Текст книги "Кирза и лира"

Автор книги: Владислав Вишневский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Наклонив голову к грифу, прячу глаза, пытаюсь сосредоточиться, вспомнить своё обычное, свободное состояние. Пробую играть «Кадриль»… Пальцы помнят, а техники почти ноль. Пытаюсь играть «Карусель» Шахнова… Потом сразу, для разгона, «Полет шмеля»… Увы, темпа нет, легкости нет, экспрессии тоже. Пальцы как железные, отстают, запинаются. Ужас! Пробую играть совсем уж простенькую вещь «Марш Черномора» – и это плохо. Вальс Дунаевского… выходной марш из кинофильма «Цирк»… И здесь все грубо, тяжело, коряво. «Бирюсинку», «Летите, голуби», вальс «Осенний сон»… Все в одну корзину: плохо, плохо, плохо! Кошмар! Техники и в помине нет. Словно её и не было вовсе. Я в тихом ужасе – вот это да, – приехали! Так позориться мне еще никогда не приходилось. Понимаю – эти пальцы не мои, их просто подменили. Снимаю c плеча ремень, что тут показывать, и так ясно. Поднимаюсь, ставлю баян на стул. Всё.

В канцелярии возникла абсолютная тишина.

– Да, – через паузу, вместе со мной, сочувственно вздыхает старшина. Что тут говорить. – Так у вас, когда присяга-то – четвертого или шестого? – непонятно у кого спрашивает музыкант старшина.

Я расстроен, я молчу…

– Шестого, – быстро уточняет Ягодка.

– Ясно. Ну ладно, товарищ солдат, спасибо. Пальцы вы свои, конечно, здорово попортили. Ну, не вешайте нос, как говорится, были бы кости. До свидания, – и поворачивается к лейтенанту.

Лейтенант, поняв, что встреча со мной окончена, бросает мне:

– Свободен, филармония.

– Разрешите идти? – переспрашиваю по уставу.

– Да. Я же сказал – иди. – Чуть морщится лейтенант.

Поворачиваюсь и выхожу.

Как я удержался и прямо там, в канцелярии, не разревелся от горечи и стыда, не знаю. Мне было очень и очень плохо. Я впервые так четко увидел разницу между мной – музыкантом, там, на гражданке, и мной, музыкантом, сейчас, в армии.

А идти некуда…

В метре от дверей канцелярии, весь проход роты, плотно забит ребятами. Стоят, кто в робах, кто в одних пузырящихся штанах, кто в чем. Стеной, как на комсомольском собрании. Обе роты собралась здесь, смотрят на двери, теперь на меня. Все, худоба-худобой, только уши торчат, да глаза сверкают. Побросав работы, стоят солдаты, открыв рты, и слушают. Увидев меня, сразу заулыбались, зашевелились. Проталкиваются ко мне, хлопают меня по плечам, спине:

– Так это ты, Проха, что ли, там, оказывается, играл, да?

Ему кто-то весело отвечает:

– А ты что думал, балда, дядя Вася, что ли? Наш Пашка, конечно. Не видишь, да?

– Сам балда. Молодец, Пашка. Ты, оказывается, здоровский музыкант.

– А что там было? Концерт или что? А зачем?

– Мы здесь самодеятельность готовить будем, да?

– Я стихи на школьном смотре читал…

– А я петь могу. На гражданке на смотре художественной самодеятельности пел. Не веришь?

– Отвалите от него. Отстаньте. Пошли, Пашка, покурим, у нас чинарик есть.

– А ты «Гоп со смыком» можешь сбацать?

– А «Буги-вуги?»

– А Танец маленьких лебедят?..

Я не успеваю отвечать, да это и не нужно. Я уже почти оттаял, отогрелся, почти счастлив. Я рад слышать нормальные человеческие интонации, слышать одобрительные слова. Я вижу радостные живые глаза, теплые улыбки. Это мои друзья, это мои товарищи. Им понравилось! Им было приятно слышать звуки баяна, пусть даже он, и я, сейчас были не в форме. От этого искреннего и неподдельного уважения мне уже тепло, мне уже легче. Тоска, обида и горечь о потерянной технике чуть-чуть отошли, отпустили. Да и чёрт с ней, с этой техникой. Пошла она на… Ребятам нравится, и ладно. Были бы кости, как старшина-музыкант сказал.

