджаки и делать романтические прически в салоне на Невском: седина была ему очень к лицу. Игорь Сергеевич теперь много шутил, мягко улыбался и говорил притчами.

Оксана смотрела на него своими блестящими черными глазами и смеялась, обнажая крупные жемчужины ровных, как с рекламной фотографии, зубов. Теперь они сидели в президиуме рядом, и он ощущал терпкий и пряный запах ее молодого тела.

Вела себя Оксана очень смело и независимо. И совсем не потому, что, как это обычно бывает, у нее где-то там, дома, в унылой коммуналке мог быть муж скажем, бледный и жалкий, не признанный никем художник или, того хуже,плаксивый графоман (у таких женщин мужья если и могли быть, то лишь в качестве недоразумения, так сказать, довесков, словно специально дарованных им судьбой, дабы немощь и тщета оттенила их блеск и великолепие),– а потому, что так уж она была устроена: законная дочь полей, холмов и синего неба, безоглядно парящая над миром и не сознающая себя...

Игорь Сергеевич готовился долго: загорал у себя на даче, зарабатывая новые родинки на дряблом пергаменте плеч, делал упражнения: приседал, треща, как валежником, суставами, лежа на спине, с одышкой крутил велосипед... Лицо его посвежело, живот, и без того вполне приличный для его возраста, перестал давить на нижние пуговицы сорочки.

Было лето, и в институте стояла тишина мертвого сезона. Как бы совершенно неожиданно для себя, после какой-то утомительной конференции Игорь Сергеевич увез Оксану Николаевну к себе на дачу только на часок и... отпустил хмыкнувшего шофера. Там он, расслабившись (жена была где-то на вольной охоте в Москве), начал играть в патриция, благородного, маститого и властного.

Оксана Николаевна искренне восторгалась красотами природы и шикарным директорским строением; сняв простенькие туфли, она бродила по траве, сверкая крепкими круглыми икрами, со смехом качалась в гамаке, а Игорь Сергеевич в это время пытался проглотить свой прыгающий кадык, так она была восхитительна, лениво лежащая с расстегнутой на шее пуговкой блузки, под которой тяжело таилась литая плоть...

Потом он провел ее в дом и поставил на стол яблоки и коньяк. Оксана все время заливисто смеялась и пила столько же, сколько пил сам Игорь Сергеевич. При этом она совсем не морщила носа и не кривлялась, мол, ой-ой, что вы, что вы, я не пью вина...

Игорь Сергеевич просто млел. Он был на вершине блаженства: вечер сулил ему неисчерпаемую радость. Как обычно, словно понарошку, он едва заметно начал осторожно приставать к Оксане, которая, казалось, этого даже не замечала.

Наконец, расслабившись, Игорь Сергеевич медоточиво сообщил Оксане Николаевне о только что возникшем у него пресловутом ощущении единения душ. Но Оксана только пожала плечами. Она сидела, мечтательно глядя куда-то вверх невидящими глазами, и странная едва уловимая улыбка нежно блуждала по ее губам. Сердце Игоря Сергеевича вдруг гулко и невыносимо тяжело застучало ему прямо в уши, мешая слушать где-то тут в густой неподвижной кроне не на шутку распалившегося соловья...

– Игорек, а женилки твоей хватит? – со смехом спросила Оксана Игоря Сергеевича, когда он, совсем потеряв рассудок, стал валить Оксаночку на мягкую кожу дивана, пытаясь погасить ее пылающие красным соком девичества губы своими синевато-желтыми, хищно и жадно вытянутыми. При этом трясущейся рукой он все время пытался нащупать потайные проходы в минных полях на переднем крае обороны Оксаны Николаевны.

И тут Игорь Сергеевич остыл. Навсегда остыл...

И после сего случая у него не то что на длительное время расстроилось ЭТО, а как-то вдруг сразу совсем перестало получаться с женщинами. Вообще перестало...

Даже с секретаршей Екатериной Алексеевной, которая при этом отчаянно жалела Игоря и говорила, что ей с ним и так, безо всего этого хорошо. Игорь Сергеевич прямо в голос матерился, а Екатерина Алексеевна, вдрызг измученная бесплотными (именно бесплотными, то есть вялыми) попытками, плакала, сидя у него в ногах.

О, как он был одинок и несчастен!

