Текст книги "Директор департамента"

Автор книги: Владлен Качанов

13

ДОЛГИЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ жизнь в раю текла размеренно и нудно. Бесконечные песнопения, коллективные разучивания псалмов и задушевные собеседования с апостолами и архангелами на библейские темы откровенно надоели местным жителям. В самом деле, невозможно же вечно петь и славословить бога! Такое времяпрепровождение очень скоро наскучит самому что ни на есть святому. Бескрайний райский сад, столь заманчивый и желанный на Земле, приелся своим монотонным однообразием.

Случилось так, что промах создателя, допустившего возникновение в раю скуки, привел к непредвиденным последствиям. С некоторых пор здесь стали появляться, применяя «земную» терминологию, добровольные объединения по производственному признаку.

Никто не знает имени инициатора этого популярного движения, сыгравшего важную роль в социальном развитии потустороннего мира. Может быть, это был повар, собравший вокруг себя коллег и поделившийся с ними секретом приготовления рагу из мяса носорога. Не исключено, что инициатором явился заядлый шахматист, устроивший сеанс одновременной игры на тысяче и одной доске, или известный кинорежиссер, завладевший вниманием общественности лекцией о лучшем актере среди президентов и лучшем президенте среди актеров.

Во всяком случае, кто-то наверняка был первым. Почин был подхвачен, и вскоре в раю функционировали многочисленные объединения, напоминавшие клубы и ассоциации, существующие на Земле. Некоторые из них даже названия имели аналогичные: Ассоциация промышленников, Союз дамских портных, Академия киноискусства. Другие носили более поэтические названия: Общество почитателей демократии, клуб «Поварешка», Федерация королевского гамбита…

Поначалу в правящих кругах рая знать не знали и ведать не ведали о появлении опасной тенденции. Когда же слухи о возникновении подозрительных объединений дошли до коллегии двенадцати апостолов, она перетрусила, попыталась запретить никем не санкционированное расслоение общества и ввела ограничения на передвижения по бескрайней территории сада.

Не тут-то было! На следующий день у главных ворот состоялась внушительная манифестация. В ней, по приблизительным подсчетам, произведенным оперативной группой ангелов-хранителей, приняли участие 999 542 представителя от всех райских объединений. Манифестанты пытались вручить Петру петицию, но он их не принял, забаррикадировавшись изнутри арфами из примыкающего к его конторе склада подержанных райпринадлежностей.

– Вы должны немедленно самораспуститься! – кричал главный апостол в форточку, не рискуя открывать окно.

Манифестация длилась недолго. Представители ассоциаций и клубов не решились брать штурмом цитадель главного апостола и ограничились получасовой сидячей забастовкой. Но, не добившись ничего от Петра, иммигранты не обрели желания уступить его требованиям. О роспуске никто и не помышлял. Наоборот, изо дня в день в раю возникали новые кружки, ассоциации, союзы. Так в самое последнее время образовался многолюдный Союз младших клерков. Его возглавил некто Эрл Макковей – молодой, энергичный американец, потребовавший от имени миллионов членов союза неограниченной свободы передвижения по райскому саду и отмены слежки со стороны ангелов-хранителей.

Убедившись, что совладать с массой, одержимой навязчивой идеей, абсолютно невозможно, святая коллегия скрепя сердце примирилась с существованием добровольных объединений, зарегистрировала их в толстых гроссбухах и командировала туда своих архангелов в качестве почетных членов, а точнее говоря – соглядатаев. Положение в раю нормализовалось. Но ненадолго.

Первые же заседания постоянной комиссии по делам иммигрантов под председательством Макслотера вызвали необычайный переполох во всех слоях райского общества. Деяния американца внушали панический страх и создавали атмосферу полной растерянности и безудержной истерии. Появилась категория иммигрантов, кричавших у каждого куста о безоговорочной поддержке Вселенского департамента расследований и его нового директора Генри Макслотера. Эти заявления делались не от хорошей жизни. Бледные лица и дрожащие губы ура-патриотов выдавали прочно засевшее в них чувство ужаса перед перспективой депортации в мир иной, где нежное тепло лучезарного солнца заменено грубым и вульгарным жаром дьявольских костров.

