Текст книги "Директор департамента"
Автор книги: Владлен Качанов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)
19
«В ЭТОМ РАЙСКОМ САДУ сам черт ногу сломит», – пробормотал Макслотер, усаживаясь (в который раз!) на председательское место. И в самом деле, расследование, начатое им, длилось уже две недели, а конца заседаниям не было видно. Работы у членов комиссии ничуть не убавилось. Напротив, гора дел, подготовленных к слушанию, непрерывно росла. Во Вселенский департамент расследований поступали десятки, сотни, тысячи заявлений от иммигрантов, стремившихся спасти свою шкуру, а точнее – визу на постоянное пребывание в раю, путем разоблачения своих ближних и дальних, знакомых и незнакомых, политических противников и друзей.
Сегодня опять предстоял тяжелый, бесконечно долгий день.
Первым в списке иммигрантов, вызванных на заседание постоянной комиссии, значился Козьма Прутков. Макслотер долго не решался трогать известного острослова. В душе он боялся, что проиграет словесную дуэль язвительному русскому. А что может быть страшнее для всесильного директора департамента, чем быть высмеянным рядовым иммигрантом?
Чтобы не попасть впросак, Макслотер велел разыскать сочинения Пруткова и обнаружил в них немало здравых мыслей. Теперь, научно подготовившись к допросу, он готов был «прощупать» ершистого Козьму.
– Рад познакомиться с вами, мистер Прутков, – начал председатель издалека. – Надеюсь, вы не в претензии к нам за то, что мы подняли вас с постели так рано, как говорится, с петухами.
Козьма Прутков и в самом дела выглядел невыспавшимся.
– Петух пробуждается рано, – подтвердил он, – но злодей еще раньше.
Такое начало не сулило приятного продолжения. Но председательствующий решил действовать крайне осторожно и пропускать мимо ушей некоторые колкости, ведь они – всего лишь профессиональная черта сатирика.
– Вы, очевидно, знаете, – вкрадчиво говорил Макслотер, – что возглавляемый мною Вселенский департамент расследований поставил своей целью пересмотреть личные дела всех иммигрантов.
– Возобновленная рана много хуже против новой, – прокомментировал Прутков. – Но есть ли на свете человек, который мог бы объять необъятное?
– Да, есть! – Макслотер, видимо, был абсолютно убежден в этом. – И такой человек я.
– Самолюбие и славолюбие суть лучшие удостоверения бессмертия души человеческой. Что скажут о тебe другие, коли ты сам о себе ничего сказать не можешь?
Козьма Прутков сказал это с иронией, но она не дошла до Макслотера, обрадовавшегося неожиданной поддержке со стороны иммигранта.
– Нашей задачей, – взялся пояснять Макслотер, – является выявление агентов иностранной державы на безграничной территории райского сада. Мы рассуждаем так…
– Рассуждай токмо о том, – прервал его Козьма Прутков, – о чем понятия твои тебе сие дозволяют. Так, не зная законов языка ирокезского, можешь ли ты делать такое суждение по сему предмету, которое не было бы неосновательно и глупо?
Макслотер смутился.
– Хм. Надеюсь, ваше меткое высказывание не относится к деятельности Вселенского департамента расследований и этой авторитетной комиссии? – И, не дождавшись ответа, сказал: – Никто не может отрицать наше усердие…
– Бывает, что усердие превозмогает и рассудок, – ответил на это Козьма.
Это уже был явный выпад против Макслотера и его коллег.
– Значит, вы ставите под сомнение мудрость этих уважаемых джентльменов?!
– Мудрость, подобно черепаховому супу, не всякому доступна.
Козьма Прутков отвечал спокойно и веско. И это выводило из себя Макслотера.
– Вычеркните эти слова из протокола! – закричал председатель в сторону ангела-секретаря. – Они оскорбительны для членов высочайшей комиссии.
Затем обратился к иммигранту и, стараясь сдерживать себя, сказал:
– Зря вы, мистер Прутков, ополчились на нашу комиссию. К тому же вы противоречите самому себе. Нам хорошо известны ваши высказывания, такие, как «Бди!», «Смотри в корень!», «Всегда держись начеку!». Мы работаем по вашим рецептам.
Ссылка на его высказывания поколебала спокойствие Козьмы Пруткова и заставила его произнести необычно длинную речь.