На шум из канцелярии немедленно выскочил чуткий на беспорядок старшина и громко рявкнул:

– Пач-чему шумим? Ну-к-ка, р-разойдись все, ядрена вошь. Нечем заняться, да? Ща-ас найдем работку. Дежур-рный…

Народ с грохотом сыплется в разные стороны. Старшина ловко вылавливает меня за рукав своей клешней-пассатижами.

– Стой, Пронин! – Улыбается. – Так ты орел у нас, однако, да? – голос старшины урчит неожиданно ласковыми интонациями, как дизель возле легковушки. – Что ж ты, брательник, до этого молчал, что так хорошо играешь, а? А я думал, ты только драться мастак. Слушай, земляк, ты после отбоя не покажешь мне пару каких-нибудь хороших аккордиков, а? Я ведь тоже чуть-чуть это… играю, – смущаясь, откровенничает старшина. – Добро, а?

– Не могу. Я вечером в наряде, – вспоминаю.

– Какой наряд, ты что? – Сердито сверкает глазами старшина. – Кто наказал? От-тменим! – Оглядывается, ища моего обидчика.

20. Принял присягу, от неё, как говорится, ни-ни…

Торжественный день принятия присяги подошел быстро, в суете наших обыденных казарменных катавасий вроде и незаметно. Его приближение ощущалось только в нарастающей общей нервозности. Этому активно способствовали в основном замполиты и младшие командиры. Согласно принятым нами повышенным социалистическим обязательствам (проголосовали мы единогласно, как всегда в спешке и не задумываясь), рота теперь – во что бы то ни стало! – должна была сдать проверку только на «отлично». Это значит, что каждый из нас все экзамены должен сдать только на «пять».

Я не знаю, как рота что-то можем сдать на отлично, если мы всё время голодные и голова кружится. Почти у всех от столовской еды изжога. Все с легкими обморожениями лиц, рук, ног. Мы простужены. Ночью от стонущей в кашле роты можно свихнуться. Солдаты во сне хрипят, глухо бухают, заходясь в кашле, – дневальные пугается, сам знаю – стоял в наряде. Этот наш долбанный Дальний Восток такими свистит сильными и пронизывающими ветрами, что никакой он не восток, а скорее уж настоящий холодняк или холодуй, что, в общем, один… Мы все сильно похудели, того и гляди порывом ветра наш «монолитный» строй раздует-разнесет, к едрени фени, в разные стороны. Командиры, видя эту угрозу, поэтому, наверное, предусмотрительно утяжеляют нас полным боевым снаряжением. Теперь из расположения роты выходим только по полной боевой – кроме, конечно, набега на столовую! – с автоматом и всем прочим снаряжением, чтоб, наверное, ветром не сдуло. Топаем, гремим, бренчим железом, накачиваем ноги, плечи, и шею. На плечах вся амуниция, на шапке постоянно каска. Отрабатываем на плацу хождение строем с оружием: в колонну – по два, по четыре; в шеренгу – по два, по три, по четыре. Учимся ходить…

– Нога пр-рямая… носо-ок тянем.

– Глаза косим! Видим гр-рудь четвертого человека.

– Выше голову-у, тянем подбор-родо-ок. Тянем, тянем… Та-ак, хорошо-о!

– Р-равнение, р-равнение держа-ать… Ёп… Та-ак… Ну, бл…

Гоняют нас очень интенсивно. Ребята предположили, что нас, наверное, готовят к параду на Красной площади в Москве. Ну и хорошо бы, там, говорят, нет ветров, и за нас можно не опасаться, не поднимет, как воздушные шарики над площадью. А может, и подкормят перед этим, а лучше бы прямо сейчас.

На улице, даже в строю, хоть мы и ходим плотно друг к другу, очень сильно продувает.