А эта Оксана ходила с гордо поднятой головой по институтским коридорам и с усмешкой смотрела ему прямо в глаза. Обычно, завидев ее в конце коридора, Игорь Сергеевич начинал позорно метаться и потом исчезал (прятался!) в каком-нибудь из кабинетов. И горе было Игорю Сергеевичу, если сия нахалка вдруг заходила в этот кабинет и от неожиданности начинала смеяться, с почти животным любопытством глядя на смертельно раненного льва, словно говорила: "Довольно, я видела твое смятение!"

Ах, он боялся ее, боялся и ничего с этим не мог уже поделать...

И вот все последнее время, робко поглядывая на академический Олимп, он только и утешался грядущим посвящением в боги. А теперь лопнула надежда на последнее в этой жизни утешение: он никогда уже не станет академиком...

Да, он подозревал, что груз или называемые отходы металлургического производства совсем не то, ну, или не совсем то. Что есть в этом деле двойное дно. Нет, неспроста ему всучили эту экспертизу да еще и намекнули, что от ее результатов зависит его будущее. Знали о его планах и надеждах... Ха-ха, будущее!!! Да какое будущее есть у старика?! Гроб, мрамор надгробия, золото лжи "Дорогому товарищу и другу" по трауру лент от недоброжелателей, потирающих ладони на веселой пирушке по поводу его безвременной кончины...

Итак, с завтрашнего дня всем уже будет известно, что экспертизы и экспертные заключения, которые всеми правдами и неправдами провели сотрудники его института, липовые.

Боже мой, да ведь двое из экспертов уже на том свете: второй скончался сегодня вечером в больнице. Они тоже, как и этот Юрьев, тоже указывали ему на какие-то странности, а он только отмахивался и гнал: давай, давай скорей зеленую улицу!..

И вот теперь, похоже, его очередь: этот самый Крестовский говорил об этом прямо. Но зачем им нужен я, старик, интересы которого лежат исключительно в научной области? Мне ведь и денег-то больших не надо: у меня все есть, кроме, кроме...

Игорь Сергеевич наконец вставил в тапочки свои узловатые ступни с неудержимо растущими от суставов больших пальцев костными наростами – результат ношения модной обуви в последние годы – и вышел из спальни.

В гостиной он вытащил из бара бутылку коньяка и стал нетерпеливо срывать пробку. Он так торопился, что даже не воспользовался ножом, чтобы вытащить полиэтиленовую пробку, а попробовал сделать это зубами и обломил передний зуб один из последних собственных, а не благоприобретенных.

– А, черт! – взвыл он от обиды и, уже ломая ногти, вырвал-таки ненавистную пробку из бутылки, беспрерывно матерясь.

Только проглотив целый стакан коньяка, он немного успокоился, вошел в ванную комнату и стал набирать воду в дорогую импортную лохань, покрытую изумрудной эмалью.

Игорь Сергеевич помнил Колю Самсонова, когда тот был еще подростком и его дядя, крупный театральный деятель того времени, брал его с собой на охоту в компании генералов и партийных товарищей. Игорь Сергеевич по настоятельной рекомендации жены ездил на охоту вместе с тестем, матерым охотником, выпивохой и матерщинником.

Коля Самсонов был кротким и улыбчивым пареньком, и, внутренне съеживаясь в компании "зубров" из смольнинских кабинетов, Игорь Сергеевич искренне симпатизировал ему, как березке среди горных хребтов, ища отдохновения в простом, по-сиротски общении.

С детских лет Коля отлично стрелял и играл в бильярд, что делало его всегда желанным гостем на генеральских сафари. Старшие товарищи охотно учили его жизни, предоставляя тысячи возможностей в считанные годы взлететь на вершину жизненного успеха и благополучия. Все двери были для него открыты.

Но Коля выбрал физфак университета и скромно проучился в нем от звонка до звонка, мягко, но решительно отвергая все предложения возглавить тот или иной участок идеологическо-воспитательной работы по месту учебы.

Потом Коля Самсонов куда-то пропал и выплыл на свет Божий, нет, скорее въехал на белом коне уже после перестройки и опереточных революций крупным российским бизнесменом.

Игорю Сергеевичу, в общем-то, было понятно, как этот тюха смог пробиться... Конечно, у него были давнишние крепкие связи с сильными мира сего.