– Будучи при жизни обильно одарен талантами литературными и глубоким философским умом, – сказал он, – оставил я на пользу и утешение потомкам плоды моего раздумья – мысли и афоризмы. Но не всякому дано вкусить от брашна мудрости. Ты, председатель, высокоумно и дерзостно тщишься извратить прямой смысл моих афоризмов.
Макслотер понял, что тягаться с Прутковым по части афоризмов ему не под силу. Но как выяснить, не коммунист ли этот русский?
– Не будем препираться, – сказал он, – и лучше-ка перейдем к существу вопроса. Мистер Прутков, нам хотелось бы узнать ваше мировоззрение…
– Глядя на мир, нельзя не удивляться! – ответил иммигрант.
«Увиливает», – подумал Макслотер, а вслух сказал, изобразив на лице сочувственную улыбку:
– Вы правы на все сто процентов. Мы с вами целиком согласны. И все же: как вы относитесь к богатым и бедным?
Прутков пристально посмотрел на председателя, будто определяя, на что понадобилось этому странному американцу расспрашивать его о столь простых и ясных вещах.
– Чрезмерный богач, не помогающий бедным, – сказал он, приподняв брови, – подобен здоровенной кормилице, сосущей с аппетитом собственную грудь у колыбели голодающего ребенка.
Подумал и добавил:
– И самый последний нищий, при других условиях, способен быть первым богачом.
Макслотер выскочил из кресла с такой стремительностью, будто обнаружил в сиденье гвоздь.
– Я так и знал! – закричал он. – Ваши высказывания – типичный марксизм-ленинизм и призыв к пролетарской революции. Да-да, пленные вьетнамцы, идя на расстрел, пели: «Кто был ничем, тот станет всем!»
– Век живи – век учись! – прокомментировал Козьма Прутков, язвительно улыбаясь. – И ты наконец достигнешь того, что, подобно мудрецу, будешь иметь право сказать, что ничего не знаешь.
Макслотеру стало совсем невмоготу.
– Молчать! – завопил он. – Как вы смеете меня оскорблять?! Секретарь, запишите: руководствуясь параграфом первым статьи 37 Правил внутренней безопасности, утвержденных Вселенским департаментом расследований, настоящая комиссия постановляет передать мистера Пруткова инспектору иммиграционной службы для препровождения из рая в ад.
Козьма Прутков философски отнесся к решению председателя. Покидая свидетельский бокс, он дал Макслотеру последний совет:
– Не растравляй раны ближнего; страждущему предлагай бальзам… Копая другому яму, сам в неё попадешь.
Грозный председатель с тревогой ощутил, что по его спине пробежали мурашки… Когда он совладал со своими нервами и посмотрел в сторону свидетельского бокса, там уже находился очередной иммигрант.
20
МАКСЛОТЕР слышал о Гюго, но никогда не читал его книг. Он знал, что этот красивый старик с седой бородой – великий французский писатель, но не мог вспомнить ни одного названия его произведений. Составитель карточки на Гюго как назло не счел нужным даже упомянуть его литературные труды, зато приводил полный текст его завещания. Председательствующий еще раз пробежал текст глазами и взглянул на писателя.
– Мистер Гюго, – проговорил он не спеша, собираясь нанести удар покрепче, – в наших руках находится компрометирующий вас документ. Я имею в виду ваше завещание, по которому вы оставили огромную сумму – 100 тысяч франков – бедным, выразили пожелание, чтобы вас отвезли на кладбище в повозке для бедняков и, помимо всего прочего, отказались от заупокойных месс всех церквей. Согласитесь, что подобное завещание не могло не привлечь внимания Вселенского департамента расследований к его автору. Будьте так любезны разъяснить нам ваши убеждения.
Виктор Гюго, чуть повернув голову, бросил на Макслотера внимательный взгляд. Он словно оценивал, сможет ли этот человек и его коллеги понять то, что писатель собирался сказать. Потом посмотрел в притихший зал и проговорил:
– Я стремлюсь к обществу высшего порядка, к религии высшего порядка: к обществу – без монарха, человечеству – без границ, религии – без писаных догматов… Я клеймлю рабство, я преследую нищету, я искореняю невежество, я лечу болезни, я освещаю мрак, я ненавижу ненависть. Вот каковы мои убеждения…
– Не слишком ли много на себя берете, мистер? – Глаза Макслотера приобрели металлический блеск, не предвещавший ничего хорошего. – Вы писатель, поэт, – продолжал председательствующий, – а взялись не за свои дела: лечить какие-то болезни, освещать мрак – это в наш-то электрический век! К тому же вы совсем не безобидный фантазер, ведь вы пытаетесь подорвать основы нашей государственности и религии, а значит, играете на руку коммунистам.