Размышляя над своей шинелью (это теперь наше зимнее пальто здесь), я понял, почему она без подкладки. Очень просто, чтобы нам было легко ходить парадным шагом – вот почему. Шинель – она ведь длинная, итак путается в коленях, вяжет ноги при ходьбе. Теперь представьте: а если она будет с подкладкой, да еще и теплой? Какая уж у солдата будет лёгкость или там – воздушность, при ходьбе? Да никакой… «мамсик» это будет, по-нашему, а не солдат. Ни мощи тебе, ни убедительности. А в армии главное – мощь и убедительность! И не нужно там копаться: холодная шинель – не холодная, поел солдат – не поел. Ходи себе молча, понимаешь, молодой, сопи в две дырочки – плотно печатая шаг! – грозя автоматом налево и направо – шведам, американцам, немцам, японцам… Всяким империалистам, в общем, всем.

А уж про утепление кирзовых-то сапог я и не говорю, на этих бы ноги натренировать, эти-то, тонюсенькие, еле таскаем. К вечеру, набегаешься – в этих облегченных – как телеграфные провода ноги всю ночь гудят, и стонут… отогреваясь.

Кстати, о сапогах.

У нас сейчас в роте появилась новая игра. Вернее, она только для нас новая, а так она, говорят, старая. Игра передается в армии, как корь в детском саду – от роты к роте, от призыва к призыву. Действительно очень забавная.

То, что голенища кирзовых сапог не у всех плотно облегают ногу, как у меня, например, мы это знаем. У многих ребят ноги сами по себе худые, в сапогах торчат, как карандаши в стакане, свободно болтаются в голенище. Со стороны это выглядит не красиво, и для здоровья – это уж точно! – совсем неполезно. Оно и понятно, как это может быть полезно, если ты, как часто теперь с нами бывает, например, ползёшь по-пластунски, на пузе, и обязательно, как «скрепер», в свои сапоги собираешь всякую ненужную ерунду: воду, грязь, камни, песок… Всё, что совсем и не нужно, ни тебе, ни сапогам. Потом опять же надо будет переворачиваться на спину – демаскировывать себя и товарищей! – задирать ноги в небо рогатулиной, трясти ногами, вытряхивать из сапог то, что, может и захочет само вытряхнуться, а может и нет. Часто ещё потом и портянки сушить надо, а может, и стирать, что уж совсем нежелательно (Горячей-то воды у нас нет, кто помнит). Головная боль, короче. Таких вот «скреперов» у нас в роте оказалось очень много, и они мгновенно стали объектом этой новой шутки, этого нового для нас развлечения.

Короче. На любом из обычных перекуров нужно незаметно бросить горящий окурок в сапог зазевавшегося «скрепера». Лучше в оба раструба сапог сразу. Только обязательно незаметно. Хорошо бы это сделать в конце перекура, перед самым занятием. Лучше, если это будет или политзанятие, или лекция о международном положении, или какая другая скукотень. И всё, через пять-семь минут концерт-развлечение всему взводу обеспечен. Уже представляете? Нет, вы не представляете. Сейчас поясню.

Вы, наверное, уже знаете, что мы, солдаты, через две-три минуты любых лекционных занятий почти отключившись, спокойно сопим в нежном полусне, уже дремлем. В тепле и тишине – поверьте, – не только кошке приятно расслабиться и подремать, но и солдатам. Инициаторы же развлечения (обычно один, два человека), сидят, счастливые, в ожидании будущей реакции бедняги «скрепера» и всего взвода в целом, аж светятся – что-то будет.

…Где-то далеко, в других мирах, монотонно на одной ноте зудит лектор. Зудит, как немецкая «Рама» – привычный, когда-то на фронте, говорят, вражеский самолет-разведчик. Я это много раз в кино видел, слышал… Неприятно зудит, гад. Это точно. Как наш Ягодка сейчас. В классе висит обычная тишина, общий покой, порядок.

Спокойное, умиротворенное сладкое сопение…

Трах, тарарах!..

Как взрыв! Раздается неимоверный грохот переворачиваемого вверх ногами стола. К этому добавляется громкий дробный топот ног бедняги-танцора. Громкое хлопанье руками о голенища сапог, как в пляске вприсядку, и истерическое подвывание, причем с нарастающей силой: ой! – ой! – ай! – ай! Затем, это неизбежно, следует его судорожное, с глазами навыкате, скидывание сапог с одной или с обеих ног сразу… Сидя где-нибудь уже на полу, в проходе, прыгая на заднице, гасит, бедолага, хлопая руками дымящиеся портянки и штаны хэбэ. «Фу-х, фу-х, фу-х!..» – дует, остужая свою болячку.