Именно Коля, Николай Алексеевич Самсонов – он и только он – мог сделать ныне из Игоря Сергеевича академика, и не через Академию наук, а покруче: через самый верх – от самых рубиновых звезд и мраморных залов, куда он был вхож и где имел влияние и право жать руку САМОМУ...

И вот Игорь Сергеевич не выполнил просьбы Самсонова. И даже не Самсонова лично, а его помощника, референта, который оказался в курсе всех его, Игоря Сергеевича, академических дел. Что ж, наверное, для Коли Самсонова этот вопрос избрания в Академию был действительно пустяком, мелочью...

Игорь Сергеевич взглянул на себя в зеркало: с той стороны на него смотрел старик с розово-воспаленными белками (даже, пожалуй, желтками!) глаз и безвольно шевелящимися губами. Образовавшаяся на переднем фланге холеного, но безвозвратно увядшего лица брешь каким-то неуловимым образом переводила Игоря Сергеевича из благородных патрициев в жалкие плебеи.

"Промчались годы, страсти улеглись, и высоко..." невольно вспомнилось ему перед зеркалом и почему-то захотелось побриться.

Он взял в руки опасную бритву с платиновым лезвием – подарок тестя на свадьбу – ив задумчивости налил себе еще полстакана коньяка.

– Сегодня – это сегодня... А завтра – когда оно еще будет! – произнес Игорь Сергеевич и, сбросив с себя пижаму, с улыбкой, кряхтя, погрузился в горячую воду.

Рядом на табурете стояла недопитая бутылка со стаканом, за которым лежала бритва.

Игорь Сергеевич подумал о жене: а хорошо было бы сейчас же спокойно и расчетливо подойти к ней, спящей, и быстро перерезать ту изношенную и дурно пахнущую трубу, по-мужичьи издающую это бульканье и хрип!

Игорь Сергеевич вылил в стакан остатки коньяка и, не ощутив его крепости, выпил. Потом неуверенными пальцами взял бритву и поднес ее к глазам. Он с удивлением смотрел на этот бесстрастный и безъязыкий кусочек остро наточенного металла, стоящий при определенных обстоятельствах целой жизни, кусочек, который в настоящий момент был гораздо существенней, чем сам Игорь Сергеевич со всей его чудесной биографией и сложной психологией, потому что был по-настоящему бессмертен.

Хитро улыбаясь, Игорь Сергеевич поднес лезвие бритвы к запястью и скользнул им по руке. Получилось что-то вроде царапины, кровь из которой сразу же смыла вода.

"А ведь они думают, что скрутили меня, что я уже, как мертвец, никуда не гожусь. Это даже хорошо! Пусть думают; я их опережу. Тут самое главное опередить их! Ах, с каким удовольствием я буду смотреть на их испуганные лица, как я им буду улюлюкать – уже ОТТУДА, с высунутым языком. И та тварь, что в моей постели теперь надрывает воздух, как она будет визжать, когда увидит ЭТО!!!"

Игорь Сергеевич погрузил обе руки под воду и со злорадной ухмылкой, зажмурившись, с нажимом полоснул запястье сжатой в кулак руки. "Надо платить! А вы как думали?"

Он даже не почувствовал боли, просто – облегчение, что вот, наконец, и его хватило на поступок. Игорь Сергеевич улыбнулся, глядя, как быстро прозрачная вода густо окрашивается в цвет его, может быть, единственной победы...

Легкий холод поднимал Игоря Сергеевича все выше и выше над миром; вот уже и Олимп с этими плешивыми и завистливыми богами остался где-то далеко внизу... Ему было страшно пошевелиться: больше всего на свете он боялся теперь потерять эту сладостную невесомость избавления...

Дверь в ванную резко распахнулась. На пороге стоял Марсель, сжимая в руке пистолет с глушителем, а из ванны на него отрешенно смотрел стеклянными глазами щербато улыбающийся мраморный патриций...

– Петя, надо что-то делать, и сейчас же,-говорил Юрьев.-Я боюсь за Игоря. Ведь теперь, когда у них сорвалось дело с грузом, они могут решить избавиться от парня.

– Да. Но тут есть еще кое-что кроме аферы с грузом, что надо иметь в виду. Скажи, а где официально работает этот Леонид Михайлович?

– Не знаю.

– Это плохо: больниц-то в городе много Пока все объедешь, столько времени уйдет...