– Я лишь скромный солдат прогресса, – заявил Гюго. – Я сражаюсь за революцию во всех ее проявлениях: как литературной, так и социальной.
Макслотер согласно кивнул головой.
– Вот-вот! «Революция», «прогресс» – знакомые нам слова. Они начертаны на знамени самого дьявола, организовавшего здесь свой сатанинский заговор.
Председательствующий покопался в картотеке и вытащил оттуда мелко исписанный листок бумаги.
– Я так и знал! – торжествующе произнес он. – Вы типичнейший, стопроцентный агент Москвы! Надеюсь, вы не станете отрицать, что дважды председательствовали на международных конгрессах мира?
Подследственный не отрицал этого. Он только уточнил, что упомянутые конгрессы происходили в 1849 и 1869 годах.
– Тем не менее, – не дал ему договорить Макслотер, – ваша общественно-политическая деятельность сто лет назад перекликается с подрывной работой коммунистов в наши дни. И этот факт вам не удастся опровергнуть. Чего же вы добиваетесь?
– Мы хотим мира, – ответил Гюго, – страстно хотим его. Мира между всеми людьми, всеми народами, всеми расами. Мир – добродетель цивилизации, война – ее преступление. Придет день, когда пушки будут показывать в музеях, как показывают сейчас орудия пыток, удивляясь, что они могли существовать. Исчезнут армии… Вот чего мы хотим.
Разъясняя требования сторонников мира, Гюго сказал, что деньги, идущие на войну, должны служить делу мира.
– Отдайте их труду, – говорил он, – просвещению, промышленности, торговле, судоходству, сельскому хозяйству, наукам, искусствам и посмотрите, каковы будут результаты. Лицо мира изменилось бы – богатство забило бы ключом, брызнуло бы из всех вен земли, вызванное дружным трудом людей, и нищета исчезла бы бесследно.
Слушая речь Гюго, Макслотер поначалу хмурился и готов был вот-вот «взорваться». Потом решил лишний раз не трепать себе нервы и даже выдавил из себя вымученную улыбку.
– Нет, Виктор, – сказал он, – вам не удастся красивыми словами заморочить голову талантливейшим судьям всех времен и народов. Мы вас сразу раскусили. Вы – попутчик. Да-да – попутчик коммунистов. Вы ведь за социализм, не правда ли?
– Я – давний социалист. Мои социалистические убеждения восходят к 1828 году…
– Ну вот и прекрасно. У меня вопросов нет. А у вас, джентльмены?
Джентльмены дружно промычали «нет», не оставив сомнений в своем решении. Председательствующий скороговоркой оттарабанил приговор.
21
В СВИДЕТЕЛЬСКИЙ БОКС ввели надменного человека лет пятидесяти – пятидесяти пяти с характерной немецкой внешностью. Не дожидаясь вопросов, он представился, слегка кивнув в сторону президиума:
– Альфред Розенберг.
Имя немца ни о чем не говорило председателю, и тот, – все еще находясь под впечатлением допроса Гюго, первым делом поинтересовался:
– А вы, случайно, не социалист?
– Я национал-социалист.
Макслотер не понял, о каком социализме идет речь, поэтому спросил:
– Чем же ваши убеждения отличаются от крамольных идей мистера Гюго?
– Идея национал-социализма, – стал объяснять Розенберг, и в его словах зазвучал артистический пафос, – это достижение человеческой души, которое стоит в одном ряду с Парфеноном, «Сикстинской мадонной» и Девятой симфонией Бетховена.
Напыщенное самодовольство иммигранта не понравилось Макслотеру.
– Нам тут не до лирики, мистер. Выражайтесь короче и точнее! В двух словах: в чем суть этой идеи?
– Должна быть установлена диктатура людей высшего порядка над людьми низшего порядка.
Американец повеселел. Наконец-то среди всей этой интеллигентской банды революционеров попался глубоко порядочный человек. Его рассуждения перекликались с популярными в Америке расовыми теориями. Макслотер с детских лет был убежденным расистом и теперь искренне радовался, обнаружив среди иммигрантов своего единомышленника.
– Да-да, – одобрительно закивал головой американец, – вы совершенно правы. Расовые бунты в нашей стране подтверждают справедливость ваших слов. Эти черномазые слишком высоко о себе возомнили. Сегодня они требуют равноправия, а завтра захотят управлять всей страной. Их противозаконные бунты надо пресекать решительно и безжалостно, не правда ли?
