Текст книги "Кирза и лира"

Автор книги: Владислав Вишневский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

23. Земеля

За дверью эхом доносится: «Дежур-рный! К командиру р-роты».

Сразу за этим слышен громкий, потом глухой, затихающий где-то вдали топот сапог. Это он за дежурным, наверное, понёсся, догадался я. Но через несколько секунд звук с резким нарастанием возникает, топот уже слышен двойной, дробный. Один из них прерывается, а с другим, громким, шумным, в канцелярию вбегает, поправляя сползающую на большой голове, звездочкой к виску, новенькую, но маленькую шапку сержант в выгоревшей добела хэбэшке. Хэбэ на нем или село, или ушито. Ткань плотно обтягивает выпирающие мышцами и другими мужскими деталями тело, как мокрое спортивное трико. На крутой груди блестит множество разных армейских и военно-спортивных значков. Сержант – лицо красное – судорожно давясь, что-то по ходу проглатывает, останавливается, вытянув длинные, лопатой, руки по швам сообщает.

– Я, та-ащ старш-лант. Вызывали?

– Всё жр-рёшь, а в р-роте бар-рдак, – с ядом в голосе вдруг заявляет командир.

– Какой бардак? – наконец почти целиком проглотив всю булочку, поражается сержант. – Где? Шутите, да, та-ащ старш-лант? – заискивающе улыбаясь, пытаясь свести все к шутке, мнется с ноги на ногу дежурный.

– Обтянулся, как пидар-рас. Смотреть пр-ротивно. – Продолжает «красоваться» перед своими друзьями офицерами старший лейтенант. – Что это за фо-орма? Почему уста-ав нарушаешь, а? – распаляясь, гундявит командир.

– Так я же, это, она сама села… – мнется сержант.

– Как докладываешь? Какой пример молодым подаешь, а? – продолжает сбивать с толку командир.

– Так я же доложи-ил, – краем глаза замечая меня, мямлит сержант. И, распрямившись в струнку, вдруг громко и четко докладывает: – Товарищ старший лейтенант, дежурный по роте сержант Голованов по вашему приказанию прибыл.

– То-то! – мгновенно смягчается командир. Гости в канцелярии одобрительно улыбаются: знают здесь дисциплинку, боятся Батьку, любят.

– Так, Голова, определи-ка пока прикомандированного в четвертый взвод. Койку там, тумбочку… Прими вещи, потом старшине доложишь, он оформит. Вопр-росы?

– Никак нет, та-ащ старш-лант, – приподняв плечи, сержант для убедительности слегка разводит в стороны свои руки-лопаты. – Как-кие вопросы?

– Ну, тогда, кр-ру-угом, шагом марш, на х-х…! – выпроваживает нас старший лейтенант.

Вслед за сержантом и я выскакиваю из канцелярии, как из парной бани – очень уж припекло и дышать нечем. Дневальный, выглядывая из-за угла в полувертикальном положении, встречает нас настороженным и сочувствующим взглядом. Понятно, когда ротный на месте, жди чего угодно.

– Ты откуда, молодой? – разглядывая меня, интересуется сержант.

– С учебки, – не задумываясь, отвечаю. Я еще не пришел в себя от нежного знакомства с ротным.

– Я понимаю, что не из роддома, я спрашиваю, призывался откуда?

– А-а! Из Бийска.

– О, земл-ляк, значит, сибиряк! А я из Барнаула. Ну, пошли что ли, смена, – весело обнимает меня дежурный и, заметив осторожно выглядывающего из-за угла дневального, громко и зло орёт на него: – Дневальный, как стоишь, бл…, щас п…ы дам! – и, заговорщически ему подмигнув, мгновенно переходит на доверительный шёпот. – Секи р-ротного тут. Сейчас выходить будет.

Дневальный взбрыкнул, понимающе кивнул шапкой, подобрался, вытягиваясь, привычно приготовившись к неминуемой и непредсказуемой по результатам встрече с ротным.

– Чё, не ожидал, да? – опять весело кивает мне сержант в сторону канцелярии. – Ничего, привыкнешь. Он все время такой. Бесится, что он самый старый старлей в полку. Его однокашники уже давно в майорах ходят, а он вот в старлеях застрял. Рота такая! Одни проблемы! Не обращай на него внимания, по-орет, по-орет и отойдет. Мужик он нормальный, не злопамятный.