14

ГОРЯЧИЕ СПОРЫ, изредка переходившие в рукопашные схватки, развернулись в Клубе изящной словесности. Большинство литераторов открыто выступило в защиту иммигрантов, навлекших на себя гнев всемогущего департамента расследований. Лорд Байрон, поднявшись на эстраду, бросил в зал, как вызов, стихи, посвященные Руссо:

 
Он одарен был Пифии глаголом,
И в мире целом он зажег пожар,
И разрушеньем угрожал престолам,
Не Франции ль, гнетомой произволом
Наследственным, принес он этот жар?
Ее, во прахе бившуюся, смело
С друзьями он призвал для грозных кар…
 

Вслед за вечно юным поэтом на трибуну взобрался уже немолодой Фриц Шульц. Этот пронырливый немец из Кёльна со дня появления в райских кущах не пользовался любовью членов клуба. Они не только никогда не читали его произведений, но даже не слышали о них. Иммигранты шутили, что свой первый опус Шульц создал уже в раю, зарифмовав ходатайство о предоставлении ему постоянной визы.

– Леди и джентльмены! – Голос немца звучал сурово и торжественно. – Я должен довести до вашего сведения, что герр Байрон не имел никакого права выступать сегодня перед вами. Поддержав врагов нашего образа жизни, он тем самым автоматически поставил себя вне нашего клуба. Позвольте воспользоваться случаем, чтобы от вашего имени официально и во всеуслышание заявить, что никакие мысли, высказанные герром Байроном во время его пребывания в клубе, не отражали взглядов остальных членов нашего литературного объединения.

Ответом на эти слова был взрыв негодования. Шульц не смутился.

– Как я и предполагал, возражений нет, – неожиданно и довольно нахально резюмировал он. – Место герра… э… как его?.. Байрона займет выдающийся, вдохновенный поэт нашего времени герр Носке.

Изумленное «о-о!», вырвавшееся из груди многочисленных членов клуба, не помешало невозмутимому Шульцу продолжать как ни в чем не бывало:

– Загруженность основной работой не позволила нашему новому коллеге закончить свое эпохальное четверостишие. Как только оно будет завершено, его размножат в миллионах экземпляров, и вы будете иметь счастье не только ознакомиться с ним, но и выучить его наизусть. – Шульц переждал, пока утих гул, и тоном школьного учителя сказал: – А сейчас я прочту вам патриотические стихи.

Немец взял с полки увесистый том и, обратив взор к портрету всевышнего, именуемому на Земле иконой, стал читать, слегка гнусавя:

 
«Отцу, и сыну, и святому духу» —
Повсюду – «Слава!» – раздалось в раю,
И тот напев был упоеньем слуху.
Взирая, я, казалось, взором пью
Улыбку мирозданья, так что зримый
И звучный хмель вливался в грудь мою.
О радость! О восторг невыразимый!
О жизнь, где все – любовь и все – покой!
О верный клад, без алчности хранимый!..
 

Когда Шульц решился оторвать взор от иконы, он обнаружил, что лишился аудитории. Члены Клуба изящной словесности и гости перебрались в другой конец зала. Там они сгруппировались вокруг заднескамеечников, что-то оживленно обсуждавших.

Шульц захлопнул пухлую книгу и, подойдя поближе, прислушался. До него донесся чей-то выразительный голос, читавший открытое письмо Макслотеру: «…должен заметить, что вы уже многим поднадоели. Если вы потеряли конечности или голову во время боевых действий во Вьетнаме, то вам, конечно, можно посочувствовать. Я знаю, вы развернули бурную деятельность (должно быть, вас действительно здорово зацепило), но, воистину, вы выпустили кишки из многих американцев. и я предлагаю проделать то же самое с вами. Можете прибыть сюда и сразиться с таким старым чудаком, как я, который считает вас дерьмом и готов дать вам в пору вашего расцвета хорошего пинка под зад. Вам это может пойти на пользу и уж, несомненно, кое-чему научит…

На самом деле, я думаю, у вас не хватит смелости драться не то что с мужчиной, но даже с зайцем…

С пожеланиями успеха в ваших расследованиях и с превеликим уважением к вашему ведомству,

Эрнест Хемингуэй».

«Ах, негодяй», – пробурчал себе под нос Шульц, и его рука энергично застрочила донос. А в это время великий бард Англии Вильям Шекспир подхватил и продолжил мысль Хемингуэя:

 
Гордый человек, что облечен
Минутным кратковременным величием
И так в себе уверен, что не помнит,
Что хрупок, как стекло, – он перед небом
Кривляется, как злая обезьяна,
И так, что плачут ангелы над ним…
 

Такого кощунства Шульц вынести не мог. Он устремился к выходу и с завидной для его возраста скоростью понесся в направлении штаб-квартиры комиссии по делам иммигрантов.