Ха-ха-ха-ха… Хи-хи…

Думаете это все? Нет, конечно.

Добавьте к этому реакцию задремавших в тепле солдат. Других, тех, которых много! Которые не были в курсе предстоящего концерта, и у которых тоже возникли свои судорожные неконтролируемые реакции со сна на этот неожиданный переполох. Для них это тоже, как выстрел стартового пистолета для бегунов на короткую дистанцию. Их ноги чётко срабатывают на опасные или непонятные команды-звуки… Это надо видеть!.. Как это они, в первые две-три секунды – гляньте, гляньте! – красиво и дружно – ещё не проснувшись! – резво стартанули из-за своих столов и сразу на выход,… Представили?..

И это ещё не все.

Посмотрите теперь на командира. Да, да, на командира, который тоже по-своему дремал, повторяя день за днем, год за годом заученную тему, у него от неожиданной встряски, тоже глаза на лбу, голова втянута в плечи, как от удара – Воздух! – и в немом ужасе открыт рот… И стоит он несколько секунд, простите, враскорячку, уцепившись двумя руками за свой стол, тем самым крепко удерживая свой авторитет, а себя от желания выскочить из класса первым – ему-то до выхода всех ближе.

…А какие у всех лица!.. О-о-о!

Весь спектр эмоций: от сильного испуга (ой, мама, хана!) до страшной ярости (кто посмел, так, бля, пугануть, а?). В такой-то момент, да со сна, это, пожалуй, оправданно и справедливо! Кого и когда радовал простой, скажем, фальстарт? А уж в такой-то момент, в такой-то обстановке – тем более. Да ладно, что тут рассказывать – эту картинку нужно хотя бы один раз увидеть, причем, лучше только со стороны.

Ну, понятно, что «скреперу» больно. Понятно, что там, в сапогах жжёт… Дурацкая шутка – что там говорить. Конечно, дурацкая. Это мы всё знаем. Но ведь, с другой стороны, какой неожиданно мощный эффект, а? Какие эмоции! Какая целительная разрядка в наших серых солдатских буднях! О-о! Это дорогого стоит!

Теперь всю эту картину представили, пережили? Да-да, полный атас! Причём, для всех. Гвалт и неразбериха длятся не больше минуты. Наш скорый самосуд на корню пресекается быстро приходящим в себя командиром. Он, мужественно оторвавшись от стола, ещё правда взъерошенный, но уже вполне по-командирски зло рявкает, пусть и на фальцете, дежурную для нас и себя команду: «Встать, смирно!». На то он и командир, чтобы первым в себя приходить, а потом и солдат воспитывать. Всё правильно.

Авторов переполоха обычно вычисляют мгновенно. Они как на ладони, они у всех на виду. Вот они, голубчики! Реакцию их полного морального удовлетворения, в смысле подлого, с захлёбом, хихиканья, почти до истерики, скрыть просто невозможно – никому ещё не удавалось. Полный экстаз счастья только у них одних. Вот они, создатели, вот они, устроители грандиозного одноактного «трах-тарарама», неожиданного для всех кавардака. Их дергающиеся от сдавленного смеха и истерических конвульсий счастливые рожи никуда сейчас не спрячешь, ни в карман, ни в шапку, ни под стол – никуда! Они перед нами, авторы и режиссеры, жалкая кучка счастливых зрителей. Всем вокруг сейчас очень плохо, а им одним, понимаешь, очень хорошо, а? Как это так, а?.. Не пор-рядок!

…Как сладок миг счастья, и как печально он короток!

Сейчас им выдадут и цветы, и аплодисменты, и все положенные лавры по случаю. Они получат свой чопик, по самые эти… в смысле гланды.

Командир же, приходя в себя от нервной встряски и размышляя над перечнем наказаний, привычно разминает нас известным дежурным упражнением: «Взвод, встать-сесть! Встать-сесть! Встать-сесть!..» Пары, таким образом, спускает.

Успокоившись, командир злорадно объявляет каждому из возмутителей спокойствия обычно по два наряда вне очереди, редко когда по три.

Всё, концерт закончился, казнь состоялась.