Входя таким образом в курс общих и личных проблем ротного, сержант и я гулко топаем по казарме в расположение четвертого взвода. Там я быстро выбрал одну из пустых коек на втором ярусе.

– Тебя как зовут-то, земляк? – спрашивает сержант.

– Павел.

– О, еще и тезка, значит, – радуется Голованов, хлопая меня по плечу. – Меня тоже Пашкой зовут. Так что, земеля, не ссы тут, чуть что – я рядом. Жрать хочешь?

– Да можно бы, – вспоминаю про злое бурчание в пустом животе.

– Всё, идем, – сегодня наши дежурят. Днев-вальны-ый! – опять устрашающим голосом ревет во всю глотку сержант на всю пустую казарму, хотя мы находимся совсем недалеко от дневального.

– Я! – так же громко и бодро, несется от тумбочки.

– Меня в штаб вызвали с молодым, понял? – орёт сержант, подмигивая дневальному. – Сек-ки тут у меня пор-рядок, салага.

Дневальный понимающе кивает:

– Есть, товарищ сержант, порядок!.. – так же громко, отвечает, даже орёт дневальный.

Чего это они? Для пустой казармы это уж чересчур. Глухие они здесь что ли… не пойму… Зачем зря глотку драть? Голованов, словно подслушав, обнимает меня за плечи:

– Не шугайся, земеля, кричу, чтоб ротный голос мой слышал. Он это любит. Здесь так принято. Его школа. Он сам такой. Ещё услышишь… Так что, пошли, земеля, пожрём спокойно, не торопясь, с расстановкой, пока рота на занятиях. Заодно и полк посмотрим.

Конечно, пора… Не теряя времени, бегом слетели по пустынной, боковой, рабочей лестнице здания на первый этаж. Запросто, по-домашнему, входим в столовую с черного входа. Прошли маленькими, извилистыми затхло пахнущими подсобками, плотно заставленными бидонами, бочками, баками пустыми и полупустыми, мешками, тарными ящиками, сразу на кухню. Здесь дружно гремела своим рабочим инструментом бригада солдат-поваров. В мокрых белых куртках, сплющенных поварских колпаках, с потными лицами. На кухне жарко, сильно парит, витают запахи обычной столовки. Ныряем в маленькую боковушку.

В маленькой конторке развалясь, отдыхают два солдата-срочника – один старшина, другой старший сержант – о! – и женщина-повар лет сорока-сорока пяти. Они сидят на старом топчане, застеленном тёмным солдатским одеялом. У всех троих лица слегка сонные, умиротворенные, в полуулыбке. Перед ними на низком столике пепельница – обрезанная гильза от крупнокалиберного снаряда с кучей окурков, большой мятый чайник, железные кружки с густым чифирём, алюминиевая миска с сахаром и большой ложкой, чашка с белым хлебом и тарелка со сливочным маслом. Голованов всех шумно приветствует, особо улыбаясь, обнимает «тетю Ва-алю!» Она возмущенно и жеманно отбивается:

– Сам ты дядя!

Здесь всё по-свойски, всё по-домашнему. Павел вдруг вспоминает про меня.

– Во, мужики, земелю привёл. Молодой. Нужно покормить. Только что с учебки. Моя смена. Видите, совсем худой. Ва-лечка, покорми-ка нас, молодых, да неженатых. – Вибрирует игривыми интонациями Пашка Голованов, сержант, будоража руками пышное тело повара Вали.

Дежурные, мельком глянув, определили во мне именно новичка и потеряли интерес – не их уровень. А вот Валечка, отбиваясь от Голованова, блеснув глазками, оценивающе остро глянула на меня.

– Симпатичный како-ой, – протянула она, глядя мне прямо в глаза. – Свеженький, молоденький! А худой!.. Одни глаза…

Мне мгновенно стало жарко – или уж так на кухне тепло…

– Ва-алечка, а у нас все такие. Все пришли худыми… А сейчас… Посмотри-ка на меня, рыбка… Ну-ка, глянь, ну!.. – мурлычет Голованов.

Под натиском жизнерадостных эмоций Голованова Валечка как бы нехотя поднялась и, изящно вихляя бедрами, охваченная плотным обручем рук Голованова, крутя при этом головой, отворачиваясь будто бы от горячих любовных нашептываний сержанта, успевая поглядывать и в мою сторону, пошла готовить завтрак землякам.