На Земле его определенно хватил бы инфаркт. В лучшем случае инсульт. К счастью для него, он был на небе.

15

ВСЕОБЩЕЕ БРОЖЕНИЕ умов захватило и Ассоциацию философов. Мудрецы, объединенные в этот уважаемый союз, были почти единодушны в своем осуждении следственной вакханалии, творимой Макслотером.

На одном из общих собраний членов ассоциации слово попросил Аристотель. Он привлек внимание к коварным действиям Вселенского департамента расследований и его директора, засылающего соглядатаев во все райские объединения.

– Тиран, – говорил Аристотель, – должен постараться, чтобы от него ничего не ускользало из того, о чем говорят или чем занимаются его подданные; он должен держать шпионов вроде, например, тех подслушивателей, которых всякий раз подсылал Гиерон туда, где происходило какое-нибудь дружеское собрание или заседание; ибо в страхе перед такого рода людьми подданные отвыкают свободно обмениваться мыслями, а если и станут делать это, то скрыть им. свои речи будет труднее. Тиран должен возбуждать среди своих подданных взаимную вражду и ссоры, вооружать друзей против друзей…

Если бы всесильный Макслотер мог подслушать это нелицеприятное суждение древнего мыслителя о его персоне! Увы, райская техника подслушивания и подглядывания еще не вступила в электронную эпоху, а тайные агенты Макслотера в ассоциацию не проникли.

– Чем честнее человек, – утверждал Цицерон, – тем менее он подозревает других в бесчестности; низкая душа предполагает всегда и самые низкие побуждения у благородных поступков.

С ним полностью соглашался Вольтер.

– Кто не любит свободы и истины, – заявил он, – может быть могущественным человеком, но никогда не будет великим человеком. Нашего почитания заслуживает тот, кто господствует над умами силою правды, а не те, которые насилием делают рабов.

Еще решительнее высказался Спиноза:

– Можно ли выдумать большее зло, чем то, что честных людей отправляют как злодеев в изгнание потому, что они иначе думают и не умеют притворяться?

Великий нидерландский философ с негодованием говорил о лозунге «Человек человеку – черт», вывешенном в зале заседаний комиссии по делам иммигрантов. Спиноза выразил уверенность, что основополагающим моральным принципом общества должен быть «человек человеку – бог».

И как-то само по себе пришло решение, высказанное устами Альберта Эйнштейна:

– Действия тех невежд, которые используют свою силу для террора, направленного против интеллигенции, не должны остаться без отпора.

Тут же составили петицию протеста, в которой ученые без обиняков высказали все, что они думают о Макслотере и возглавляемой им карательной службе.

В тот самый час, когда петиция легла на директорский стол, ее авторы предстали перед жаждущей крови комиссией. Заседание было рекордно коротким: нечего было расследовать. Макслотер удостоверился в явке всех подписавших подрывной документ и передал их инспектору Норману для последующего препровождения из…

Наместником в Ассоциацию философов Макслотер направил Торквемаду. Испанец пытался возражать, ссылаясь на то, что борьба с еретиками помешала ему в свое время получить образование. Возражение признали несерьезным. На всякий случай Торквемаде пожаловали титул академика

16

А ВОТ КАКАЯ СЦЕНА разыгралась однажды в Лиге композиторов. Как-то утром сюда пришли Бах, Бетховен и Моцарт. Они ждали Шопена, чтобы сыграть новый квартет – плод совместного творческого труда.

Ждали долго и безрезультатно. Наконец кто-то догадался позвать администратора лиги, синьора Дорэми.

Три года назад коллегия апостолов командировала в объединение композиторов этого молодого музыканта, поторопившегося попасть на небеса. (Он окончил жизненный путь на Земле в автомобильной катастрофе.) Казалось, что он как нельзя лучше подходит для роли администратора. Энергия и веселый нрав итальянца благотворно сказывались на деятельности лиги, а прошлый опыт работы в качестве директора консерватории научил его ладить с обладателями самых несносных характеров.

В последние дни синьора Дорэми трудно было узнать. От его темперамента не осталось и следа. Улыбка перестала посещать его лицо, ставшее постным, как икона. Весь облик Дорэми говорил за то, что перед вами скорее житель суровой Гренландии, нежели экспансивный итальянец. Он продолжал много работать, запершись в своем кабинете. Каждое утро ангел-письмоносец выносил из здания лиги толстую пачку писем, но никто не знал, кому они адресованы.

