Текст книги "Кирза и лира"

Автор книги: Владислав Вишневский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

В туалет можно было пробиться только с большим трудом. Везде шум и гам стоял просто невообразимый. Все громко делились впечатлениями от – главное! – долгого стояния в строю по-стойке смирно. Весело вспоминали, как кто-то тоже, чуть-чуть не выпал из строя. Кто-то сильно вдруг захотел в туалет, кто-то от волнения свою фамилию напрочь забыл, едва вспомнить успел. Кто-то вместо «я» сказал – «здесь»… Все громко и дружно над собой хохотали. Но оркестр вспоминали только одним восхищенным определением: «Это зае…сь!» «Ну, бля, класс!»

– Как музыканты гр-рохнули, у меня, пацаны, внутри как пружина сработала, поршень такой, и прямо по бошке, бабах-шарах! Прямо наизнанку всего. Да! Не ве-еришь? Я тебе говорю, р-раз, и я, аж на полметра выше стал, да! Классный, в общем, оркестрик.

Следующее сильное эмоциональное потрясение нас ждало в столовой. Мы просто и не узнали её – ресторан и ресторан. На столах белые – представьте! – белые скатерти! Нам – солдатам! – вдруг постелили белые-белые скатерти… Невероятно! На каждом столе по-две вазочки с веничками из еловых или сосновых зелёных колючих веточек. Запах – натурально лесной. На столах много нарезанного белого хлеба. Просто много хлеба! Миски, правда, те же, алюминиевые, но появились вилки. «Точно, ребя, смотри, вилки!» – словно не веря глазам, толкаем друг друга. Впервые за три месяца мы увидели настоящие вилки, пусть и алюминиевые. На столах они резко выделялись своим новым нахальным блеском на фоне остальной тусклой посуды. Столовая стала совсем другой, непривычной, празднично-домашней.

– Вот это да!..

Кислого столовского запаха как не бывало. Столовая дышала запахом леса…

– Чудеса!

Дежурные по столовой – в ослепительно белых куртках! – быстро разносят бачки с едой. Ну, это вообще, пацаны, атас! Стоим над своими столами, застыв, как памятники, не решаемся садиться. Не веря ещё, разглядываем эту непривычную для нас красотень. По команде осторожно присаживаемся, руки на коленях – не как всегда. Крутим головами, с восхищением и недоверием разглядываем это приятное праздничное пространство перед собой.

– Ничего не трогать… без команды! – ветром пронеслось предупреждение по столам.

Прячем руки под стол.

Сидим, ждём… Глазеем…

В стороне от нас, за отдельным столом, чинно, видим, рассаживаются наши гости и командование. У них – всё, как и у нас, только посуда вся другая, не «люминиевая», а гражданская, и стоят граненые стаканы с салфетками. Но бачки и черпаки-разводяги наши, армейские. Мы, как только чуть обвыклись в этой обстановке, дождались дежурную команду – «Греби!», тут же, по привычке, хлеб ополовинили по карманам, на потом.

И в бачках сегодня явно побольше, и варево погуще. Борщ украинский, определил Вадька. Густой – много капусты, свеклы, помидоров, картошки, тушенки, еще чего-то. Полный сборняк, в общем. Нормально. Почти домашний борщ получился, вкусный. Отпад! «Так бы всегда!», понимающе переглядываемся. На второе маленькая котлета (настоящая!) или тефтелька, и картофельное пюре. О-очень всё вкусно, но мало, считай, на один зуб. Таких котлеток можно было штук четыре– пять накидать. На третье – сладкий компот, по два стакана, и булочка. О! Ребя, гля-а, булочки!.. Да, кругленькая «штатская» булочка для нас была полнейшей неожиданностью, как и многое, впрочем, сегодня. Уж на булочки мы точно не рассчитывали. А запах, ребя, атас! Не верим. Какие в армии могут быть булочки – это же не школа! – вы что? А вот, поди ж ты, она самая. Настоящая гражданская булочка, с коричневой пухлой корочкой. Почти все солдаты, что-то припоминая, не доверяя глазам, даже слегка помяли и понюхали её. «И правда она!..»