– Ну, руки… Пашка, руки убери… я кому говорю!.. Пашка! – хохочет Валечка, чуть повисая в крепких руках Голованова.

– Вот шал-лава! – Восхищенно тянут, улыбаясь, старшина и старший сержант, наблюдая картину женского кокетства. – Смотри, молодой, если Валька на тебя глаз положит, житья не даст, зае… и закормит, – хохочут между собой.

Голованов, в сопровождении двух молодых солдат-поваров с подносами, плотно заставленными чашками с едой, быстро вернулся, потирая от предстоящего удовольствия свои руки-лопаты. На подносах громоздились миски с овощными салатами, гречневой кашей с котлетами и стаканами густой сметаны, крупно нарезанной селедкой с луком. «Вот это меню! Вот это да-а!» Ошалело осматриваю, глотая накатившую слюну…

Всю эту горищу еды мы с Головановым умяли в один момент. Валентина, к счастью, больше не возвращалась, и мы спокойно доели это сверхизобилие. Старшина и старший сержант, не обращая на нас никакого внимания, лениво и деловито обсуждали между собой предстоящее увольнение. Они никак не могли решить, когда им пойти – с субботы на воскресенье или с воскресенья на понедельник… Голованов, уплетая еду, шепнул мне:

– Это старики! У них весной дембель.

Я чуть не подавился от уважения к их возрасту и вообще – так вот они какие, эти старики! Действительно не пацаны, и совершенно независимые… На целых три года – три года! – старше меня, а как на все сто. Действительно старики… Только без бород и усов… Даже говорить с ними не о чем.

– Ух, нажрался… дай Бог отлежаться! Вот сейчас отлежусь и опять нажрусь, – похлопывая себя по животу, умиротворённо продекламировал Голованов. – Ну и как, земеля, перекусил, нет? – спросил он.

– Какой, закусил, что ты! Спасибо! Я вообще объелся, – отдуваясь, с трудом произношу, чувствуя, как меня распирает с непривычки от громадного объема съеденной пищи.

– Ничего, молодой, еда в нашем деле лишней не бывает… Может, ещё пройдемся по разу?..

– Нет, нет, нет! Спасибо! – ужасаюсь.

– Ну, смотри… Покурим? – Голованов широким жестом протягивает старикам мятую пачку папирос.

– Не-а, – лениво тянет один. – Мы такие не курим.

– Голова, ты давай кури и вали, а то Коноёбов тебя, там, хватится… – замечает старик-старшина.

– Опять роту на уши поставит, – добавляет второй.

– Да и х… с ним, – отмахивается Голованов. – Пусть ставит. Первый раз, что ли…

– Ну, смотри, тебя виднее.

Мы с Головановым неторопливо закуриваем и, почти развалясь, с наслаждением пыхтим кислым дымком. Полная благодать, если не считать неприятного знакомства с командиром роты. Приятное тепло и сытое блаженство медленно разливается по всему телу. Умиротворенность действует на меня как мощный усыпляющий гипноз – укачивает, успокаивает, расслабляет. Постепенно все внешние звуки плавно отдаляются от меня, почти гаснут…

«Эй!»… ловлю сквозь привычную дрему. Мне? С трудом вырываюсь из цепких объятий засасывающей дремоты. Кажется я что-то пропустил, не расслышал. Силюсь понять – что же именно? Чуть не заснул. – Что?

– …Из Бийска он, – уточняет за меня Голованов. – Земеля.

– Да, из Бийска. – Понимаю пропущенный вопрос. – А вообще я из Братска, – уточняю, включаюсь в разговор.

– Ум-м, из Братска! Слушай, молодой, а как там заработки на вашей ГЭС? Говорят, хорошо платят.

– Да, хорошо, – уверенно заявляю я. – Там одни комсомольско-молодежные бригады… Постоянно план перевыполняют… Премии там, концерты… – Борясь со сном, тороплюсь выложить полную информацию.

– А с жильем как?.. А девок много?

– Да полно! Полные общаги, – поражаюсь наивному вопросу. – Там девок, как дров в лесу… Да!

– Ну вот, Витёк, как дров! Я же говорю, поехали лучше на стройку, а? – просит друга старшина. – Вон, и молодой говорит. И общаги есть, и заработки хорошие… ну, Витёк?

