Текст книги "Директор департамента"

Автор книги: Владлен Качанов

8

МЕСТО ЛИНКОЛЬНА в свидетельском боксе занял очередной иммигрант. Пышный парик не мог скрыть высокий лоб мудреца,

– Ваше имя?

– Жан-Жак Руссо.

Перед комиссией стоял один из величайших мыслителей XVIII века, прославленный писатель, автор знаменитых трактатов по вопросам общественной жизни, культуры и воспитания,

– Мистер Руссо, – приступил к допросу председатель. – Наша комиссия ознакомилась с материалами по вашему делу. Они говорят не в вашу пользу.

Руссо сделал протестующий жест рукой.

– Ах вы хотите знать, что это за материалы? Ну что ж, это ваше законное право. Могу сказать, что мы обнаружили предназначенное вам посвящение известного мятежника Максимилиана Робеспьера. В нем имеется следующая красноречивая фраза: «Я остаюсь постоянно верным вдохновениям, которые я черпал в твоих сочинениях». Как говорится, скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты.

Макслотер умолк, ожидая реакции иммигранта. Но тот не высказывал желания возражать.

– Короче говоря, – подвел итог председатель, – у нас сложилось мнение, что вы используете свой литературный талант для возбуждения ненависти к существующему строю. Можете ли вы опровергнуть это мнение?

– Разве не принадлежат все выгоды общества одним лишь могущественным и богатым? – отвечал Руссо. – Разве не им одним достаются все доходные места, все преимущества и льготы от податей? Разве знатный человек не остается почти – всегда безнаказанным?

Председатель стукнул по столу увесистым молотком, но иммигрант, будто не заметив этого красноречивого проявления эмоций, продолжал:

– Как несходно с этим положение бедняка! Чем больше человечество должает ему, тем меньше оно дает ему прав. Перед ним заперты все двери, даже тогда, когда он имеет право отворить их; и если он просит иногда справедливости, то это стоит ему большего труда, чем если бы кто другой добивался себе милости.

– Послушайте, Жан, – нетерпеливо перебил его Макслотер. – Отвечайте только на мой вопрос и не произносите пропагандистских речей. О каком неравенстве вы говорите? Почитайте лучше конституцию Соединенных Штатов, и вы поймете, что у нас давно осуществлено полное равноправие. Каждый нищий вправе стать миллионером. Мы дали миру образец общества, основанного на частной собственности и личной инициативе.

Руссо бросил снисходительный взгляд на председателя и попытался объяснить ему, что с того дня, когда появились зачатки частной собственности, стали возникать столкновения и раздоры между людьми. Истинным основателем гражданского общества, по его словам, был тот, кто первый напал на мысль, огородив участок земли, сказав: «Это – мое», – и кто нашел людей, достаточно простодушных, чтобы этому поверить.

– От скольких преступлений, – воскликнул Руссо, – войн и убийств, от скольких бедствий и ужасов избавил бы род человеческий тот, кто, выдернув колья и засыпав ров, крикнул бы своим ближним: «Не слушайте лучше этого обманщика, вы погибли, если способны забыть, что плоды земные принадлежат всем, а земля – никому!»

– Вы анархист, Руссо, – безапелляционно заявил Макслотер. – Не понимаю, как можно отрицать прогрессивную роль современного капиталистического общества и стоящих – на его страже законов?..

– Можно, – твердо возразил Руссо, – потому что, однажды явившись, они еще более увеличили силу богатых, безвозвратно уничтожили свободу, навсегда упрочили собственность и неравенство, превратили ловкий захват в незыблемое право и к выгоде нескольких честолюбцев обрекли весь род человеческий на труд, нищету и рабство. Нельзя допустить, чтобы дитя властвовало над старцем, чтобы глупец руководил мудрецом и чтобы горсть людей утопала в роскоши, тогда как огромное большинство народа нуждается в самом необходимом.

– Бросьте, Жак, поймите, что вы запутались, – в голосе Макслотера звучала усталость. – Почему вы не хотите сотрудничать с комиссией? Почему вы затрудняете нашу работу? Или вы думаете, что наша комиссия не имеет права разоблачать подрывные элементы вроде этого Линкольна?

В тоне Макслотера появились высокие нотки. Макиавелли решил предотвратить вспышку.

– Ваша милость, – обратился он к Макслотеру, – не соблаговолите ли вы уточнить свой вопрос? Мы все хотим быть совершенно справедливыми к синьору Руссо.