Да, сегодня праздник так праздник. Настоящий день живота. Здорово! Я лично, если будут так кормить, готов присягу принимать хоть каждый день, можно и по два раза.

Ф-фу, я даже переел, объелся с непривычки. Теперь, прислушиваюсь к себе, нужно ждать, как отреагирует изжога – сработает, подлая, или нет? Авось, эта пакость проскочит, не заметит. Хорошо бы теперь покурить и подремать. Жаль, до отбоя ещё далеко, целых полдня и еще куча разных мероприятий по распорядку.

– Так, а что там у нас дальше, ребя, кто помнит?

– А ничего… Сейчас в клуб идем на лекцию. А вечером кино!..

– А фильм какой… про что?

После обеда в клубе встреча с ветеранами… Вот там, кстати, можно и вздремнуть, если будет скучно. Только для этого нужно успеть сесть подальше, на последний ряд. Потом, свободный час, потом ужин и, перед отбоем, кинофильм «Оптимистическая трагедия». Хороший фильм, только я его уже сто раз видел на гражданке, и здесь уже два раза. Ну и что, все равно хороший фильм. Пойдет…

«Комиссара в юбке не пуска-ать, – волнуется на экране Сиплый. – За бо-орт стер-рву…»

Лихорадит полк, раздирают матросские души противоречивые страсти. Неожиданное назначение в полк красивой бабы-комиссара, рвёт полк на части. Уходит, уплывает власть из рук Боцмана, полк почти неуправляем. Будоражит матросские умы противостояние молодой, красивой красной комиссарши и надёжного, проверенного в боях и разных испытаниях своего в доску, матроса-анархиста Боцмана.

«…Что вы и-ищете у нас, дамочка? Мы на кораблях проспиртовались, по два раза си-ифилисом болели… А вы нам манную кашку на блюдечке?!» – Уже не надеясь на рассудок, тщетно взывает к мужской солидарности своих товарищей сифилитик Сиплый. Но матрос Тихонов, ради этой красивой бабы, неожиданно идёт на предательство своих товарищей и переламывает ситуацию в пользу властной и соблазнительной комиссарши. Боцман побеждён. И вот, уже счастливые, он и она, уводят большой отряд бывших матросов-анархистов, а теперь уже – дружный революционный полк матросов, в бой за Советскую власть.

Мы искренне переживаем за матросов: трудно им было в то время, да еще неграмотным. Жутко завидуем матросу Тихонову, крепко любим Володину и презираем Сиплого. Не нужно было шестерить, дурак, да егозить… сифилитик, несчастный!

Этот праздничный день прошел быстро и очень приятно. Перед отбоем нас не гоняли, на вечерней проверке нарядчиков не назначали. Отбились мы сразу и без повторов… И ночью поднимать сегодня точно не будут… Как пить дать… С чего бы?

«Хорошо бы в роту нам такую, как эта Володина. Нет, одной мало будет… сразу драки начнутся. А вот если на каждого по-одной – вот это нормально… А можно и по-две. По-две лучше… А если по-три? Если по-три-и… Эт-то… Это!.. О-о…» С этими очень приятными мыслями и сладкими мечтами, я крепко засыпаю.

21. В полк…

Командир учебной роты, неожиданно вызвав меня утром в канцелярию, дал пять минут на сборы и приказал срочно грузиться в машину:

– Бегом, Пронин, бег-гом! Одна нога здесь, другая там! Машина уже стоит у медпункта, документы и остальные вещи у старшины. Он сейчас где-то в каптерке, кажется… Найдёшь. Действуй. Чего стоишь? Вперёд, боец.