– Нет, как решили – сначала поступаем в институт, заканчиваем, а уж потом на стройку, – твердо стоит на своем Виктор, старший сержант. Эта тема давно видимо у них обсуждается, не один год.

– Так стройка ж кончится! – расстроено гнёт свою линию старшина.

– Не волнуйся, Женька, для нас не кончится. А девок везде много, найдем. – Ставит точку упрямый Виктор. – Всё, Голова, хватит груши околачивать, забирай молодого и вали на службу. Не забудь, там, скажи, ротному, пусть приходит на обед, мы ждём его, понял? Накрыли, скажи. Дневального предупреди, пусть звякнет, как ротный пойдёт, понял?

– Какие дела – так точно! – конечно, понял. – Подхватывается сержант. – Разрешите идти, та-арищ старшина?

– П…й, п…й! – благосклонно разрешает старшина-срочник. – После отбоя приходи на ужин, Гога мясо будет жарить. Чача есть.

Сержант аж заплясал на месте от радости.

– Чача! – закатив глаза, меняя интонации, восхищенно смакует это слово Голованов. – Чача! Ур-ра! Ас-са!

– Хор-рош прыгать, салага, ноги вывихнешь, – «старики» уже с улыбкой выталкивают Голованова из подсобки.

– Валечка-а, – отбиваясь, орет Александр в сторону кухни. – Я скоро приду-у. Жди меня и я вернусь…Только очень жди.

24. Эх, яблоки-яблочки…

Мы с сержантом не спеша, тяжело топаем вверх по лестнице в свою роту. Перед нами и сбоков мрачные, тёмно-зелёной окраски стены. Оконные проемы на них – большие тусклые, заложенные плохо пропускающими свет ребристыми стеклопакетами. Длинные и широкие лестничные марши далеко уходят в гулкий и глубокий верх. Лестница и ступени сплошь выщерблены множеством солдатских сапог.

Неожиданно где-то вверху вдруг оглушающее громко охнули двери. Как от удара или боли. Сразу же за этим, в лестничной трубе – обвалом! спускаясь! – загремели тысячи тяжелых кованых сапог. Я, как и Голованов – деваться тут некуда! – предусмотрительно плотно прижался к стене. На нас сверху прыжками и скачками, в полном боевом снаряжении, неслась, гремела, валилась, сваливалась с ожесточенными, застывшими масками на лицах живая, серая солдатская масса-ураган. Ничего не видя, в общем гуле ничего не слыша, шумно дыша, способная смести прикладами, сапогами, локтями всё случайно попавшее и не закрепленное на своем пути. Крутанув меня и несколько раз больно чем-то ударив, ураган-рота с грохотом пронеслась мимо, вниз на выход, гулко припечатав за собою нижние двери… Наступила ошеломлённая тишина… Ошарашенная… Мы с Головановым, выдохнув, осторожно отлипли от стены.

– Вот это да-а! – в легком шоке тяну я, находя и отряхивая свою шапку. Её я подобрал двумя лестничными маршами ниже. – Куда это они?

– А, ерунда! Комбат второю роту гоняет, – глянув на меня, спокойно и равнодушно пояснил Голованов, – уже третий день. У них два залета по самоволке. Комбат у нас, майор Онищенко, конкр-ретный мужик. Ему на глаза лучше не попадаться. Хороший мужик, но зверь. На «губу», гад, са-ади-ит, только так. Так что смотри, земеля, не светись лишний раз. Здесь, главное, вовремя загаситься. Понял?

Хоть я и не понял, чем и как нужно вовремя загаситься, но согласно кивнул головой. И еще, «хороший, но зверь» – как это? Тоже пока было непонятным.

Наконец бабахнув дверями, мы энергично входим в роту. О!..

В проходе, боком к нам в строю стоит вся рота. По обвислым плечам и фигурам видно: стоят давно. Лица у солдат одинаково распаренные, но выражения разные: от обиженно-виноватых до придурковато-равнодушных. В атмосфере тягостное состояние очередного разноса. Перед строем с воодушевленным лицом, раскачиваясь с пятки на носок, руки за спину, стоит старший лейтенант Коновалов, рядом с ним еще два офицера – взводные. Наш приход, на полуслове обрывает речь ротного. Все с интересом и облегчением поворачивают головы в нашу сторону. Возникла пауза.