– Ну что ж, Жак, – проворчал председатель, – даю вам последний шанс. Отвечайте: признаете ли вы, что ведете подрывную работу против капиталистического строя?

– Вы полагаетесь на существующий общественный порядок, – заявил Руссо, – и не думаете о том, что этот порядок подвержен неизбежным революциям, что вам невозможно ни предвидеть, ни предупредить ту, которая заденет ваших детей. Мы приближаемся к кризису и веку революций…

Макслотер жестом оборвал речь Руссо и укоризненно посмотрел на Макиавелли. «Простак, – говорил этот взгляд, – кого вздумал учить следовательскому искусству?»

– Он говорит то же, что и этот малый Линкольн, – смущенно заметил Носке.

– Совершенно естественно, что они говорят одно и то же, – разъяснил Макслотер, – они ведь участники одного заговора.

Затем он скороговоркой объявил Жан-Жаку Руссо решение комиссии: философ-бунтарь вслед за своим единомышленником – президентом США высылался из рая.

9

МАКСЛОТЕР листал длинные списки постоянных жителей рая и не видел, кто занял место в свидетельском боксе.

– Фамилия и имя? – спросил он, не поднимая головы.

– Елена Прекрасная.

Макслотер потянулся к ящику картотеки, на котором была нарисована большая буква П, и вытащил оттуда биографические данные на иммигранта. Там значилось: «Елена Прекрасная – легендарная царица исключительной красоты. Ее любовные похождения послужили поводом для начала Троянской войны».

– Ого!

Председатель вскинул голову и обратил зажегшийся любопытством взор на прославленную в веках совратительницу.

– Фью!.. – присвистнул он в типично американской манере. – Ты и в самом деле прелестна, бэби.

Но тут же взял себя в руки и сказал уже строго, как и подобает чиновнику высшего ранга:

– Ваше прошлое, мисс Элен, не дает нам оснований для лишения вас постоянной визы. Вы всегда принадлежали к высшим сферам, и это делает вам честь. Мы не ханжи и не собираемся упрекать вас за успех, который вы по праву имели в мужском обществе там, на Земле. Да и здесь вы служите очаровательным украшением райских кущ.

Макслотер остановился и передохнул, стараясь не смотреть на божественное создание и избавиться от похотливых мыслей. Что он болтает! Если он продолжит в том же духе, то кончит речь тем, что назначит этой красотке свидание под яблоней у главных ворот.

«И все же неплохо бы затащить тебя в мою спальню», – подумал он, продолжая листать пухлое досье. Его внимание привлек длинный список мужских имен, составленный на основе донесений ангелов наружного наблюдения. В нем бросались в глаза громкие титулы английских лордов и достопочтенных американских конгрессменов, «выходивших на связь» с греческой красавицей. Председательствующего покоробила мысль оказаться в самом конце списка рядовых иммигрантов, и он, решительно вскинув голову, словно стряхивая с себя дьявольское наваждение, строгим голосом отчеканил:

– Отдавая зам должное, мы ни в коем случае не можем упускать из вида тот факт, что наша территория кишит агентами дьявола, пытающимися уничтожить наш праведный образ жизни. Дабы и в дальнейшем не вводить жителей рая во искушение, а наше общество в целом не подвергать опасности быстрого и неизбежного морального разложения, я вынужден передать вас, мисс Элен, инспектору Норману для препровождения во владения дьявола, где ваши чары не будут представлять для нас никакой опасности.

10

…ВЗГЛЯНУВ в сторону свидетельского бокса, Макслотер увидел, что туда вошел мужчина, чье лицо показалось ему знакомым. Ну конечно же, это был главарь американских гангстеров легендарный Аль Капоне. «Однако ему тут нечего делать, – подумал председатель, – Разве может знаменитый гангстер подрывать основы нашего общества? Что он смыслит в политике? Он – непревзойденный король рэкета, большой знаток содержимого банковских сейфов и чужих чековых книжек, но никакой не политик».

Бандит заметно нервничал. Не дожидаясь вопросов, он стал быстро говорить, размахивая руками.

– Не подумайте, что я один из этих проклятых радикалов, – обращался он к членам комиссии. – Не подумайте, что я против американской системы. Я вел свой рэкет, строго соблюдая американские законы.

Макслотер усмехнулся. Объяснение в любви к американской системе со стороны гангстера его несколько озадачило.

– Погодите, мистер, – прервал он рэкетира. – Выходит, что американский образ жизни вполне вас устраивал?

Аль Капоне закивал головой.