Несусь в каптерку и уже понимаю – всё, меня отправляют на «точку» будущей службы. «Точка» – это полк, батальон или что там… Рота. Естественно, взвод, конечно, и отделение… «Хрен его там знает, что там и как?!» Но именно там и будет место моей главной службы, основной. «Куда я еду? Куда попал?» На душе стало тоскливо. Бегу, а ноги заплетаются, не хотят торопиться. А вот и каптёрка. Каптерка – большая полутемная комната-подвал без окон и вентиляции, вся сплошь в стеллажах. На них ровными рядами развешены, разложены, расставлены все наши вещи и разные постельные и банные принадлежности. Всё в бирках, по взводам, отделениям, фамилиям. Всё учтено, всё на виду. Старшина, сидя за маленьким столом, увидев меня, обрадовался, как своему.

– А, музыкант, заходи! Все твои вещи я уже собрал. Распишись здесь… здесь и вот здесь, – Старшина протягивает мне рюкзак и показывает на столе несколько бумаг – ведомостей. Нехотя расписываюсь, забираю рюкзак.

– Теперь идём в роту, заберешь всё своё из тумбочки, и я тебя провожу к машине.

– Товарищ старшина, а куда меня отправляют?

– В полк, Пронин, в полк. На тебя разнарядка пришла – срочно отправить в распоряжение. А куда там – не знаю.

– Понятно.

– Не переживай, брательник, служба, есть служба. Жаль, конечно, расставаться. Парень ты неплохой, играешь хорошо. Да, слушай, я хотел тебя спросить, а вот тот аккорд, который ты мне позавчера показал, с большим пальцем, можно его как-нибудь по-другому брать, а? У меня аж вся кисть после этого болит, как после вывиха.

– Можно, – отвечаю рассеянно. – А болит с непривычки…

Пока я бегал в канцелярию и в каптерку, ребята уже ушли в столовую, в роте пусто. Забрав зубную щетку, пасту, почтовые конверты с карандашом, быстро идем со старшиной к медпункту.

На улице ветрено, прохладно.

Зеленый Газик с красным крестом ждёт уже, пыхтит выхлопной трубой. Меня передают лейтенанту-медику, старшина вручает мне пакет с моими документами, и я, попрощавшись только со старшиной, выезжаю к месту своей будущей службы. Ни с ребятами не успел попрощаться, ни позавтракать… Жаль.

В машине, кроме водителя и лейтенанта трое солдат и один сверхсрочник-медбрат. У двоих солдат огромные флюсы, причем с одной и той же стороны. В глазах кипит неуемная боль. Они, постанывая, баюкают рукой грушевидные, подвязанные тряпкой щеки. У третьего солдата рука уложена в грязного цвета гипсовую повязку.

УАЗик, выскочив за ворота КПП, лихо понёсся вперед, непрерывно взбрыкивая кузовом на неровностях дороги. Пассажиры привычно и равнодушно смотрят кто в пол машины, кто в окна. В машине холодно. Тонкие железные стенки легко пропускают холод, из дверей и окон дует холодный ветер. Но, не успели ноги окончательно замерзнуть, окоченеть, как мы въехали в город.

Замелькали большие и малые жилые дома, перекрестки со светофорами… Рядом, громыхая и дзинькая скрипучими сигналами, навстречу друг другу, проскочили трамваи и разбежались в разные стороны. Улицы широкие, вокруг много машин. По тротуарам, кутаясь в теплые платки и воротники зимних пальто, движутся люди. Люди…

Город. Пожалуй, даже большой город. Хабаровск-хибаровск…

Никогда здесь не был… И знать о таком не знал, и слыхом не слыхивал… За каким он мне, в принципе, Хибаровск-хабаровск? Судьба? Конечно, она, кто ж ещё! Не по своей же воле. Судьба, значит. Злодейка? Счастье? Не знаю… Поживём… Да, конечно, надо пожить, надо узнать. А вдруг да… счастье! Хорошо бы. Чтобы не спугнуть, одёргиваю себя, не надо бы и загадывать, не надо…

А пока едем.