– А-а, вот и наш дежу-урный, – прерывая мертвую тишину строя, радушно разведя руки в стороны, с радостной улыбкой, сообщает ротный. И через секунду, безо всякого перехода, вдруг истерично, на фальцете кричит: – Ты где был, ё… мать?

У меня от неожиданности почти столбняк, а Голованов, как оловянный солдатик, по инерции продолжает рубить строевым шагом к ротному. Я сзади и чуть сбоку вяло копирую Голованова. Голованов неожиданно останавливается, я почти утыкаюсь в него и, неловко балансируя на одной ноге, замираю.

– В штабе, товарищ старший лейтенант, – вскинув руку к шапке, чётко, чуть с напряжением, но без запинки докладывает Голованов.

– Ты что мне пи… Какой на х… штабе? – почти визжит ротный. – Тебя посыльные нигде не могли там найти.

– Виноват, товарищ старший лейтенант. Плохо искали. Сначала мы в строевой части были, потом – в туалете. – Не моргнув глазом продолжает докладывать сержант. – У молодого понос…

– Чего-о, – зависает на верхней точке кипения старший лейтенант, – как-кой, на х… поно-ос? Ты что несё-ёшь? – Затем, в абсолютной тишине, следует долгий процесс пожирания глазами: кто кого? Голованов, не дрогнув, с честью выдерживает этот молчаливый поединок. Тут старший лейтенант вдруг, как бы случайно, замечает меня. Глаза у него широко и удивленно раскрываются, выражение лица разглаживается. В замедленном варианте происходит смена состояний от грома и молний до деревенской придурковатости. Приоткрыв рот и чуть откинув голову назад, снизу вверх, от сапог до завязок на шапке, медленно и с видимым удивлением исследует меня, как миноискателем. Я для него как редкая, случайно подвернувшаяся гадкая букашка – газетой прихлопнуть или лапки оторвать – пусть живёт!.. С удивлением рассматривает меня, как впервые.

– Эй, музыкант, в чем дело? Кто из вас там обосрался? – уже шутовски корчась, с огромной теплотой и нежной заботой в голосе спрашивает Коновалов. Он, по-моему, классный актер.

Рота, трясясь и раскачиваясь, с удовольствием взрывается громким хохотом. Все на минуту расслабились от такого приятного и неожиданного, для распаренного разносом строя, развлечения. Наш приход для них очень кстати, и все с удовольствием пользуются этим, отдыхают. Я стою, красный от стыда и злости на Голованова, от обиды и растерянности только хватаю воздух ртом и не могу ничего сказать. Не могу сообразить, как вести себя в такой ситуации… Как ужасно Голованов выставил меня перед всеми, перед всей ротой, и это в первый мой день… А еще земляк называется.

– Но щас у него уже всё нормально, та-ащ старш-лант. Мы ему таблетку дали, – продолжает Голованов, повернувшись ко мне бесстрастным лицом, как бы подтверждая: видите, нормально всё с ним, при этом успев хитро моргнуть мне одним глазом – молчи, мол.

Рота и все командиры почти падают от хохота, глядя на бравого сержанта и молодого солдата в виде мешка с говном. Всем нравится, как здорово, просто мастерски, не моргнув глазом, вешает Голованов ротному лапшу на уши. Ротный конечно же это понимает, ещё больше заводится, лицо его темнеет, он крутит глазами, втягивает носом воздух… Кажется сейчас лопнет… Но, увы, ситуацию прерывает громкий голос дневального, перекрывающего всеобщее веселье:

– Товарищ старший лейтенант, вас начальник штаба к телефону…

– Пошел на х… – в запале отмахивается ротный, но, поймав удивленное выражение лица дневального, тут же спохватывается. – Э-э, стой, стой! Это не ему, это тебе, – поворачивается к строю: – Р-рота-а, смир-рно! Р-разболтались, у меня… вашу мать. – И опять у ротного мгновенная смена настроения, теперь вполне миролюбиво, как будто и не было только что бури, произносит в трубку: – Старший лейтенант Коновалов, слушаю… Да, товарищ подполковник… Конечно, готовы… Мы всегда готовы!.. Никак нет. Да… Есть… Есть… Так точно. Уже выходим, – вежливо, с мягкими интонациями, почтительно вслушиваясь, разговаривает в трубку ротный.

