Текст книги "Картины из истории народа чешского. Том 1"
Автор книги: Владислав Ванчура
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)
Депольд посадил Собеслава в самую крепкую башню Пражского града, в помещение, которое, как глубокая яма, невыразимо подавляет человека. Мрак сгущался под сводами, мрак поднимался от пола до самого окошка, крошечного, как щель в норе летучей мыши; стенки его сужались наружу. Узник вставал и ложился в темноте. В отчаянии бился он головой о стены, и лишь влажность камней освежала его лоб. В своем одиночестве под напором неизмеримого времени иногда слышал Собеслав колокольный звон, и тогда посещала его надежда. Казалось ему тогда – сквозь толстые стены видит он толпу в крестьянской одежде из рядна. Как знал он этих нищих дворян, шаг за шагом приближавшихся к храму, чтобы поклониться святым мощам! И князь напрягал слух, стараясь уловить их пение и говор, и стук деревянных башмаков, что звучит торжественнее колокольного звона. И прислонялся узник лбом к камням стены, а когда пение становилось слабее, он понимал, что толпа замедляет шаг, и на душу его нисходило умиротворение. Он угадывал, что люди показывают руками на его темницу, что взоры их обращены к окошку над его головой, и верил, что его мысли встречаются с их мыслями; верил в некую силу, не похожую на знакомые силы и заключенную не в войске, не в писаных правах, не в законах и не во власти: сила эта смиренна, она ждет, нет в ней ни приятности, ни торжественности, но в один прекрасный день она изменит облик земли.
Когда Владислав II вернулся из крестьянского похода и узнал о том, что произошло в его отсутствие, похвалил он Депольда за добрую службу, сказав:
– Брат, я обязан тебе благодарностью. Никто не мог действовать лучше, чем ты, – и хуже, чем Собеслав. Еще бы, ведь ты – князь, ходишь в богатом платье, твои манеры изысканны, ты общаешься с благородными друзьями, в речи твоей особое обаяние, но в нужное время ты умеешь взяться за меч. Ты тверд в мыслях своих, горд в деяниях и, право, заслуживаешь участия в делах государства. Хотел бы я располагать землей, которую мог бы отдать тебе. Хотел бы испросить для тебя великую славу при жизни твоей, а смерть такую, которая была бы достойна твоих добродетелей. Так пускай же в глубокой старости погибнешь ты от меча с золотой рукоятью, и да случится это в победной битве! Что касается Собеслава, то, думается мне, родился он на княжеском ложе как бы в насмешку. Ведь он больше крестьянин, чем государь. Его плащ мышиного цвета, пусть же он в нем и околеет! Пусть сдохнет в темнице, пусть насыщается хлебом, который он когда-то роздал! Я сказал бы, что теперь он занимает подобающее ему место, но на пути моем к Граду видел я толпы крестьян – они торчали перед его башней и глазели на его окно. То были крестьяне в башмаках из грубой кожи, то была беднота и всего лишь чернь – и тем не менее они недостаточно быстро уступили мне дорогу! Они медлили расступиться и стояли как столбы. Этого вполне хватило, чтобы разбудить во мне гнев. И это дает нам хороший повод вытащить Собеслава из его дыры и засадить в крепость, что стоит уединенно посреди лугов и лесов.
Когда опустилась ночь, в темнице князя загремел замок, и раздались шаги стражей. В подземелье вошли девять вельмож.
– Господин, – сказал старший из них, – князь соизволил поручить нам увезти тебя в клетку попрочнее, чем та, которая тебе так нравится. Мы все дворяне. Мы вельможи, и не подобает нам заниматься подобным ремеслом. Так что собирайся и веди себя так, чтоб не слишком напоминал узника. Лучше тебе хоть на один день усвоить правила поведения, которых придерживаемся мы, и сесть в седло хоть с видимостью гордости. Неприятно нам смотреть на твою склоненную голову, и мы презираем то, на что ты уповаешь и к чему стремишься. Так что постарайся не создавать осложнений ни для себя, ни для нас.
Тут они схватили Собеслава за руки, чтобы вытащить его. Но князь оттолкнул их со словами:
– Отпустите мои руки, и никто из вас да не касается моего рукава. Я пойду впереди, вы же исполняйте, что вам было приказано, ибо вы – слуги и надзиратели. Не обращайтесь ко мне, не уговаривайте поднять голову, ибо стыд мешает мне взглянуть в лицо тем, кто избрал презренное ремесло негодяев.
Больше Собеслав не проронил ни слова. Всю дорогу молчал он, следя за полетом воронов. Прислушивался к карканью стаи и хорошо различил, что с криками птиц смешивается подражанье этим звукам. Он знал, кто подает эти знаки. И даже в сумерках еще раздавалось странное карканье ворона, отличавшееся от криков птиц, доносившихся с опушки леса.
Один из дворян сказал пленному князю:
– Слышу, где-то поблизости кричит ворон. Но почему он подает голос так внезапно и так поздно? Или ворон – в твоем гербе? Не зовет ли он тебя? Не хочет ли подманить?