Все проснулись от этой встряски и теперь, сидя за столами, до перерыва вяло слушают. Изредка, вспоминая увиденное, восхищенно громко хмыкают. Находя уже ситуацию смешной и забавной. Все с удовольствием размышляют над этим неожиданным развлечением и в душе очень жалеют нарядчиков. Да-да, нарядчиков, не удивляйтесь. Беднягу – «скрепера» не жалко, чего там жалеть – ну болячка и болячка, заживёт.

Правила игры для всех одни: не зевай, не лови ворон. Все же знают, что ни в столовой, ни в строю, ни на перекуре, ни в наряде, ни в туалете, ни во сне – нигде зевать нельзя. Об этом всегда нужно помнить – как на том плакате – «враг не дремлет!» Всегда нужно помнить, что здесь в любую секунду могут такую каверзную шутку отчебучить – мало не покажется. Это нормально. Юмор у нас такой. Как живём, так и шутим.

Вместе с тем, мы очень хорошо понимаем, что это делается не со зла, а чтоб нам же не скучно было. Да и отрицательные эмоции нужно же куда-нибудь девать, правильно? А их за день у нас накапливается столько, что мы, с благодарностью их сжигаем в хохоте от любой эффектной шутки. Пусть и дурацкой. Пусть и за счет пострадавшего. Он ведь тоже потом хохочет над собой, рассказывая, как он гасил окурок, на заднице лягушкой прыгая по полу, на глазах обалдевшей от удивления роты. А вот два наряда вне очереди для ребят, которые для нас, по-сути, старались, это гораздо хуже, это совсем неприятно. Этих ребят нам жалко. Мы знаем, как им в наряде будет не сладко.

Выбор наказаний в армии обычно не очень большой, мы это уже, считай, знаем. Но широк и глубок по степени диапазона его моральных возможностей, в смысле унижения человеческого достоинства.

Об этом можно писать научные труды, диссертации, книги, пособия. Почему, например, когда люди попадают в замкнутое пространство и определенную зависимость, в армии, скажем, отношение к ним и их уровень нивелируется, опускается до уровня одноклеточного? Почему в нашей армии так буйно цветет физическое принуждение и моральное унижение будущей опоры государства, главной опоры армии – её солдат? Почему юноша, молодой солдат, обязательно должен пройти через физическую и моральную ломку? Зачем? Для чего?.. Наверное, это происходит потому, что уровень задач, бытовых проблем и отношений в армии, главным образом, предельно примитивен и примитивно же организован. А примитивизм условий, как известно, порождает примитив взаимоотношений, нивелировку и насилие Я знаю точно, солдату это совершенно не нужно, это не нужно и его родителям… Значит, получается, это нужно государству? Значит, это нужно нашей Родине?! Так ли это? Не может быть! Парадокс какой-то! Нет, получается – так. В голове такое не укладывается… Эх, Родина, Родина!.. Ведь даже коню понятно, что солдат-раб – это очень плохой солдат. Пользы от такого солдата, его родной стране, считай, ноль… Одни хлопоты, расходы, да проблемы. (Эта тема, точно ждёт своего пристрастного исследователя!)

Ур-ра-а!

Рубикон перейден!..

Ур-ра-а! Наша учебная рота проверку сдала на твердую пятёрку. Ур-ра! Ур-ра! Ура! Кто бы мог подумать! Как ротный хотел, так у нас и получилось. Наш ротный вообще молоток! И старшина тоже молоток. У нас в армии все молотки. И мы тоже.

(Естественно, что же еще может родиться от молотка! Возможно, кувалда?!)

Ур-ра, сдали! Судите сами: политподготовку на пять, строевую на пять, боевую на пять, спецподготовку на пять, все остальное тоже на пять! Правда, жутко перетряслись, перенервничали за время этой долбаной проверки, но сдали. Ур-ра! Никакой теперь «Тмутаракани», никакой тундры, никакой тебе ё… матери на той холодной Чукотке. Хотя (стоп!), радоваться рано, кто его тут в этой армии что знает – кого, куда пошлют. Но все равно, пусть и шёпотом, но, ур-ра-а-а!