Солдаты и офицеры, переминаясь в строю с ноги на ногу, с интересом прислушиваются к разговору командира. Как только ротный пошел к телефону, Голованов как-то так мимоходом и боком втер меня в строй, воткнул в какой-то взвод – попал почти по росту. Сам быстро переместился в сторону дневального, встал за спиной у ротного, у вешалки с шинелями. Принялся усердно поправлять и выравнивать аккуратно висящую одежду – нашел для себя важную работу.

– …Да. Есть, есть, товарищ подполковник, – закончил командир и устало протянул трубку дневальному. Дневальный почтительно принял, подержал секунду в вытянутой руке, и осторожно положил на рычаг. Командир повернулся к строю. Поискав кого-то глазами, опять гневно, во весь голос, вскричал:

– Бл… Оп-пять! Где опять этот ё… Голованов? На «губу» его щас…

– Я здесь, та-ащ старш-лант, – так же громко орёт Голованов из-за спины ротного.

– Ф-фу ты, ёб-тыть, напугал, – массируя ухо, успокаивается ротный. – Ор-рёшь тут… Оглушил… Усохни, чтоб я тебя не видел! – И уже спокойно, как дежурному по-роте, приказывает, – значит, Голованов, третьему и четвертому взводу оставишь расход. – Поворачивается к строю. – Сми-ир-рна, р-рота, я сказал! Слушай приказ. Пять минут перекур, через пять минут третий и четвертый взводы – построение. Форма одежды – бушлаты. Едете на овощную базу. – Обрывая радостный ропот. – Р-разговор-рчики-и… Старшим поедет старший лейтенант Андреев.

– Есть, старшим, старший лейтенант Андреев, – морщится, как от приятного сюрприза, один из офицеров.

– Ва-апр-росы-ы? – зычно тянет ротный и, не прерывая дыхания, тут же ставит точку. – Нет вапросов. Р-разойди-ись.

Вопросы в армии не предполагаются, это и я уже знаю, все это знают.

Рота, рассыпавшись на перекур, радостно бурлит от ожидания предстоящего десанта на овощную базу. Главная мысль – пожрать чего-нибудь свеженького, позаигрывать с девками и наконец отдохнуть от опостылевшего армейского быта. Лафа, в общем. Солдаты из других взводов давали строгий наказ «счастливчикам» привезти в карманах, за пазухой, где угодно, всё что там будет съестного, курева и спиртного. Откровенно завидовали, и, поэтому, наказы были хотя и шутливыми, но предельно конкретными и доходчивыми: «Не привезешь… чего там будет – прибьем!». Голованов вычислил меня в курилке и дал мне чей-то старенький бушлат и верхонки. Я еще не встал здесь на полное вещевое довольствие и у меня, кроме шинели и вещмешка, ничего ещё не было.

– Смотри там, земеля, – дружески улыбается Голованов, – не надорвись. – И видя, что я прячу глаза, продолжает: – Да не дуйся ты на меня, это случайно получилось. Экспромт, называется. Надо же было как-то выкручиваться! Это же р-ротный!! Понимаешь? Рот-ный!! Не серчай, земляк, ну, – продолжает тормошить меня. – Сам посуди: какой ты засранец? Нет, конечно. Тобой сваи можно забивать, точно. Откормим только! Ты же сибиряк, ты крепкий… Я тебе говорю. Ротного вон даже не испугался – а это уже что-то… Ну, земеля, мир?

– Да ладно, чего там… – отмахиваюсь.

– Приедешь, я на кухне расход оставлю, сходим пожрём, – подмигивает Голованов и вдруг, мгновенно сделав страшное лицо, поверх моей головы, во всю глотку грозно орет. – Тр-ретий и четвертый взво-од, бегом, стр-роиться, бл-ля, я сказ-зал! Бег-гом!

Рота, шумно и ободряюще похлопывая отъезжающих по плечам, легкими пинками под зад и тычками в бока, дружно сопроводила нас на неожиданно славный трудовой подвиг. На прощание погрозив кулаками, чтоб не забывали…

Овощехранилище встретило нас довольно прохладным, тёмным, мрачным и длинным подземельем, глубоко в темноту уходящими плохо освещенными отсеками с горами картофеля и ещё чем-то. Воздух плотный, тяжелый – жилище демонов дышало гнилостными испарениями и отсвечивало мокрым скользким полом. Несколько человек неопрятного вида в телогрейках, ватных толстых штанах, неопределенного пола и возраста, суетились в отдельных отсеках-загородках. Нагнувшись, что-то там неспешно перебирали, сортировали, чистили. В подземелье было довольно прохладно, мрачно и грустно. Нас, славных защитников Родины, видимо, привезли на встречу с простым банальным грязным и сырым картофелем. Не повезло! Расстроившись, сбившись в кучу, скептически крутим головами, вглядываемся вглубь мрачных социалистических закромов. «На хрена козе баян… а нам сейчас картошка? Оч-чень печально – облом! – не ожидали!»