– Наша американская система, – сказал он, – называйте ее американизмом или капитализмом, как вам больше нравится, дала каждому из нас и всем нам великие возможности. Нам оставалось только схватить эти возможности обеими руками и до конца использовать их.

Макслотер смутился. Он не знал, сердиться ему или нет на такое вульгарное разъяснение фундаментальных основ американской жизни. Согласиться с гангстером означало поощрить его теоретизирования. А он и без того явно пытается ставить себя на одну доску с любым американцем, добившимся успеха честным путем. Спокойнее всего перевести разговор в другое русло. И председатель спросил:

– Ну а как вы относитесь к большевизму?

– Большевизм стучится в наши ворота. Мы не можем себе позволить впустить его. Мы должны организоваться против него, сомкнуть наши ряды и стоять насмерть. Мы должны держать рабочего подальше от красной литературы и красных уловок; мы должны проследить, чтобы его мозги оставались здоровыми…

Таких мудрых речей Макслотер давно не слышал. Особенно приятно было услышать их из уст соотечественника, к тому же весьма знаменитого, прославившегося не только своими ювелирными бандитскими операциями, но и дружескими связями с крупнейшими политическими деятелями Америки. «Свои связи Аль Капоне и здесь, конечно, сохранил, но что за жизнь для него без банковских сейфов? – посочувствовал Макслотер рэкетиру. – Нет, истинной райской жизнью он наслаждался только на Земле…»

Председатель поблагодарил Аль Капоне за участие в заседании комиссии, сообщил о выдаче ему бессрочной визы и пожелал вечного блаженства в райских кущах.

11

АНГЕЛЫ ВВЕЛИ в зал красивого пожилого человека с задумчивыми глазами и тонким овалом лица. Он назвал себя: Генрих Гейне, поэт,

– Ах, поэт! – Макслотер встрепенулся. – Поэт-лирик или поэт-политик? Поэты, знаете ли, тоже разные бывают. Одни призывают к свободе любви, что не представляет большой опасности для нашего вполне просвещенного общества, другие – к свободе мысли, что крайне неуместно и опасно. Какие же вы слагаете вирши? Впрочем, прочитайте что-нибудь, мы тут сами разберемся, что к чему.

Гейне задумался на мгновение, выбирая в памяти подходящие для этого случая стихи, а затем стал читать:

 
О страсти беседует чинно
За чаем целый синклит:
Эстетиком – каждый мужчина
И ангелом дама глядит.
Советник скелетоподобный
Душой парит в облаках,
Смешок у советницы злобный
Прикрылся сочувственным «ах!»
Сам пастор мирится с любовью,
Не грубой, конечно, «затем,
Что вредны порывы здоровью».
Девица лепечет: «Но чем?»
«Для женщины чувство – святыня.
Хотите вы чаю, барон?»
Мечтательно смотрит графиня
На белый баронский пластрон.
Досадно – малютке при этом
Моей говорить не пришлось:
Она изучала с поэтом
Довольно подробно вопрос…
 

– Браво, Генрих!

Макслотер был в восторге от стихотворения. После крамольных речей революционеров стихи о любви доставляли истинное наслаждение. Он отдыхал душой.

– Вы настоящий поэт. Как это у вас? «Довольно подробно вопрос…» Хе-хе! У вас все в таком же духе?

Председатель был не похож на себя. Он преобразился. Из грозного, беспощадного судьи он превратился в жизнерадостного любителя скабрезностей. Ему хотелось послушать что-нибудь еще эдакое.

Поэта не пришлось просить дважды. Он продолжал читать, но уже другое:

 
При жизни счастье нам подавай!
Довольно слез и муки!
Отныне ленивое брюхо кормить
Не будут прилежные руки.
А хлеба хватит нам для всех —
Устроим пир на славу!
Есть розы, и мирты, любовь, красота,
И сладкий горошек в приправу.
 

И снова трансформация. Макслотер опять стал самим собой. Глаза метали молнии, щеки нервно подергивались. Он старался сдержать себя, и это ему нелегко давалось. Он оказался обманут. Этот поэт – такой же, как все. Революционер и к тому же нахал. Пытался притупить бдительность стишками о любви.

– Типичный марксизм, – процедил Макслотер, – «Прилежные руки» против «ленивого брюха». Призыв к восстанию трудящихся против эксплуататоров. Так это у вас называется, не правда ли? Выходит, не по ошибке, мистер Гейне, в вашей карточке записано: «Друг Карла Маркса». И единомышленник – добавлю я. Мне лично все ясно. Есть ли вопросы у членов комиссии?