Собеслав не ответил, но усмехнулся и стал чертить что-то прутиком в золе костра. Он думал о человеке, который был его постельничим и успел ускользнуть во время ночного налета на Здицы. Он думал об Ойире. Узнал его сигнал. Понял, что тот на свободе и следует за своим господином. Князь надеялся, что с ним и крестьянское войско.
Но Ойирь был один. Не было никого в помощь ему, и он вынужден был скрываться. Разведав, что Собеслава увезли в Примду, собрал он людей и расставил по лесам вокруг крепости.
На следующий день один из них проник в Примду, переодевшись нищенствующим монахом. Помолившись с крепостной челядью, улегся он на ночь в привратницкой, а когда наступила полная темнота и стража задремала, он встал, чтобы открыть ворота и впустить людей Ойиря. Вот он прошел через двор, вот уже приподнял щеколду, но тут проснулась стража и догнала его. Он не успел скрыться. Острие копья вонзилось ему мужду лопаток, и так этот человек погиб зря.
Потом в крепость отправился некий вольный крестьянин, обладавший значительным богатством и державший вооруженную челядь. По виду его не отличить было от дворянина, и он, хоть и низкого рода, ни в чем не уступал вельможам, за которыми пажи носят расписанные щиты с гербами. Этот человек постучал в ворота тупым концом копья и крикнул:
– Отворите, дайте мне отдохнуть! На дворе непогода и холод, впустите же и слуг моих, они страшно устали!
Караульный, увидев человека в блестящих доспехах, смекнул, что он вовсе не похож на разбойника, явившегося освободить узника; к тому же он понимал, что по численности гарнизон крепости без труда справился бы с пришельцами. Он сжалился над путниками и открыл ворота. Тотчас друг Собеслава ворвался во двор и затеял битву, в которой сам был убит. Люди его ничего не могли сделать. Одни пали в схватке, другие разбежались, а многие были повешены на деревьях в лесу.
В конце концов – ведь на свете не одни неудачи, случается порой и везенье – собрал Ойирь такое множество народу, что мог помериться силами с гарнизоном крепости. Он спрятал своих людей в лесу, а сам с сыновьями засел в засаду, рассчитывая подстеречь кастеляна Примды Бернарда. Сей Бернард возвращался откуда-то и, подойдя к крепости, велел трубить в рог. Воротная стража узнала кастеляна и опустила подъемный мост. Тут вышел из засады Ойирь и метнул в кастеляна копье, поразив его в правый бок, между тазобедренным суставом и ребрами. Бернард свалился с коня, люди его вскрикнули, воротная стража ответила им криком и бросилась к раненому. Ворота остались настежь, мост опущенным, испуганные воины метались туда-сюда. Тогда Ойирь дал знак своему отряду, одолел ворота, проник внутрь крепости и с помощью друзей и слуг перебил гарнизон. И вывел Собеслава из заточенья.
Под открытым небом пал князь на колена, воскликнув:
– Бог, даровав мне свободу, напоминает и внушает мне хорошенько рассмотреть, чьими руками это исполнено! И я хочу и желаю навсегда соединить мои усилия с усилиями моего народа. Хочу награждать благородство – не по званию, а по делам. Вельможи как тени в мыслях моих, как перышко, летящее по ветру; народ же свой я хочу любить.
Собеслав, не в силах бороться с войсками короля Владислава II, не мог и рассчитывать на его милосердие; поэтому он ушел в Германию. На чужбине он встретился с младшим братом своим Ольдрихом. Обнявшись с ним и выслушав рассказ Собеслава обо всех его страданиях, младший князь сказал:
– Господин наш родственник, должно быть, лишился разума. Он одержим гордыней и не отличает права от бесправия. Ни разу еще не сдержал он своего слова и клятвы его не стоят ничего. Но если ты, брат, так хорошо это знаешь, зачем же медлишь, зачем ждешь, чтоб тебя наказал кто-нибудь третий?
– Ах, – ответил Собеслав, – была бы у меня хоть одна деревенька, чтобы, продав ее, на эти деньги выковать мечи и вооружить моих людей! Но что у меня есть? Что мне осталось, чем, какой монетой могу я заплатить?
– Рыцари сражаются копьями и мечами, – возразил Ольдрих, – войска могут биться с войсками, но князь-изгнанник должен полагаться только на разум, данный ему. Зачем ты жалуешься, что нет у тебя войска? У немецкого короля его более чем достаточно. Поедем к нему! Сейчас как раз приближается время созыва сейма, и Барбаросса впервые предстанет перед курфюрстами. Я уверен, он примет нас хорошо, ибо Владислав его не признаёт. Он остался дома, послав своим представителем епископа, сам же и слышать не желает о Рыжебородом.
Зачем же медлить? Встань, кликни свою дружину, и поедем к кесарю: раз Владислав отказывает ему в признании, мы обязаны признать его.
– Нет, – возразил Собеслав. – Не верю я в помощь князей.