Повиляв по улицам, машина уперлась носом в зеленые железные ворота с красной звездой на каждой половинке. После пары длинных нетерпеливых сигналов ворота неспешно отворил дежурный солдат в шапке, валенках, чёрного цвета полушубке подпоясанный солдатским ремнём, с красной повязкой на рукаве, с красным же от мороза и ветра лицом. Извилисто проехав по территории, машина остановилась у крыльца длинного пятиэтажного здания.

– Выходи, бойцы, – весело командует лейтенант. Мы выбираемся из холодного и тесного кузова. Всей толпой заходим в санчасть. Там старшина и трое солдат остаются, а мы с лейтенантом быстро поднимаемся по широкой лестнице, топаем.

На первой площадке, внизу, стоит огромный белый бюст Ленина. На втором этаже – красиво! – в стеклянном футляре установлено знамя и рядом стоит часовой в парадке и с автоматом. Вся стена за ним раскрашена патриотической символикой. На одной стороне от знамени она дополнена крупными силуэтами военнослужащих разных родов войск, смотрящих влево, а на другой – силуэтами рабочих-сталеваров, крестьянок и молодого инженера с циркулем и длинным рулоном бумаги в руке, смотрящих вправо. Все лица на картине одинаковы и по размеру, и по их плакатно-рубленным выражениям и состоянию. Причем, тип лица, у всех почему-то не очень русский, с едва уловимым азиатским уклоном… По краям лестничной площадки большие двери и налево, и направо. Лейтенант, проходя мимо часового, отдал честь и повернул направо. Мне буркнул: – Там штаб дивизии, здесь штаб полка.

Мы, значит, в полк.

По широкой лестнице, на всем пути – навстречу нам, догоняя и обгоняя, туда-сюда снуют офицеры, солдаты, сверхсрочники, даже женщины в армейской форме. Народу!.. Сплошной муравейник. В штабе у дверей стоит солдат – дежурный (или посыльный) по штабу, с повязкой. Он без автомата, только штык-нож на поясе. Отдал нам честь, но меня осмотрел с ног до головы почему-то подозрительно и полупрезрительно. Я, как ни в чем не бывало, мешок-мешком, топаю по коридору за лейтенантом мимо то и дело открывающихся и закрывающихся дверей с табличками: «Нач продслужбы», «Зам по строевой», «Нач штаба», «Командир части», «Заместитель по политчасти», «Секретный отдел»… Ух, как много! Конечно, – полк! Не батальон даже… Из кабинетов тонко тянет табачным дымком и – совсем странно – духами! Вокруг очень шумно. Как перед собранием… Туда-сюда снуют щеголеватые, разного возраста офицеры и сверхсрочники.

Протопав строго сбоку, у стеночки коридора, мой сопровождающий резко сворачивает в открытую дверь с табличкой «Строевой отдел». Заходим. Передо мной барьер, такой же, как там, в каптерке. Так же отполирован и затерт локтями почти до блеска.

В помещении, как и в коридоре, очень тепло и так же тонко пахнет духами и еще чем-то очень неуловимо женским. В глубине комнаты, за столами, сидят люди. Старший из них – офицер, – пожилой, в больших очках, лысый и грузный, сидит, навалившись локтями на стол. В руках у него подшивка бумаг. Он сосредоточенно сверяет каждый отдельный листок с записями в большой амбарной тетради. Он без кителя, рубашка по-домашнему расстегнута, галстук вяло, бесформенно повис на галстучном зажиме. На мятых погонах два светлых просвета и одна звезда. Майор, значит. Его китель и портупея небрежно и свободно свисают со спинки его же стула. Напротив и рядом с ним, за своими столами работают: одна пожилая прапорщика и два молодых сверхсрочника с сержантскими лычками. У женщины на крупном носу очки, причёска уложена волнами заколота гребнем, губы накрашены, китель расстёгнут, под рубашкой видны объёмные груди. Сержанты сверхсрочники от бумаг не отрываются, похоже, недавно здесь, стараются.