Нацистский теоретик полностью разделял беспокойство Макслотера по поводу расовых беспорядков в Америке.
– Негритянская проблема в Соединенных Штатах, – сказал он, – является жизненно важной для будущего существования страны. Если не будут приняты меры для подавления негров, они – эти агенты большевиков – приведут к гибели белую Америку.
– Совершенно верно! – воскликнул восхищенный американец-расист. – Именно так: агенты большевиков. Лучше о них не скажешь.
Он повернулся к членам комиссии, что-то сказал им и вновь обратился к немцу.
– Дорогой мистер Розенберг, – сказал председатель с необычной теплотой в голосе. – Мне доставляет большое удовольствие сообщить вам, что виза на постоянное проживание в раю получена вами по праву и будет продлена на вечные времена. Примите мои искренние поздравления.
Макслотер подошел к свидетельскому боксу и, широко улыбаясь, долго тряс руку немца и хлопал его по плечу.
22
ПОЯВИВШИЙСЯ на месте немца толстый лысый человечек с грузной, как у орангутана, нижней челюстью и отсутствием в глазах каких-либо признаков интеллекта вызвал у Макслотера поначалу антипатию. Фамилию, названную шепелявым иммигрантом, американец не уловил. Но, бросив взгляд на публику и увидев взволнованные перешептывания в первых рядах, Макслотер понял, что стоящий перед ним невзрачный, раздувшийся от самодовольства мужичонка, должно быть, довольно известная фигура.
– Не социалист ли вы? – на всякий случай поинтересовался председатель комиссии.
– Был в молодости, – отвечал иммигрант, выглядевший на шестьдесят с небольшим. – Исключен из социалистической партии за радикальные воззрения.
«Еще один революционер», – констатировал Макслотер. А вслух произнес с иронией:
– Свобода, равенство и братство, не так ли?
– Нет, не так, – твердо отвечал обладатель лучезарной лысины. – Между народами, так же как между отдельными людьми, не может быть равенства. Каждый стремится развить собственные силы, утвердить собственное «я», утвердить себя в жизни. Совершенно прав достопочтенный член вашей комиссии Никколо Макиавелли, заявляя в своих трудах, что вооруженные пророки побеждают, а безоружные погибают. Да, только насилием можно обеспечить единство нации и благоденствие народа. Империализм – неотъемлемая черта всех людей и всех народов, это вечный закон жизни.
Макиавелли презрительно скривился при упоминании его имени. Зато на устах Макслотера мелькнула улыбка. Этот субъект говорил дельные вещи. К тому же он глубоко изучил классические труды Макиавелли. При таких воззрениях этот боров, очевидно, является сторонником политики «с позиции силы»?
– Совершенно верно. Только сильных любят друзья и только сильных уважают враги. С доисторических времен докатился до нас клич: горе безоружным! Нужно вооружаться. Любой ценой, любыми путями, даже если это будет стоить нам отказа от всего того, что называется цивилизованной жизнью.
– Как видим, монсиньор, вас в пацифизме не обвинишь, – прокомментировал с удовлетворением Тьер, все еще находившийся под впечатлением от допроса Виктора Гюго.
– Я не верю ни в полезность, ни в возможность вечного мира. Поэтому я отвергаю пацифизм, который скрывает в себе отказ от борьбы и от самопожертвования. Только война доводит до предела напряжение человеческой энергии и накладывает печать благородства на народы, которые не боятся её.
– Простите, сэр, – с уважением произнес Макслотер, – мне не удалось расслышать ваше имя.
– Меня зовут Бенито Муссолини.
Бог ты мой! Как он мог не узнать эту выдающуюся историческую личность…
– Дорогой Бенито! – едва не вскричал американец. – Место в этом мире, а если пожелаете, и во Вселенском департаменте расследований забронировано за вами навечно.
23
СЛЕДУЮЩИМ разбирали дело Томаса Джефферсона, на которого в департамент расследований поступило убийственное досье из Кружка американских президентов. Коллеги Джефферсона, категорически отрекшиеся от него, просили Макслотера обратить особое внимание на подрывное высказывание бывшего президента, заявившего: «Россия – наш самый сердечный друг среди всех государств на Земле». В сопроводительном письме выражалась уверенность, что автор Декларации независимости был русским агентом, поскольку истинный американский патриот не мог додуматься до того, чтобы собственноручно написать в Петербург: «Я с огромным удовольствием вижу расширяющуюся торговлю между нашими двумя странами. Ваш флаг найдет в наших гаванях гостеприимство, свободу и покровительство, а ваши подданные будут пользоваться всеми привилегиями наиболее благоприятствуемой нации».