Вот и сегодня Дорэми явился перед композиторами этаким воплощением мировой скорби. Он предложил не терять даром времени и сыграть квартет втроем.

– Как же так? – откликнулся Бетховен. – Ведь Фредерика еще нет…

Итальянец на мгновение замешкался, а затем пояснил:

– Боюсь, что вы его не дождетесь.

– Почему же? – удивился Бах.

– Я позволил себе просить его выйти из нашей лиги по собственному желанию.

– Как вы могли так поступить, синьор Рэмидо? – Моцарт был так возмущен, что даже перепутал фамилию администратора. – Мы играли с Фредериком столько лет, даже десятилетий.

– Поверьте, мне было очень трудно на это решиться. Конечно, Шопен великолепный музыкант. Но в наше время этого недостаточно. Первостепенное значение приобретают анкетные данные. А о нем ходили всякие слухи насчет его политических взглядов… У него и в самом деле наблюдались левые тенденции. И даже некоторые названия его произведений, вроде «Революционного этюда»…

На лице итальянца появилось выражение мольбы и притворного раскаяния.

– Вы должны меня понять… Я подумал, что для всех нас будет безопасней не общаться с синьором Шопеном хотя бы первое время, пока идет пересмотр дел иммигрантов…

Пока Дорэми говорил, его слушатели порывались что-то сказать, но когда он замолчал, у них не нашлось слов, а может быть, желания продолжать это тягостное для всех объяснение. Наконец Бетховен растерянно задал вопрос:

– Но как же мы можем играть квартет? Нас только трое…

– У меня есть на примете один пианист, который, без сомнения, украсит любой творческий коллектив, – ответил Дорэми.

– Кто? Лист?

– Нет-нет! Это было бы ужасно. Ведь Лист был другом Шопена!

– Значит, Шуберт? – полуутвердительно спросил Моцарт.

– Ну что вы! За кого вы меня принимаете? – возмутился Дорэми. – Шуберт был другом Листа.

– В таком случае, кого же вы имеете в виду?

Ответ итальянца был настолько неожиданным, что композиторы едва не лишились чувств.

– Во всем раю, – сказал он, – есть только один человек, которого я могу вам рекомендовать. И этот человек – Генри Макслотер.

Увидев, какое ошеломляющее впечатление произвели его слова, итальянец добавил:

– Правда, он играет пока что одним пальцем, но, бесспорно, сумеет задавать тон. А остальное, синьоры-классики, вы возьмете на себя.

С этого дня великие музыканты прошлого перестали собираться. Они предпочитали заниматься индивидуальным творчеством. Совместные выступления и обсуждения новых произведении были отложены до лучших времен.

Администратора это не смутило. Он быстренько сочинил очередной опус, на этот раз объявление, в котором жителям рая сообщалось, что Лига композиторов объявляет прием гениальных музыкантов с высшим образованием. Предпочтение отдавалось лицам, уже прошедшим проверку Вселенским департаментом расследований и признанным лояльными.

17

НОВЫЕ ВЕЯНИЯ В РАЮ произвели глубокое впечатление и не членов Общества почитателей демократии. В это привилегированное общество принимались немногие избранные, заслужившие высокую честь выдающейся деятельностью на Земле. Среди его членов значились такие всемирно известные имена, как Франко, Салазар, Муссолини, Батиста, Трухильо, Реза Пехлеви, Нго Динь Дьем и многие другие, не менее прославленные лица.

Общее собрание общества направило в адрес Вселенского департамента расследований письмо с просьбой пересмотреть дело виднейшего демократа XX века Адольфа Шикльгрубера (партийная кличка – Гитлер), коему по вине бывшего директора департамента и председателя постоянной комиссии по делам иммигрантов апостола Петра было безосновательно отказано в райской визе. Чтобы напомнить о редкостном моральном облике пострадавшего, в письме приводилось высказывание А. Шикльгрубера о соотношении политики и морали, полностью соответствующее руководящим указаниям синьора Макиавелли: «Я провожу политику насилия, используя все средства, не заботясь о нравственности и «кодексе чести». В политике я не признаю никаких законов. Политика – это такая игра, в которой допустимы все хитрости и правила которой меняются в зависимости от искусства игроков».