Ближе к дверям, почти у барьера, за столом, лицом к нам, сидит кругленький пухленький солдат ефрейтор, срочник. «У-у, ефрейтор! – отмечаю я. – Писака». В смысле писарь. Склонив голову, с тонким пробором в аккуратной короткой прическе, он с выражением глубокого высокомерия на лице старательно заполняет какой-то служебный бланк.

Все неотрывно заняты своей бумажной работой. Столы и почти всё вокруг них плотно завалено папками с документами. На нас, вошедших, коротко, с мгновенно погасшим интересом – а, лейтенантик, летёха, значит, и еще кто-то – глянула только женщина, – остальные, ноль внимания. Только после довольно громкого повторного приветствия лейтенанта, майор рассеянно глянул на нас поверх очков и вдруг длинно и сладко зевнул во весь рот. Затем, помолчав, через паузу, вяло произнес:

– Борис, оформи.

Разрешил, таким образом, ефрейтору принять меня в армию, взять мои документы и оформить как вновь прибывшего. Писарь, повернувшись на майорский голос, бодро и услужливо кивнул ему:

– Сейчас, товарищ майор, – ответил он, и прилежно склонив голову набок, вновь продолжил старательно что-то писать. Лейтенант, усмехнувшись, больше не стал ничего ждать, повернулся и вышел, а я остался оформляться. Ждать, в общем.

Оглядываюсь. В комнате несколько сейфов разной величины со множеством печатей и бумажных наклеек на створках возле замка. Высокий – до потолка – закрытый пристенный стеллаж с большими дверцами – для папок с документами, догадываюсь. Вешалка для верхней одежды с кучей шинелей, шапок, шарфами и четырьмя сумками противогазов. Прямо напротив входа на стене, с хитрым прищуром, портрет Ленина в мятой фуражке. На другой стене политическая карта мира и целая вешалка каких-то таблиц. На подоконнике горшки с цветами. Окно забрано в железную, окрашенную светло-голубой краской решетку. В углу, к стенке прижался маленький шахматный столик. На нём старый, слегка помятый электрический чайник, три стакана в подстаканниках, большая алюминиевая ложка и сахарница. Почему я всё это так подробно разглядел? А потому что ждать пришлось. Они же все заняты…

Ещё я заметил… В воздухе друг за другом весело гонялась стая шустрых и бесцеремонных мух. Время от времени они резко пикируют вниз и проводят свои совещания на тарелке с куском белого хлеба и одинокой булочке там, на столике. Сорвавшись с продсклада, они, весело повиляв друг за другом по комнате, садятся то на политическую карту мира, другие на портрет Ленина в кепке, некоторые даже на амбарную майорскую книгу пытаются планировать, но испуганные майорской рукой, мгновенно меняют траекторию полёта, прячутся в цветках или садятся высоко на дверцы шкафов, но через пару секунд вновь принимаются летать в комнатном пространстве. Чехарда такая, карусель.

В принципе, как и мы в казарме. Например, перед каким-нибудь построением, в столовую, на занятия, перед отбоем…

Всё это я успел раза два или три, в разной последовательности, пересмотреть, пока ефрейтор закончив дело, наконец, смог переключиться на меня. Коротко глянув, он углубился в мои бумаги и соответствующие папки с документами и реестрами. Я опять несколько раз расписался в каких-то бумагах, и ефрейтор, солидно выставив себя в коридор штаба, баском крикнул кому-то:

– Пос-сыльны-ый!.. Шыу-шыу, – присвистнул сквозь зубы. – Подь сюда!