За столом президиума произошло движение – это Носке решил проявить активность. Как-никак, а Гейне был его соотечественником и проходил по его персональному списку.

– Герр председатель, – он отвесил поклон в сторону Макслотера, – мы все знаем, как это бывает в поэзии: иной раз ради рифмы родную мать не пощадишь. Позвольте выслушать Генриха Гейне, так сказать, в прозе. Пусть он выскажется, ну, скажем, о светоче демократии и свободы на Земле – о вашей прекрасной родине, герр Макслотер.

Носке расплылся в подобострастной улыбке. Повернувшись к поэту, он продолжал:

– Вы же не станете отрицать, Генрих, что ваши вирши не отражают истинное положение дел в Америке, где все люди счастливы и равноправны…

Поэт не стал дослушивать нравоучительную тираду Носке.

– Да, – сказал он, – все люди там равны, все грубияны. За исключением, правда, нескольких миллионов, у которых черная или коричневая кожа и с которыми обращаются как с собаками! К тому же эти американцы очень гордятся своим христианством и ревностнейшим образом посещают церковь. Этому лицемерию они научились у англичан, от которых унаследовали самые дурные качества. Материальная выгода – их истинная религия, и деньги – их бог, единый всемогущий бог.

– Как вы смеете так говорить?! – возмутился Носке. – Каждый знает, что Америка – цитадель свободного мира!

Гейне придерживался на этот счет совсем иного мнения:

– Соединенные Штаты – огромная тюрьма свободы…

Резкий удар председательского молотка прервал обвинительную речь великого поэта.

– …для последующего препровождения из рая в ад, – Макслотер еще не закончил эту зловещую фразу, а поэта-бунтаря уже выводили из зала.

Гейне шел между рядами иммигрантов и бросал звонкие и резкие, как удары хлыста, строфы:

 
Ты знаешь безжалостный Дантов ад,
Звенящие гневом терцины?
Того, кто поэтом на казнь обречен,
И бог не спасет из пучины.
 

Гневные слова поэта острым трезубцем вонзились в сердце Макслотера. Им овладело беспокойство. Убежденность поэта, страсть, вложенная в это четверостишие, поколебали самодовольство и самоуверенность директора департамента расследований.

12

НЕОБХОДИМО было восстановить душевное равновесие. Макслотер стал нервно перебирать карточки иммигрантов-очередников, находившихся в зале, и наткнулся на характеристику, содержащую такие слова: «балагур», «весельчак», «острослов». Этот иммигрант наверняка способен вернуть расположение духа да и повеселить, черт возьми. И вот уже между рядами бодрым шагом направлялся к свидетельскому боксу бравый солдат Швейк. Шел и распевал старую солдатскую песню времен первой мировой войны:

 
Мы солдаты-молодцы,
Любят нас красавицы,
У нас денег сколько хошь,
Нам везде прием хорош.
 

Окинув взглядом посветлевшие лица членов комиссии, он взял под козырек и рявкнул:

– Добрый вечер всей честной компании!

Достопочтенные расследователи стали неуклюже раскланиваться, а председательствующий решил сразу же проверить благонадежность солдата:

– Вы знакомы с Генрихом Гейне?

– Кто он такой? – вежливо осведомился Швейк.

– Ну как же, – попытался помочь иммигранту Носке, – тот самый немецкий писатель, которого мы только что изгнали из этого зала и из пределов нашего царства.

– Ей-богу, господа, лично я не знаком ни с одним немецким писателем! – Лицо Швейка выразило искреннюю муку. – Я был знаком только с одним чешским писателем Гаеком Ладиславом из Домажлиц. Он был редактором журнала «Мир животных», и я ему всучил дворняжку за чистокровного шпица. Очень веселый и порядочный был человек. Посещая он один трактир и всегда читал там свои рассказы, такие печальные, что все со смеху умирали, а он плакал и платил за всех. А мы должны были ему петь:

 
Домажлицкая башня
Росписью украшена.
Кто ее так размалевал,
Часто девушек целовал.
Больше нет его здесь:
Помер, вышел весь…
 

– Вы не в театре, – оборвал Макслотер иммигранта. – Орете, как на оперной сцене. Скажите-ка лучше, солдат, до прибытия в наше царство с кем вы состояли в сношениях?

– Со своей служанкой, ваша милость. – И Швейк, широко улыбнувшись, подмигнул Макслотеру: я, мол, никаких секретов, даже интимных, от комиссии не утаиваю.