Ха! Спокойно, мы, оказывается, рано расстроились. Нас не на картофель сюда привезли. Просто в это овощехранилище случайно зашёл завбазой, а мы за ним, вот он-то как раз и знает, что нам здесь нужно выгружать и где это находится. Мы, оказывается, будем выгружать яблоки, аж целых два вагона. Это здесь же, на базе, но в другом месте.

– О-о, я-аблоки! Ур-ра, ребя, яблоки!

– Это другое дело. Не какая-то там картошка, а яблоки… Я-аблоки – это…

– Яблоки!

– Здорово! Я помню вкус яблока… Сла-адкий такой…

– У-м-м! Тц-ц!

Все мгновенно вспомнили вкус, сок, хруст откусываемого спелого яблока.

– Другое дело! В самый раз…

Настроение мгновенно поднялось. Солдаты, сверкая глазами, потирая руки и глотая слюни, засуетились в нетерпеливом ожидании. «Ну, где болтается этот завбазой? Яблоки – это ведь не картофель, понимаешь, какой-то. Задерживаться с разгрузкой никак нельзя, могут ведь всё испортиться…» Для кого-то это килограммы и тонны, а для нас, считай, горсть голых витаминов. А что солдату в армии в первую очередь нужно? Конечно, витамины, много витаминов, очень много. Правда, к витаминам обязательно нужно добавить еще целый ряд необходимых солдатских – мужских – желаний. Девушку, например, или бабу, как здесь говорят, но это не сейчас, это в другой раз, и в другой ситуации. Сейчас же нас ждут яблоки, значит, нужно запастись витаминами, то есть яблоками себе и другим, которые ждут. Хорошо попали. Повезло!

Вынырнув из темноты подвала (как чёрт из табакерки!), при этом жутко блеснув очками, завбазой удовлетворенно воскликнул:

– Ага, приехали, – и энергично боднул головой в сторону дверей, – за мной, бойцы! Вперёд!

Конечно, вперёд, рота! На радостях мы чуть не вынесли на себе дверной проем тесного для нас картофельного хранилища.

Действительно, два обычных коричневых железнодорожных вагона сиротливо стояли метрах в тридцати-сорока от ворот склада. Дорога к ним была не очень удобной, виляла через рельсы и между расцепленными другими товарными вагонами. Почему они стояли так далеко от склада? А нам, солдатам, без разницы, лишь бы были яблоки, а не гвозди. Это для базовских грузчиков принципиальная проблема – где вагоны отцепили, как далеко носить, сколько заплатят… А нам, я же говорю, без разницы. Для нас это запросто – нам приказали, мы – вперед! Уж яблоки-то, потащим в охотку. В общем, руководство базой саботажников-грузчиков быстренько заменило солдатами, и проблема с разгрузкой вагонов, как и сам производственный конфликт, были решены. Грузчики, по случаю своей отставки – от обиды, конечно же подпили, и теперь, болтаясь по базе, путаются у нас под ногами. Они, походу дела и как бы между прочим, с таинственным видом прикрыв рот рукой, дыша сивушным перегаром и луком в сторону, нашептывают нам, щедро делятся своими обидами и дают профессиональные советы: как правильно брать и штабелевать ящики, как «налево» незаметно умыкнуть ящика три-четыре, как бдительного учетчика со счета сбить, – учат в общем. А нам это надо – ящики умыкивать? Мы и так уже пару раз натурально споткнувшись о шпалы, грохнув ящики из тоненьких досточек на грязный снег, едим от пуза, хрумкаем, почти свободно, кто сколько съест, и ничего – нормалёк.