Одного не могу понять: как я умудрился отстреляться на «отлично»? Я ведь теперь в очках, если помните, как Макаренко, и это для меня проблема. В очках стрелять, целясь одним глазом – правду говорю – совсем не могу. Стекляшка-линза, подлая, преломляет расстояние, искажает предметы. Непонятно потом, куда та пуля полетит? При этом то стекла в очках в нужный момент замерзают, то они грязные, то, простите, сопли мешают – нос совсем отмерзает от металлической очковой оправы. А без очков тот же эффект, ещё и хуже. С этими очками какая-то ерунда получается: без них уже вроде и не могу, а с ними ещё хуже. Как это так?

Но мишени… Ха!.. Мишени падали, и поясная и ростовая, одна за другой. Может, когда и попадал я, может, падали от ветра, может от звука, не знаю, но падали, классно так, на спину. Мы в надежде только на отличный результат бегали к мишеням искать свежие дырки от своих пуль, выискивали точки, не замазанные мелом. Очень ревностно сравнивали свои результаты с другими мишенями:

– Подумаешь, у тебя больше. Это я чуть скосил. Смотри, у тебя срез-то сбоку, с моей стороны. Значит, это я в твою мишень попал, по-онял?

Ругались, ссорились почем зря, чуть не до драки. Откровенно расстраивались, – всем хотелось получить пятерку. Вернее, и главным образом, опять бы не пришлось бежать вслед за машиной. У нас один только здорово стреляет, считай, не глядя – это Гошка Иванов из Омолона, что на Чукотке. Вернее, в Омолоне он проездом был, всего один раз. И то за мукой с отцом, говорит, приезжал, за спиртом, патронами, спичками ещё чем-то. Немножко с отцом и расслабились. Спирт крепким оказался. В том Омолоне военкомовские его и «заарканили». А сам-то он где-то севернее жил, с отцом и родственниками, в стойбище. И что интересно, очень туда, обратно хочет. В документах числится русским, но чётко похож на нивха или чукчу, или… не поймёшь. Маленький такой, крепенький грибочек-колобочек с короткими полукруглыми ножками. Стреляет всегда только на «отлично», только кучно, и только в «яблочко». У нашего Гошки Иванова лицо большое, круглое, а нос маленький и совсем плоский. Щеки огромные и тоже круглые, глаз вообще не видно. Вот я и говорю, образно так – стреляет с закрытыми глазами. Щёлочки то щёлочки, а ты погляди, не только там что-то видит, но и стреляет всегда классно. «Целкин глаз», как про него ребята шутят. Видимо, попасть белке в глаз, это про него. Наш снайпер, ротная гордость Гоха Иванов, хороший парень, не жадный, спокойный, на хохмы в свой адрес не обижается и свои письма из дома вслух не читает – не хвастун, значит. Обычно только слушает и молчит или курлычет себе под нос что-то по-своему, по-нивхо-нанайски, какую-то свою монотонную песню-молитву. Молоток, в общем, я говорю, свой парень. В начале, командиры на его результат между собой даже спорили. Спорили, спорили, а потом перестали. А действительно, чего зря спорить, если он и стоя, и лежа, и с колена, по-всякому, стреляет лучше всех.

– Ну-ка, ну-ка, пошли-ка, Гоша Иванов со мной… Посмотрим, какой ты у нас сегодня стрелок. – В очередной раз заводился комроты или кто-нибудь из «чужих» офицеров. – А если по полному магазину – идёт?

Иванов равнодушно пожимает плечами: по полному, так по полному… Отстрелявшись вместе с ним, каждый раз командиры возвращались от мишеней озадаченные, мол, как это у него так все хорошо получается… странно даже или им опять автомат кривой попался. Конечно, кривой, наверное! У нас, у многих тоже кривые…

«Из всех искусств, важнейшим, для солдата является… женщина, еда, и кино…» – «железная» аксиома.

«…Кто еще хочет комиссарского тела?» – со злостью и презрением спрашивает сейчас красавица Володина, комиссар в фильме «Оптимистическая трагедия», оглядывая толпу голодных до женского тела бродячих матросов-анархистов.