– Я не о том, – председатель, недовольный собой, поморщился: нечетко сформулированный вопрос позволил иммигранту увильнуть от ответа. – Какие политические связи вы поддерживали? Ну, к примеру, как вы относились к войне вашего императора с Россией? Не вели разговоров: дескать, пора заключить с ней мир?

Швейк удивился наивности сидевшего напротив него человека. Стоило ли задавать такой простой вопрос бесстрашному вояке?

– Коль война, так война, – уверенно произнес он. – Осмелюсь доложить, господин директор, будучи солдатом непобедимой армии его величества императора Франца-Иосифа, я решительно отказывался говорить о мире раньше, чем мы войдем в Москву и Петроград. Уж раз мировая война, так почему мы должны поплевывать только возле границ. Возьмем, например, шведов в Тридцатилетнюю войну. Ведь они вон откуда пришли, а добрались до самого Немецкого Брода и до Липник, где устроили такую резню, что еще нынче в тамошних трактирах после полуночи говорят по-шведски и друг друга не понимают. Или пруссаки, те тоже не из соседней деревни пришли, а в Липниках после них пруссаков хоть отбавляй…

– Понятно, понятно! – вновь прервал швейковскую тираду Макслотер. – Вы совершенно правы – надо войти в Москву и Петроград. Не понимаю, почему вас не произвели в офицеры? Может быть, вы высказывали социалистические идеи?

– Осмелюсь доложить, господин директор, ваш вопрос напомнил мне один случай в нашем славном Двадцать первом полку. Наш полковник ростом был еще ниже вас, носил баки, как князь Лобковиц, словом, был похож на обезьяну. А случай, о котором я хочу рассказать, произошел как раз перед каким-то первым мая. Мы находились в полной боевой готовности. Накануне вечером во дворе полковник обратился к нам с большой речью и сказал, что завтра мы все останемся в казармах и отлучаться никуда не будем, чтобы в случае надобности по высочайшему приказанию перестрелять всю социалистическую банду. Поэтому тот, кто опоздает и не вернется сегодня в казармы, а воротится только на следующий день, есть предатель, ибо пьяный не сможет застрелить ни одного человека да еще, пожалуй, начнет палить в воздух.

Терпение председательствующего стало подходить к концу.

– Послушайте, Швейк, все это, конечно, очень интересно, но вы должны отвечать на вопросы, а не философствовать по каждому поводу.

– Совершенно верно, господин директор. – Швейк расплылся в улыбке, и весь его вид говорил о полном согласии со всем, что он может услышать от глубокоуважаемой комиссии. – Беда, когда человек вдруг примется философствовать, – это всегда пахнет белой горячкой. Помню, к нам перевели из Семьдесят пятого полка майора Блюгера. Тот всегда, бывало, раз в месяц соберет нас, выстроит в каре и начнет вместе с нами философствовать! «Что такое офицерское звание?» Он ничего, кроме сливянки, не пил, «Каждый офицер, солдаты, – разъяснял он нам на казарменном дворе, – является сам по себе совершеннейшим существом, которое наделено умом в сто раз большим, чем вы все, вместе взятые. Вы не можете представить себе ничего более совершенного, чем офицер, даже если бы размышляли над этим всю жизнь. Каждый офицер есть существо необходимое, в то время как вы, рядовые, являетесь случайным элементом и ваше существование допустимо, но необязательно. Если бы дело дошло до войны и вы пали бы за государя императора, – прекрасно. От этого не многое изменилось бы, но если бы первым пал ваш офицер, тогда бы вы почувствовали, в какой степени вы от него зависите и насколько велика эта потеря. Офицер должен существовать, а вы обязаны своим существованием только господам офицерам; вы от них происходите, вы без них не обойдетесь, вы без начальства и пернуть не можете».

– Прекратите, Швейк! Не забывайте, где вы находитесь. Или у вас здесь ничего нет? – Председатель выразительно постучал себя по лбу.

Швейк с подчеркнуто серьезным видом повторил жест Макслотера и прищурил глаза, прислушиваясь к рождавшимся звукам.

– Осмелюсь доложить, – откликнулся он, словно делясь фамильной тайной, – я сам за собой иногда замечаю, что я слабоумный, особенно к вечеру… Но не всем же быть умными. В виде исключения должны быть также и глупые, потому что если бы все были умными, то на свете было бы столько ума, что от этого каждый второй человек стал бы совершеннейшим идиотом.

– А вот у нашей комиссии сложилось впечатление, что вы прикидываетесь дурачком, чтобы обвести нас вокруг пальца.