Письмо содержало ценное рационализаторское предложение: дабы избежать бюрократической волокиты и путаницы при выдаче виз, зарезервировать заранее места для опробированных демократов – друзей и единомышленников членов общества, продолжающих их святое дело на Земле,

18

СЕРЬЕЗНЫЕ ВОЛНЕНИЯ происходили в Кружке американских президентов. До последнего времени здесь царило трогательное двухпартийное единодушие по всем внутрирайским и вселенским вопросам.

Вызов Линкольна в департамент расследований и лишение его постоянной визы взорвали кастовый мир и благодушие, окружавшие три дюжины президентов, Теперь каждый видел в своем вчерашнем друге злейшего врага и потенциального доносчика.

Первой жертвой подозрительности стал председатель кружка, а в прошлом первый президент США Джордж Вашингтон. Ему припомнили, что еще в годы войны за независимость он отпустил своих черных рабов на свободу, проявив недопустимый либерализм и политическую близорукость. Большинством голосов заклеймили как революционное и антиамериканское кредо Вашингтона, изложенное им за год до прибытия в рай: «Я желаю благополучия всем нациям и всем людям. Я верю, что каждый народ имеет право устанавливать ту форму правления, которая, по его убеждению, обеспечивает ему наибольшее счастье и не создает угрозы правам других, что ни одно правительство не имеет права вмешиваться во внутренние дела другого…» Это высказывание расценили как грубое и непристойное осуждение политики США в отношении тех народов и государств, которые почему-то не желают жить по американским образцам, и как слегка закамуфлированную поддержку Канады, нахально отказавшейся от слияния с могущественными Штатами.

Покидая пост председателя Кружка американских президентов, Вашингтон оставил письмо на имя Джефферсона, рассчитывая, по-видимому, на заступничество создателя Декларации независимости. «Меня обвиняют в том, – говорилось в письме, – что я являюсь врагом Америки и нахожусь под влиянием иностранной державы, и каждый мой шаг искажается в таких преувеличенных и неприличных выражениях, которые вряд ли можно было бы употребить по отношению к Нерону, общеизвестному банкроту, или даже к обыкновенному карманному вору».

Томас Джефферсон не успел помочь Вашингтону, на него самого состряпали пухлое дело и отправили со спецкурьером в канцелярию Макслотера.

Вслед за Вашингтоном и Джефферсоном из кружка были изгнаны известный обожатель негров Джон Кеннеди и пособник коммунистов Франклин Рузвельт. Последнего объявили тайным участником просоветского движения в защиту мира – главным образом за фразу в его речи, написанной накануне переезда в мир иной: «Чтобы цивилизация смогла выжить, мы должны развивать науку человеческих взаимоотношений – способность всех народов мирно жить в одном мире».

После этого лояльные жители рая – бывшие американские президенты с небывалым единодушием избрали почетным председателем кружка достойнейшего из американцев, лишь из-за интриг коммунистов не ставшего президентом, – Генри Макслотера.

Новые руководители Кружка американских президентов организовали семинар антикоммунизма, на котором обменивались богатым опытом. Теодор Рузвельт поведал о некоторых подробностях захвата Кубы и зоны Панамского канала. Он напомнил коллегам, что именно его посредничество при заключении русско-японского мирного договора 1905 года позволило Японии отторгнуть от России Южный Сахалин.

Вудро Вильсон рассказал о том, как его правительство запретило Коммунистическую партию США после ее возникновения, как американские войска по его указанию оккупировали часть территории Мексики, с гордостью похвалялся тем, что был одним из организаторов военной интервенции против Советской России и автором плана удушения и расчленения молодой Советской Республики.

Калвин Кулидж тоже хвалился своими заслугами в борьбе против большевистской опасности. «Я казнил Сакко и Ванцетти! – кричал он. – Я помогал возрождению оплота антикоммунизма – германского милитаризма!»

Не отставал от других и Гарри Трумэн. Он гордился тем, что уже в конце второй мировой войны, нежданно-негаданно став президентом, сумел повернуть государственный корабль Америки на путь антисоветизма и, чтобы застращать русских, не поколебался сбросить на жителей Японии атомные бомбы.

– Хотим мы этого или не хотим, – вещал Трумэн под одобрительный гул коллег, – мы обязаны признать, что одержанная нами победа возложила на американский народ бремя ответственности за дальнейшее руководство миром.

Так в Кружке американских президентов возродился дух солидарности и единства…