Посыльный, тот, который с повязкой и штык-ножом, бодро прогрохотал к нам сапогами по длинному коридору и махнул широкой ладонью к шапке:

– Посыльный по штабу…

– Ясно, ясно, – вальяжно и пренебрежительно отмахнулся от доклада ефрейтор. – Значит так, Жирнов, отведешь «молодого» в первую роту, сдашь старшему лейтенанту Коноводову. Понял? – В речи и интонациях ефрейтора безмерное высокомерие и безмерное превосходство.

– Есть, сдать Коноводову, – в широкой улыбке расплывается посыльный.

– Всё, вал-лите, – небрежно заключает пухлый с пробором, и сует мне узенькую бумажку. – Это отдашь Коноводову.

– Пошли, молодой, – посыльный хлопает меня по плечу своей широченной лапой, и мы гуськом движемся из штаба.

22. Ты это откуда, чмо?

Рота находится где-то наверху. Бежим – почему-то бежим?! – проскакивая через две-три ступеньки, поднимаемся на пятый этаж. Здесь, как и на других этажах, одинаковые большие двери. Только оформление торцевых стен разное, но все с однообразной военной тематикой. Наша большая дверь в роту тоже направо. У этих дверей вид сильно побитый, поношенный. Ими, видимо, пользуются не только часто, но, главное, бесцеремонно. В подтверждение этого, мой сопровождающий лихо открыл её сильным пинком сапога, даже не задерживаясь при этом. Мы вваливаемся в спальное помещение роты.

Огромная длинная (кишка) комната на весь этаж. Широкий просторный проход, те же спортивные турники справа и слева от прохода, рядом гири, самдельная штанга, те же длинные ряды двухъярусных коек, ряды тумбочек и коричневые массивные табуреты. Одинаковые конусы подушек и светлые пятна развешенных полотенец. Единообразные полки и вешалки с солдатскими шинелями. Всё, как и у нас там, в учебке. Всё аккуратно заправлено и выровнено. Те же тёмно-коричневые, серые, серо-зелёные тона, ряды голых и больших окон с левой и с правой стороны казармы. Тот же стойкий стандартный казарменный запах. Рота!

Да, она!

Посыльный, войдя, громко и весело кричит в пустое перед нами пространство, даже не кричит, а пугающим голосом орёт:

– Днева-альный-й, ёб… в рот, опять спишь, бля! – Злобы или угрозы в голосе нет. только крик, и ухарство. И на одном дыханииЮ без запятых. – Встать-смирно-вольно, бля! Где Батя?

– Облезешь! – издалека, вяло огрызается дневальный.

Он находится напротив нас, но далеко-далеко, в конце длинного прохода, у тумбочки. На звук открывающейся входной двери в роту он едва успел выпрямить колени и чуть-чуть спину, а на лице изобразить готовность и старание. Но, увидев нас, мгновенно погас, как лампочка с падением напряжения, опять привычно сгорбился и полуприлёг на тумбочку.

– Чё орешь?.. Там он, в канцелярии. – Абсолютно спокойно и вяло кивая на дверь, информирует дневальный, равнодушно глядя мимо нас.

– Я смотрю, ты совсем у нас оборзел, салага, да? Страх потерял? – светло замечает посыльный.

– Сам козёл! – без интонации парирует дневальный.

– А по тыкве?

– Ага, щас…

Мы гулко топаем по пустому проходу. Проходим мимо дневального.

– Закурить есть? – не глядя на нас, всё также равнодушно и вяло просит дневальный.

– Са-ам стреляю, – не глядя, громко и весело отвечает мой сопровождающий и, почтительно согнувшись, осторожно стучит в тёмно-коричневую дверь с табличкой «Канцелярия 1-й роты». «Да-а», – слышится за дверью. Посыльный осторожно приоткрывает дверь и, всунув голову внутрь, осторожно спрашивает:

– Разрешите, та-ащ старший ле…

– Какого х…? Чё тебе? – раздраженно несется из комнаты, и, повернувшись на стуле, офицер узнаёт посыльного. – А, это опять ты, Жирнов? Слушай, ты зае… меня сегодня своим на х… штабом.