Мы, сидя в клубе и глядя на экран, тоже её все хотим. Тем более такую, как она. У неё очень красивое округлое лицо, аккуратный носик, выразительные глаза, голос с волнующими слух интонациями, красивые руки. Хотя соблазнительные грудь и бедра предусмотрительно закрыты броней кожанки, но мы-то знаем, что там под кожанкой спрятано. Знаем, знаем! От нас не спрячешь! А юбка и голые икры ног, в аккуратных маленьких сапожках, это ярко и выразительно подчеркивают. «Я-а хочу-у э-этого те-ела-а!»… так бы встал и взревел на весь зал, вместе с тем «боровом» из фильма. А что? Мы, например, очень хорошо понимаем тех матросов-анархистов.

Нам, как и им, тоже плохо без женского тела… эээ… общества. Правда, при одной существенной разнице – они, матросы, в любой момент могут вернуться домой, а мы нет.

А комиссар на экране такая вся ладненькая, такая вся зазывно аппетитная. О-о! Ты глянь, глянь… Недаром Тихонов так её обхаживает, как петух перед топотушками – да любой бы из нас, так же бы на его месте крутился, даже больше.

Мы в душном солдатском клубе. Нас много. Зал битком. Заняли все кресла, сидим на полу, в проходах и перед экраном. Впереди солдаты просто лежат на полу, сапогами упираясь в невысокое подобие сцены. Экран висит перед сценой белой большой тряпкой вместо занавеса, просвечивает насквозь – мы смотрим два изображения сразу. Звук исторгают, слегка хрипя, два черных «кинаповских» динамика, висящие сбоку по обеим сторонам от экрана. Этот фильм нам показывают на десерт, перед сном, уже третий раз за учебку.

Перед этим мы принимали присягу и ели в столовой праздничный обед, потом был ужин, и вот теперь, вечером, кино. Хороший был день.

Только двое ребят на присяге упали в обморок, жаль их. То ли от духоты, то ли от переживаний – переволновались, наверное. Пока какой-то там по счету солдат зачитывал присягу, эти ребята тихо так, в тишине, качнувшись, – брык на пол. Громко клацнувшись коленями и автоматом об пол. Сначала один, потом почти сразу – второй. Произошло два легких переполоха. Их, бледных, под руки куда-то быстренько утащили. Мы как стояли по стойке смирно, так и стоим, только глаза от удивления и любопытства выкатили в ту сторону: что это с пацанами? Заснули? Или что?..

Стоим уже несколько часов. Мы в парадках и с автоматами. Перед строем стол с красной скатертью, на нём папки, ручки; рядом командир и замполит полка – один полковник, другой подполковник. Чуть дальше знаменосец со знаменем и двое часовых. За ними большой, золотисто-желтый бюст Ленина – пустотелый и гулкий внутри. Мы его перетаскивали, – удивились, думали, взвода не хватит, оказалось и четверых много… Вроде монумент, на самом деле обманка… Рядом горшки с зелеными листьями. Сбоку, в сторонке, гости, есть и в штатском. Даже две женщины… Правда с мужскими лицами и плоскими грудями.

Услышав свою фамилию, выходишь строевым шагом к столу, поворачиваешься, докладываешь, что рядовой такой-то для торжественного принятия присяги прибыл. Тебе, молча, вручают большую красную папку с текстом присяги – а мы, как дураки, зубрили на память! – и ты, не торопясь, громко вслух читаешь. Потом расписываешься в ведомости и встаешь на колено, к тебе знаменосец наклоняет знамя и ты, взяв нижний его угол, целуешь. Знамя взлетает вверх, ты поднимаешься с колена и строевым шагом топаешь на место. Звучит другая фамилия, сразу за этим отзыв – я! и опять четкие, печатающие шаги к столу.

Всё это происходит в напряженной тишине. Нет, надо говорить в торжественной тишине. Потому что присяга торжественная. Значит, и обстановка торжественная.

Потом гости, а они были из горкома партии, кажется, из горкома комсомола, передовики какого-то местного предприятия и два ветерана войны, поздравили нас, пожелали нам отличной службы, всегда быть верными присяге, любить, охранять и любой ценой защищать нашу великую Родину – Союз Советских Социалистических Республик.