Счастливчик вел свой автомобиль по пустынным улицам с черепашьей скоростью: он думал. На заднем сидении, свернувшись калачиком, спал Максим. Они бесцельно кружили по проспектам и переулкам Петроградской стороны, над которой уже стояло питерское предрассветное небо – серое и безжизненное.

– Слушай, Толя, а в какой больнице тебе хотели вкатать укольчик для психов?

Юрьев назвал адрес, и Петенька сказал:

– Давай-ка туда. Все может быть... Уж больно их методы лечения травм и сотрясений меня смущают. И потом, надо ведь с какой-то из больниц начинать.

Счастливчик переключил скорость и стал выжимать газ. Машина, прокашлявшись орудийной канонадой и перебудив половину квартала, понеслась вперед, подпрыгивая и невольно внушая почтение к ушедшим в прошлое совнархозам, когда-то с детской прямотой выдававшим на-гора продукцию с десятикратным запасом прочности.

"Лимузин" катил по широкому проспекту в сторону белых пароходов, равнодушно закрывших серенькое окно в Европу от жадно-завистливых глаз многосумчатых отпускников и командированных своими многопалубными надстройками, напичканными блеском и мишурой шикарной жизни.

Миновав медного вождя мирового пролетариата, скромно голосующего среди зеленых насаждений за железной оградой перед травмпунктом, они свернули направо, проехали квартал, потом свернули еще раз.

Когда Петенька выруливал к мрачным больничным корпусам из красного кирпича, занимавшим почти два квартала, Юрьев вдруг привстал, глядя куда-то в полусумрак. Ночь кончилась, но день еще робко стоял на пороге, словно ожидая чьей-то команды и не смея , наступить.

– Эй, парень, просыпайся. Ну же! Смотри, это та машина, о которой ты мне говорил? – Юрьев обернулся к Максиму.

Максим едва успел протереть глаза, а Юрьев с Петенькой уже вышли из автомобиля

– Похожа на ту. Может, и та...

– Теперь, Толя, покажи, куда тебя привезли позавчера после встречи с Вовой и Витей.

– Не знаю. Помню только, как выходил отсюда через приемный покой...

– Ага, значит, это была дежурная смена. Давайте пройдем туда. Так, Максим, держи дядю с того края, я с этого... А ты. Юрьев, будешь изображать угодившего под колеса бомжа. Все, вперед! Эй, пушку-то свою в машине оставьте.

Максим вернулся к машине и стал прятать помповик под старые чехлы. Потом он в нерешительности остановился и сказал:

– А может, лучше возьмем с собой? Нас ведь там обыскивать не будут.

– Верно,– поддержал подростка Юрьев.– Эти Колины ребята, если-только кто-нибудь из них сейчас там, способны на все. Возьмем, от греха подальше. Так, Максим, отдай Петру пушку. Вот тебе, Петенька, патрон: один остался, и в пушке три. Всего четыре. А ты, парень, отдай мне "шокер" и бери пистолет. Вот,-он вытащил из-за пояса пистолет и передал его Максиму.

– Что у тебя, Толя, в кармане, какой такой гостинец? – спросил Счастливчик.

– А что, заметно? Да парень у Николая Алексеевича на всякий случай из арсенала "лимончик" прихватил, вот я его и таскаю – от греха подальше...

В это время Петя возился с помповиком, не зная, куда в окрестностях своего мускулистого торса его пристроить,– всюду выходили углы, а он был в одной рубашке.

– Дайте мне,– сказал Максим.– Я его под пиджаком спрячу.

Счастливчик поменялся с подростком оружием и сунул пистолет за ремень у себя на животе. Некоторое время он задумчиво смотрел на выглядывавшую из-за пояса массивную ручку и затем, вытащив из-под ремня рубаху, прикрыл оружие.

– Даже прилично получилось,– сказал он.

– Суньте пистолет сзади за ремень. Вы что, американских детективов не видели? – спросил Максим.– Там пушку на спине прячут.

– Так то в Америке, паря, какие-нибудь Джеймсы Бонды. А наши майоры Пронины пушки на боку носят или, как я, на пупке. А на пояснице – у нас климат не позволяет: того и гляди радикулит скрутит. Все, пошли. Ну, Юрьев, ты хотя бы постонал для приличия.

В медсестре, которая провела их в кабинет, Юрьев узнал ту самую, которая по доброте душевной собиралась прошлой ночью, следуя рекомендации дежурного врача, всадить ему в задницу смирительный укольчик всеобщего паралитического действия.