– Не-а, не в шта-аб, та-ащ старш-лант, – резко взбодрев, оправдывается солдат, и голосом, как на сцене, раскрывает цель своего появления. – Я пополнение вам привел, – широко распахивая дверь, показывает меня, стоящего сзади. – Во!

– Какое на х… пополнение? – недоуменно, с тем же наигранным раздражением спрашивает офицер.

За столом, боком к нему, сидит офицер лет сорока. Короткие взъерошенные волосы, блёклое капризное лицо, выцветший мятый расстегнутый китель, мятые погоны. В комнате очень накурено. Сбоку от стола сидят, нога на ногу, еще три офицера. Двое тоже старшие лейтенанты, один капитан, но все гораздо моложе командира Коновалова, внешне аккуратные и подтянутые. Они с полуулыбкой слушают этот диалог. Все неторопливо с удовольствием курят.

– Ты откуда, чмо? – спрашивает старший лейтенант. Его товарищи, наклонившись вперед, весело меня разглядывают. У меня от удивления и от обиды (какое такое чмо?) заполыхали уши.

– О, о! Ты посмотри, оби-иделся он. Гу-убы наду-ул. Цаца нашлась какая. – Ёрничает офицер. – Как стоишь, ё… твою…ть? – во весь голос вдруг орёт командир. – Ну-ка выйди на х… отсюда. Зайди и доложи, как положено. А ты (посыльному) – пи…уй в штаб, на пост… Разболтались, понимаешь! – Офицеры одобрительно засмеялись. Посыльный выскочил из дверного проёма, прикрыв за собой дверь. Как ни в чем не бывало, весело и глуповато улыбаясь, уже на ходу, бросает мне:

– Не обращай внимания, это он так – пузыри пускает, – и вприпрыжку, зацепив дневального по шапке, одновременно ловко увиливая от ответного пинка, гулко загрохотал сапогами по длинному и пустому проходу в штаб, на свой пост.

Поправляю шинель, шапку, стучу в дверь. За дверью бурлит оживленный разговор, меня не слышно. Стучу еще раз и захожу. Разговор прекращается и я, как учили, докладываю:

– Товарищ старший лейтенант, рядовой Пронин для дальнейшего прохождения службы…

– Вижу, что явился не запылился, – обрывает командир и протягивает руку. – Давай бумагу.

Развернув её и далеко отставив от глаз, молча читает.

– Ну вот, опять, на х… прикомандированный, – бросая бумагу на стол, возмущенно всплескивает руками. – У меня, бл… не рота, а сплошные спортсмены, музыканты, писари… Х… его знает, что такое!

Я стою как оплеванный и ничего не могу понять, что там в бумаге? Бумагу-то я не читал, некогда было. Со мной никто, и ни о чем не разговаривал.

– До каких пор будет продолжаться это бл…во, а? – обращается за поддержкой к своим друзьям капитан. – Ну как тут службу нести?

– Что, опять спортсмен? – озабоченно и наигранно-сочувственно переспрашивают офицеры Коновалова.

Стою! Ошарашен! Уши горят! Слушаю и не пойму, что случилось, в чем я виноват. Куда я попал? Какие «командированные»? Почему старший лейтенант такой злой?

– Какой, на х… спортсмен, – музыкант! – Презрительно вытянув губы, громко сообщает он, и все сочувственно смотрят на меня: и как это тебя, парень, мол, так сильно угораздило?

Только теперь понимаю, я попал служить в полковой оркестр, в тот, который так красиво и мощно играл у нас на присяге. От этой радостной и приятной догадки я неожиданно для себя счастливо, во весь рот расплываюсь в улыбке.

– Ты смотри-и, он еще и придуряется, – поражается Коновалов. – Чего лыбишься, артист?.. Днев-вальный! – Громко кричит в закрытую дверь. – Дежурного ко мне…