Полковой оркестр неожиданно грянул Гимн Советского Союза. У меня чуть слезу не вышибло. Что-то подобное я почувствовал, когда стоял на колене и целовал знамя. Но все равно, тогда я себя видел как бы со стороны. Откровенно говоря, ритуал с коленом и поцелуем выглядел неестественно театрально-киношно и наивно-сентиментально. Где-то там, на фронте, на переднем крае, перед боем, когда вдали звучит артиллерийская канонада и бойцам вручают партбилеты, это уже привычно, это вяжется – такое в кино часто показывают. Это нормально. А сейчас, здесь… Но когда оркестр, грохнув, завис на люфтпаузе после первого мажорного аккорда, меня пробила восторженная дрожь своего и народного величия, любви и единства и слезливой тоски – всё вместе, в один комок, аж в горле и глазах защипало. А оркестр громко, мощно и слаженно, гремел патетическим мажором о нерушимости, многонациональном единстве, любви к Родине, Коммунистической партии, всему советскому народу. Это доставало… Пробивало, как сильный бодрящий душ, проникало в меня, как рентген, как живительный кислород, озон – всё вместе. Звуки мощно и широко разливаясь, заполняли меня, нас всех, пробивая и очищая до дна, без остатка, настраивая на возвышенный патриотический лад. Это было что-то потрясающее! Это! Э-это!..

Музыка, жестко управляемая властной и умелой рукой дирижера, звучала от нежного пиано до агрессивного всеутверждающего фортиссимо. Дирижер, стоя к нам спиной, блестя начищенными голенищами хромовых сапог, энергично взмахивал руками в белых перчатках, управлял. То наваливаясь на эту живую, просто физически ощущаемую, музыкальную энергию всем корпусом или локтями, встряхивая при этом головой, приподнимаясь на носках сапог, восторженно нахмурив брови; то нежно вытянув губы трубочкой и подняв брови, как Арлекин, гасил, мгновенно успокаивал их разбушевавшийся гармонический огонь. В резких движениях рук, поворотах его головы, жестком выражении лица, сжатых губах, бровях, виделось внутреннее напряжение, восхищение и согласие с характером и гармонией звучащего произведения. Мелодия, дойдя до возвышенного финала, наконец, оборвалась, закончилась… Фейерверком отзвучал и погас в пространстве последний аккорд Гимна. Дирижер, пожилой, кругленький дядька, майор, отмахнул рукой и чётко повернулся к нам, к залу. Одновременно с этим музыканты резко опустили инструменты в походное положение.

Вот это да!.. О-о!..

Военный оркестр!!

Я, конечно, слышал на гражданке разные оркестры, включая и духовые, но военные – ни разу. Скажу честно – это, извините, не «Полька-бабочка», и не «Вода-вода… Как провожают пароходы…» Это – что-то! Более даже чем… Нечто!

Стройность и чистота звучания, блеск и зеркало начищенных труб, чёткие движения, серьезность и слаженность действий музыкантов, парадная их форма очаровали и заворожили меня. Я самую малость даже оглох вроде от грохота барабанов и медных тарелок. Но это ерунда! Главное, от восхищения у меня внутри зажглась, бурлила и клокотала мощная восторженная энергия, как в закипевшем чайнике, как в котле паровоза… От всех этих мощных чувств я едва не прозевал очередную команду. Да-а! Военный оркестр – это не только, тебе, понимаешь, украшение всякого рода военных торжеств, но и мощный энергетический катализатор. Точнее сказать, патриотический камертон, на который мгновенно и с удовольствием настраиваешься. Идти в строю под звуки военного оркестра, печатая шаг, чувствуя плечо товарища – это не платочком махать, наблюдая со стороны. Под военный марш идёшь в строю, как единая, мощная, красивая, живая и слаженная машина. Так бы ходил и ходил, как заведённый, под призывные и хлёсткие звуки военного оркестра: «Р-раз, р-раз, р-раз, два-а, три! Р-раз, р-раз…» Правда, особо развернуться тут было негде, не на плацу, но всё же, мы показали крепость и силу наших сапог.

Вот, значит, что такое – военный оркестр!!

От звуков военного марша у всех ребят на лицах появилась какая-то удаль, ухарство. Глаза веселые, на щеках румянец, уши горят. Все подтянулись! И выправка тут – грудь колесом! – стала молодецкой, как на плакате «Знай наших!». Зря что ли так долго топтали бетонный плац?

Покружив по залу, дружно прервались на перекур и туалет. А куда же ещё. Больше пока и некуда.