Процитированные высказывания не оставляли сомнений в политических убеждениях бывшего президента. Не меньшее возмущение членов комиссии, по делам иммигрантов вызвала его речь, в которой он выступил в поддержку социальных революций и международного терроризма:
– Когда какая-либо форма правления становится губительной, вредной для интересов народа, то народ вправе изменить или уничтожить ее и установить новое правительство, основав его на таких принципах и организуя власть в такой форме, которые будут им сочтены за наиболее пригодные для осуществления его безопасности и счастья.
Торквемада пытался заставить Джефферсона отречься от столь крамольных слов, но американский президент не хотел об этом и слышать.
– Древо свободы, – заявил он, – должно время от времени освежаться кровью патриотов и тиранов —. такова его естественная питательная среда.
От этих слов у Макслотера, зримо представившего себе собственную экзекуцию, зашевелились волосы на голове.
– Побойтесь бога! – просипел он, неожиданно для самого себя вспомнив о всевышнем.
– Восстание против тиранов – это и есть повиновение богу, – отпарировал президент и продолжил: – Мы считаем следующие истины самоочевидными: что все люди созданы равными, что создатель наделил их определенными неотъемлемыми правами, что таковыми являются права на жизнь, свободу и стремление' к счастью.
– На что вы намекаете, Том? Может быть, на то, что нам не следовало соваться во Вьетнам, Ливан, Гренаду? – Макслотер привстал, словно готовясь броситься на стоявшего перед ним третьего по счету американского президента, повинного, по-видимому, только в том, что он процитировал составленную им Декларацию независимости – основополагающий документ суверенных Соединенных Штатов Америки.
Джефферсон не заставил себя ждать с ответом.
– Если существует один – принцип, который нужно внедрить в сознание американцев глубже, чем какой-либо другой, – пояснил он свою мысль, – то он состоит в том, что мы не можем иметь ничего общего с завоевателями.
Вытянувшиеся лица членов комиссии свидетельствовали об обреченности стоявшего перед ними нахального иммигранта, вздумавшего поучать самого Макслотера. Председатель, уже принявший решение, все же счел нужным поставить на место этого зазнавшегося старикашку, когда-то занимавшего, видимо по недоразумению, высокий пост президента.
– Да, старина, – протянул он, саркастически ухмыляясь, – вы отстали от жизни лет на двести, проведенных вдали от земных реалий. Нынче вам бы несдобровать в наших Штатах, поставивших благородную цель: уничтожить коммунизм любой ценой. Лучше, чтоб наши дети умерли сейчас, продолжая верить в бога, чем чтобы они выросли при коммунизме и когда-нибудь умерли, уже не веря в бога.
Услышав слова председателя, Джефферсон изменился в лице.
– Вы ошибаетесь, мистер, – твердо сказал он, вложив в слово «мистер» столько презрения, что Макслотер поежился. – Забота о жизни и счастье людей, а не об их уничтожении является первой и единственно' законной целью хорошего правительства. Мир – это то состояние, которое больше всего улучшает поведение и мораль людей, обеспечивает процветание и счастье человечества.
Дни пребывания в председательском кресле подорвали нервную систему Макслотера. Он все чаще стал терять элементарную выдержку, характерную для среднекультурного человека XX века. Вот и сейчас, позабыв всякие ссылки на параграфы и пункты Правил внутренней безопасности, он начал выплевывать вместе со слюной ядовитые слова:
– В ад! В ад, ко всем чертям! Коммуниста Джефферсона! И всех остальных! Кто там на очереди? Вильям Шекспир? Туда же! Шопен? Аристотель? Эйнштейн? Все одного поля ягоды – бунтовщики и коммунисты! Всех лишить и изгнать! А в комиссию вызвать лицо, несущее прямую ответственность за засорение райских кущ толпами революционеров, – главного апостола Петра. Завтра же!
В тот момент, когда американец изрыгал проклятья на головы бунтовщиков, его облик изменился до неузнаваемости. За столом кривлялся наш далекий предок. Какой-нибудь неандерталец. Или даже питекантроп. Во всяком случае, на современного цивилизованного человека он не походил нисколько.