– Вы опять к нам? – спросила она, острым глазом выделив Юрьева из возбужденно суетящейся компании доброхотов.– Ну, что на этот раз? Мне ведь тогда из-за вашего бегства от доктора здорово попало. Если он вас сейчас увидит, не ждите хорошего отношения! – И она погрозила Юрьеву пальцем.

– Девушка, что вы такое говорите' – деланно возмутился Петенька.– Человек лежал на дороге в полном одиночестве. Возможно, по нему проехалась колонна автобусов с детьми, едущими на свидание с веселым пионерским летом, или тяжелые грузовики с личным составом шестнадцатой пехотной дивизии имени Александра Македонского, тайно телекинезируемой совместными волевыми усилиями Чумака и Кашпировского в район приземления летающих тарелок для решительной схватки с внеземным агрессором... Но ведь мы с вами бывшие советские люди, ведь так, девушка? – продолжал Петенька, видя, что медсестра улыбается.– Мы ведь поможем этому несчастному бедолаге, по бессмертной душе которого жестоко проехали шипованные колеса судьбы?.. А Леонид Михайлович сегодня дежурит?

Медсестра, продолжая смеяться, утвердительно кивнула и вдруг осеклась.

– Какой Леонид Михайлович? – спровила она, забегав глазами по сторонам и отворачивая лицо к окну.

– Да мой знакомый хирург. Он у вас работает. Вот, увидел его ВМW во дворе, ну, думаю, Леня на срочной операции. Правильно?

– Я ничего не знаю. Я его сегодня не видела. Ну давайте, кладите потерпевшего сюда...

Девушка,-сказал Юрьев, садясь на кушетку,– помните, я вам прошлой ночью говорил, что у меня пропал сын и я его ищу, ну, помните?

– Ничего я не помню.

– Нет, помните. Так вот, его куда-то увез этот ваш Леонид Михайлович, и я сейчас обязательно найду его. Скажите мне, где он, в каком корпусе? В хирургии?

Медсестра бросилась к двери, но Петенька мгновенно преградил ей путь и равнодушно скрестил на груди руки.

– Я ничего не знаю! – закричала медсестра–Уходите отсюда! Я сейчас на помощь позову!

– Зови, милая.-Спокойно сказал Петенька.– Нам как раз твой напарник нужен. Хочу спросить, где его научили нормальным людям прописывать такие веселенькие укольчики, который он назначил моему другу. И зря вы не хотите сказать нам правду. Дельце-то сие с запашком. Думаю, если вы будете продолжать молчать, следователь и против вас, как пособницы, уже завтра начнет шить, ну, в общем, сами знаете, что...

– Я ничего не знаю, ничего не знаю, ничего...-вдруг зашлась в истерике медсестра.

– Что вы тут делаете?! Наталья, это что такое?! Почему эти люди здесь?! грозно кричал стремительно вошедший в кабинет доктор.

– Вот,– плача жаловалась медсестра,– обманом проникли сюда и хулиганят...

– Вон отсюда! – торжественно сотрясаясь всем телом, еще более грозно изрек доктор, тот самый, который собирался лечить Юрьева прошлой ночью квадратно-гнездовым методом.– Тут больница, а не кабак!

– Послушайте, доктор,– с некоторым вызовом произнес Юрьев,– мне от вас ничего не надо, только скажите, где, в каком корпусе сейчас находится Леонид Михайлович и, если можете, проведите нас к нему.

– Что?! Они еще что-то требуют!

– Не требуют, милостивый государь,– вступил в пререкания Петенька,– а просят. У этого человека ваш Леонид Михайлович увез сына, и, естественно, ему,Петенька указал пальцем на Юрьева,– хотелось бы узнать, зачем уважаемый Леонид Михайлович это сделал, ну и, конечно же, вернуть сыночка домой. Кстати, любезный доктор, у вас есть дети?

– Это не имеет значения. Убирайтесь отсюда. Ничего я вам не скажу! Тоже выдумали: шастать по ночам с какой-то бредятиной в мозгах...