Вначале ели любые, какие попадались: красные, зелёные, большие, маленькие – всякие. Потом разобрались: «Пацаны-ы, они же по-вкусу все ра-азные оказывается!» И теперь мы, как бы случайно так, стали ронять ящики только с яблоками цвета молочной дымки. У-м! Вот это вкуснотень! Снег под нашими сапогами – хрум, хрум!.. Сочные яблоки, с голодухи, да в охотку, во рту – хрум, хрум, хрум, хрум!.. Вкус на словах не передать. Сладчайше-сладкий мёд нежнейше-нежной спелости… Да, именно так. А запах… А за-а-па-ах!.. Как-кой запах! Э-э-т-то… это-о… Букв даже таких для нужных этому слов нет, одни восклицательные знаки… Нет таких слов, нет! Я ж искал… В общем, так бы и жил в этом вагоне, и дышал, дышал, мечтая и грезя о других странах, где так вот утром, запросто, говорят, можно выйти на порог, потянувшись, сладко зевнуть, раскинув руки в стороны – и на тебе! – справа висят вагоны винограда, слева эшелоны яблок… Да!.. И такого добра вокруг, говорят, полным-полно, видимо-невидимо. И там ещё всегда, только тепло и солнце, солнце и тепло. Ну надо же, а!.. Тц-ц! Как в сказке! Даже не верится.

Но что там: верится – не верится? Яблоки-то вот они, самые что ни есть настоящие, во рту и перед глазами, а уж про живот и говорить нечего, битком набит – «щ-щас лопнет!».

Вокруг нас зима, а от вагонов на целый километр шибает, несет, веет запахом цветущего лета, ну, на худой конец, поздней осени. Вокруг громоздятся серые бетонные стены, грязные шпалы, разбитые ящики, какие-то бутылки, битое стекло, мусор, тряпки, серо-чёрный снег, стада снующих туда-сюда невероятно замызганных, разного возраста и мастей заискивающих базовских собак; пьяные грузчики, путающиеся у себя и у нас под ногами, да и мы, в этой своей желто-зеленой робе – все это явно диссонирует с нежным и трепетным запахом спелого цветущего лета. Невероятно диссонирует… Дикая нелепица.

И совсем не нужно ящики зачем-то умыкивать, как настаивают грузчики, когда мы все уже – вот как, объелись, и запаслись яблоками, кто куда и сколько смог напихать. Уже и не надо. Уже и не хочется. Не-е-куда! Всё-ё! А остановиться невозможно. Рука сама собой – на слушает! – берёт яблоко и в рот, берёт, и в рот… А там, во рту, тоже всё само по себе работает, как заведённое: только поднеси ко рту – сразу хрум, хрум… аж глаза вылазят. Пихаешь яблоко в карман, запихиваешь, и там тоже уже места нет. Всюду полным-полно: и под гимнастеркой, и в штанах, и в карманах бушлата, везде, всюду набито и полностью всё затарено. Одежда у всех раздулась, все как дирижабли, всё у всех стало в обтяжку.

Вот! Тут я снова оценил достоинство своих широких штанов-галифе. Я же только что пришёл в полк, ни гимнастерку, ни штаны ещё не ушил, как все. И теперь, у всех ушитых, если что и вошло в карманы, то не больше чем по-два яблока. И штаны у них от этого, от такой натяжки, струной врезались в зад – представляете! – а это о-очень, я вам скажу, неприятно, очень! И яблок у них мало вошло, и бегают они, для облегчения своего состояния – извините – с расстегнутыми ширинками. А что ещё в таком состоянии можно сделать, не выбрасывать же продукт, правильно? Вот! Я и говорю, очень им сейчас неудобно – я вижу. А у меня – лафа! Очень хорошо, что я не успел ушить фалды, очень. У меня сейчас, считай, в каждом кармане почти по целому ящику яблок, и это только в штанах! Правда, возникла одна проблема – ремень уже не может удерживать штаны – сползают от тяжести. Это сложно, но терпимо, приноровиться можно. И под гимнастеркой, за пазухой, у меня тоже наверное целый ящик. На мне целый склад. Целый… Да!.. Одно только неудобно: когда несешь очередной ящик – руки заняты, скорость передвижения не та, груз под гимнастеркой и в штанах не закреплен, смещается, осложняет движение – штаны сползают, и на поворотах заносит. Не идешь, а корячишься из стороны в сторону, как беременная утка (Образно так). Про наш внешний вид уже не говорю, вокруг меня все такие неуклюжие, все стали круглые и толстые, как осенние бурундуки.