Бравый солдат бросил грустно-иронический взгляд на главного сыщика и на полном серьезе изрек:

– Осмелюсь доложить, ваша милость, меня освободили от военной службы за идиотизм. Особой комиссией я официально признан идиотом. Я – официальный идиот.

– Не похоже, солдат, не похоже. – Макслотер потряс в воздухе пухлым досье, переданным ему Торквемадой. – Чтобы совершить все, что вам здесь инкриминируется, надо быть очень неглупым человеком.

И он тут же перечислил Швейку целый ряд разнообразных преступлений, среди которых выделялись государственная измена и подстрекательство к мятежу.

– Вы признаете выдвинутые против вас обвинения?

– Никак нет, ваша милость. Кто дает себя околпачить и признается – тому крышка. Из признания никогда ничего хорошего не выходит. Когда я работал в Моравской Остраве, там был такой случай. Один шахтер с глазу на глаз, без свидетелей, избил инженера. Адвокат, который его защищал, все время говорил, чтобы он отпирался, ему ничего за это не будет, а председатель суда по-отечески внушал, что признание является смягчающим вину обстоятельством. Но шахтер гнул свою линию: не сознается – и баста! Его и освободили, потому что он доказал свое алиби: в этот самый день он был в Брно…

– Черт возьми! – крикнул взбешенный Макслотер. – Я больше не выдержу! Хватит с меня! – Его молоток обрушился на ни в чем не повинный стол.

– Вот счастливый человек, – порадовался Швейк. – Другим людям всегда чего-то не хватает.

Иммигранты, находившиеся в зале, все более оживлялись. Они перебрасывались ироническими репликами, обсуждая допрос бравого солдата, не сдерживали улыбок и смеха, слушая, как Швейк потешался над Макслотером. Председательствующий уловил перемену в настроениях зала и понял, что комедию пора кончать.

– Должен вас огорчить, солдат, – угрожающе-саркастическим тоном произнес он. – Отныне упражняться в остроумии вам придется в. ином месте. Боюсь, что вам там будет не до юмора. На основании статьи 37 Правил внутренней безопасности наша комиссия передает вас инспектору иммиграционной службы для последующего препровождения из рая в ад.

– Короче говоря, мое дело дрянь, – прокомментировал Швейк решение комиссии, – но терять надежды не следует. Как говорил цыган Янечек в Пльзене, когда в тысяча восемьсот семьдесят девятом году его приговорили к повешению за убийство двух человек с целью грабежа: все может повернуться к лучшему! И он угадал: в последнюю минуту его увели из-под виселицы, потому что его нельзя было повесить по случаю дня рождения государя императора, который пришелся как. раз на тот самый день, когда он должен был висеть. Тогда его повесили на другой день после дня рождения императора. Этому парню привалило еще большое счастье: на третий день он был помилован, и пришлось возобновить судебный процесс, так как все говорило за то, что набедокурил другой Янечек. Ну, пришлось его выкопать из арестантского кладбища, реабилитировать и похоронить на пльзеньском католическом кладбище. А потом выяснилось, что он евангелического вероисповедания, его перевезли на евангелическое кладбище, а потом…

– Немедленно увести!! – Голос Макслотера поднялся до громовых высот. Исполняя приказ, ангелы решительно взяли солдата под руки и стали выводить его из зала.

– Счастливо оставаться, – мягко попрощался Швейк, обращаясь к членам комиссии. – Спасибо вам за все, что вы для меня сделали. При случае черкну вам письмецо. Если будете в наших краях, обязательно заходите в гости.

И он ускорил шаг, затянув солдатскую песню:

 
Шли мы прямо в Яромерь,
Коль не хочешь, так не верь.
 

Окончательно выведенный из душевного равновесия, Макслотер прервал заседание и удалился со своими коллегами в совещательную комнату, надеясь там обрести власть над своими нервами.

После перерыва Макслотер еще раз строго предупредил аудиторию о необходимости соблюдения абсолютной тишины и полного порядка, а затем продолжил пересмотр дел иммигрантов. И сразу же почувствовал, что силы его на исходе: он не мог сосредоточиться, задавал вопросы невпопад и в конце концов понял, что в таком состоянии может по ошибке отправить в преисподнюю закадычного друга или продлить визу заклятому врагу. Заседание надо было закрывать.

– На сегодня все, – сказал он подсевшим голосом, обращаясь к расшумевшейся аудитории. – Комиссия возобновит работу завтра в девять ноль-ноль.