Доктор был крепкий парень. Пожалуй, даже слишком. Коротко остриженная голова тридцати-тридцатипятилетнего мужчины с сицилийским темпераментом сидела на толстой и мускулистой, как у борца вольного стиля, шее. Волосатые руки были грубы, а плечи настолько широки, что невольно возникал вопрос: а не коновал ли он? С такими физическими данными можно было в одиночку прооперировать и слона.

И этот доктор знал себе цену. Уверенной походкой, которой неведомы сомнения и страх, он подошел к Юрьеву и, схватив его своей левой с мгновенно налившимися тяжелой ртутью венами рукой за грудки, с легкостью отшвырнул к двери, словно замызганный халат после последней, утомительной операции перед летним отпуском в компании с какой-нибудь белокурой простушкой.

– Но-но, милейший, полегче! – восхищенный броском врача-атлета, сказал Петенька... и тут же, получив крепкий удар в скулу, с грохотом сел на пол.

– Да я тебе сейчас голову оторву! – с угрозой прошипел зло улыбающийся доктор и, приподняв Петеньку за грудки, собрался ударить его еще раз, чтобы уж наверняка успокоить того минут на двадцать, вероятно, справедливо видя в крепком и невозмутимо наглом очкарике своего основного на данный момент оппонента.

– Оставь его, Айболит!

Доктор обернулся и недоуменно посмотрел на подростка, в руках которого, как сторублевка в руках виртуозного Акопяна, вдруг буквально из воздуха возникла здоровенная пушка.

– Ты что, мальчик? – сказал доктор и, оставляя контуженного Петеньку на полу, двинулся на Максима, показывая ему свои голые руки.

– Стой, Айболит, стой на месте, иначе...

– Ну-ну, сынок, разве ты хочешь проковырять в дяде докторе дырку? – говорил он, медленно идя на Максима и уже понимая, что тот не выстрелит, побоится.

– И не одну! – сказал Юрьев и вонзил усы "шокера" в бычью шею Айболита.

Раздался хлопок, и доктора тут же, словно взрывной волной, бросило лицом вниз – прямо на стол с бинтами, склянками и медицинским инструментарием. Медсестра пронзительно взвизгнула от страха, как обезьянка Чичи, полагая что доброму доктору пришел конец...

– Кира, вставай,– теребил за плечо резко всхрапывавшую Киру Мироновну Марсель.

– Что?! Что такое?! Марсель, ты с ума сошел, зачем ты здесь, что ты здесь делаешь? – жена Игоря Сергеевича испуганно вращала глазами, озираясь по сторонам и тыльной стороной ладони вытирая с губ выражение безмятежной глупости, которое посещает во сне иные, отягченные сознанием собственной исключительности, головы.– А где Игорь? Куда он делся?

– В ванной.

– Что он там делает?

– Уже ничего.

– Что ты с ним сделал, ну, говори? Что?

– Ничего, успокойся. Он все сам сделал. Так что, слава Богу, обошлись без ритуального жертвенника. Ну, что ты на меня смотришь? Ты же этого сама хотела. Твой козлик перерезал себе вены. Не ори, а то весь дом разбудишь!

– Нет, это ты его. Я знаю! Ты убил его!

– Тебе жаль этого импотента? Кира, я тебя не понимаю. Да не вопи ты. Иди сама полюбуйся. Лежит там в собственном соку и улыбается сам себе в зеркальный потолок. Кстати, не ты ли ему зуб выбила? Одного не хватает... Похоже, кто-то ему доложил о грузе. Иначе с чего бы ему себе кровя пускать, да еще на пороге новой жизни, ведь с академством его ничего пока не известно? Ты ему ничего не говорила?

– Он сам вскрыл себе вены?

– Сам, выходит. А ты говорила – слизняк, тряпка... Ну все, мне теперь надо в больницу: если уж этот Юрьев смог вырваться от ментов и узнать о начинке контейнеров, то вполне, вполне мог пронюхать и о хозяине.-Это Марсель говорил уже себе, а не с завываниями всхлипывавшей вдове, которая, умирая от тяжести свалившегося на нее факта, однако судорожно пыталась перед трюмо навести хоть какой-нибудь порядок в развалинах былой красоты, вдруг оказавшихся вне спасительного прикрытия ланкомовской бутафории под безжалостным огнем хрустальной люстры.

– Не оставляй меня, слышишь? Хоть пять минут посиди со мной, иначе я тут сойду с ума... Там, в гостиной, в баре должен быть коньяк; принеси мне. Как нет?

– Коньяк он выпил – в ванной пустая бутылка стоит. Да не трясись ты так. Лучше выпей водки. Ты дала команду в порт по поводу контейнеров? Молодец! Ну, я пошел, а ты вызывай "скорую" и оформляй тут все...

– Ну и кабан! Ну и Голиаф! – восхищенно сказал Петя Счастливчик, с интересом разглядывая на полу нешевелящегося доктора, как ценный экспонат редчайшей формы жизни из недр краеведческого музея.– Вот это экземплярчик! Представляешь, Толя, ведь и он, мазурик, давал когда-то клятву Гиппократа! Вот это Айболит, вот это я понимаю: без лишних разговоров – прямо в зубы. Ему бы дантистом быть: работал бы и без анестезии.

– Петя, сейчас он придет в себя и сразу покажет тебе все, на что способен. Вяжи его.

Руки что-то невнятно бормочущего Айболита связали его же кожаным ремнем. Счастливчик взял со стола графин и обильно полил живой водой крутую голову поверженного Голиафа. Тот застонал и открыл свои блеска никелированной операционной глаза.

– Милейший, я и мои товарищи хотим знать, где в настоящий момент находится любезный Леонид Михайлович, в каком корпусе ваш коллега соизволяет ныне пребывать и, главное, какие такие врачебные подвиги вершит он этой ночью? спокойным голосом говорил Петенька, стараясь допросу с пристрастием придать доверительный тон исповеди.– У него наш мальчик; мы только заберем его и сразу же покинем это гуманное учреждение. Ни вас, ни вашего коллегу трогать мы не собираемся. Поймите, мы только хотим вернуть себе наше. Ну как, мой вопрос ясен?

Голиаф, совсем по-детски моргая своими маленькими глазками, смотрел на Петю Счастливчика, явно не сознавая, где он, что он и почему он... Наконец подсознание доктора вернуло его пошатнувшемуся сознанию смысл последней перед электрическим ударом картины, и, угрожающе зарычав, он попробовал рывком освободиться от пут.

– Зачем же вы так напрягаетесь? Когда будет надо, мы вас и сами развяжем. Ну так где же наш Леонид Михайлович? – продолжал Петенька.

С мучительным скрипом покрутив могучими плечами и оставив бесплотные попытки разорвать на запястьях собственный кожаный ремень. Голиаф, иронически качая головой, посмотрел сначала на поблескивающего "велосипедами" Счастливчика, потом на Юрьева, на всякий случай сжимавшего в кармане американскую электрическую игрушку, и, даже не взглянув на стоявшего у окна с ружьем в руках Максима, сказал:

– Ладно, вам, козлы, теперь уже ничего не поможет! Сами виноваты...

– О, это уже теплее! Я слышу знакомую лексику: нам опять угрожают, значит, мы на правильном пути! – сказал Петенька.

– Что его спрашивать? Давайте я пробегусь по двору и посмотрю, в каком из корпусов горит свет. Он наверняка там,– предложил Максим.

– Верно, парень,– сказал Петенька.– Действуй.

Спрятав ружье под широкий Петенькин пиджак, рукава которого были закатаны до локтей, Максим исчез за дверью. Юрьев сел на клеенчатый диванчик рядом с пустой каталкой, покрытой свежей простыней, и решил немного вздремнуть, пока подросток сделает свой обход. Петенька пытался продолжить душеспасительную беседу с Голиафом, но тот мрачно отмалчивался, зловеще играя желваками на багровом от гнева лице.

Юрьев в белых паруси новых брюках и в майке навыпуск, крепко держа за руку сына, шел вдоль залитого ослепительным светом пирса, в который мерно ударяли бледно-изумрудные волны.

Странно, но только сегодня никто за ними не гнался и не угрожал им. Этих страшных и упорных ребят с ножами вдруг не стало: то ли они выдохлись, то ли совсем исчезли. Вокруг было тихо.

Юрьев вспомнил, что еще совсем недавно мучительно искал Игоря, подвергаясь смертельному риску, и никак не мог понять, как это вдруг он нашелся? Не желая, однако, вновь потерять сына. Юрьев, как клещами, сжимал его ладонь своей.

Игорь рассказывал отцу о чем-то увлекательном, размахивая при этом свободной рукой, но Юрьев не мог разобрать слов, да ему это было и не нужно. Он только улыбался и кивал головой.