Тут братья расстались. Ольдрих сел на коня и по дороге на сейм все думал, как бы ему очернить чешского герцога.
Много народу съехалось на сейм. Князья угрюмого вида, вельможи с поджатыми губами, прищурив глаза, плотно стояли в середине собравшихся. Их окружала толпа прислужников и льстецов, далее торчали безмолвные, глуповатые слуги, стремившиеся подражать господам, а еще далее рассыпались веселые безумцы, которым все служило к развлечению. Они давились от смеха, указывая друг другу, как один курфюрст наступил на пятки другому.
Представитель чешского государя, епископ Даниил прохаживался поодаль. Роскошно одетый, он приветливо здоровался с соседями, весело улыбался, а когда к нему подошел какой-то итальянец, заговорил с ним на его родном языке о лошадях крестоносцев, пересыпая речь забавными замечаниями. Казалось, у Даниила нет никакого дела, он просто развлекается. Закончив беседу, он снова стал прохаживаться с непринужденностью высокородного пана, тут и там роняя словечко-другое.
Тем временем в противоположном конце зала Ольдрих разговаривал с советниками Барбароссы.
– Мой кузен, чешский герцог, ни в чем не хочет уступать королям и, словно какой-то император, называет Барбароссу неким новообразованием на троне. А что? Обязательства для Владислава – что дышло, куда повернет, туда и вышло; он убежден, что его место на самой вершине мира. Что ему верность? Власть высшего властителя? Вода в сосуде, который он может разбить, когда захочет. У него хорошая армия, но он отказывает империи в военной помощи и жаждет добыть славу собственными силами.
Ольдрих еще говорил, когда мимо прошел епископ Даниил. Слегка поклонившись в знак привета, бросив какую-то шутку, он проследовал дальше поступью прелатов – без спешки, без нерешительности. Право, он прекрасно владел своим телом, изящно ставил ногу, и движения его были грациозны. Он как бы возносился на крыльях беспечности, зато уши навострил, словно сторожевой пес. Двух-трех словечек, им уловленных, было достаточно, чтобы он сразу все сообразил и понял, куда клонит Ольдрих.
«Ах ты, Господи, – сказал себе Даниил, – этот хочет разбудить ненависть в Барбароссе. Да, это хороший ключ, чтобы открыть сыновьям Собеслава I путь к трону! Еще бы, так оно и есть! Владислав заблуждается, считая своих двоюродных братьев глупыми, а Барбароссу – слабым. Вижу отлично: Ольдрих уговаривает одного курфюрста за другим, вон у него даже борода встопорщилась, и он радостно потирает руки. Еще вижу – все поддакивают Барбароссе, и понимаю – нельзя, чтобы чешский государь остался в одиночестве, а посему, чтобы не называли меня дурным послом, изменю-ка я его наказ на свой страх и риск!»
И в удобный момент Даниил обратился к Фридриху Барбароссе с такими словами:
– Чешский герцог отдает тебе надлежащую дань почтения и кланяется так низко, как только того допускает гордость властителей. Он остался дома, в своих замках, но не для отдыха, а для того, чтобы озаботиться подготовкой войска. Ибо дошло до его слуха, что на него могут напасть беспокойные люди, нарушители мира.
Затем епископ намекнул, что у Владислава войск больше, чем ему нужно, и он был бы столь же хорошим союзником, как и грозным недругом.
После этого целых четыре года работал Даниил над примирением императора с чешским герцогом. Он договорился о браке Владислава с Юдитой, родственницей Барбароссы, – по слухам, девой неземной красоты, – и устранил все препятствия, рассеял весь гнев. Римский кесарь верно оценил помощь чешского герцога – и вот во время торжеств в Вюрцбурге между Барбароссой и Владиславом заключен тайный договор. Последний обязался оказать Фридриху военную помощь в итальянском походе, а тот обещал за это вернуть Владиславу Будышипскую область и на вечные времена даровать ему королевскую корону.
После первого своего посещения Италии Фридрих Барбаросса был избран императором, и могущество его возросло безмерно. Государи соседних стран стремились заслужить его благосклонность, окружали его лестью и покорно принимали его волю. Одни лишь миланцы дерзко повели себя против императора. Их сопротивление, а также расцвет вольных итальянских городов укрепляли власть Церкви. По этим-то явным и скрытым причинам назревала война. Император собирал войска. Отчасти для того, чтобы вернее закрепить за собой помощь Владислава, отчасти за уже оказанную им службу в Польше, Барбаросса вернул ему Будышинскую область и право взимать дань с Польских земель, а еще признал особое положение Чешского государства и короновал Владислава королем.
После этого Владислав II объявил поход. Вначале это встретило в Чехии сопротивление, но впоследствии было принято с восторгом. Собралось огромное множество оружного люда, в том числе знатнейших рыцарей. К войску присоединились младший брат короля князь Депольд, епископ Даниил, затем Гервасий и Винценций-последний, шедший с капелланами епископа, что впоследствии написал историю похода.
Король Владислав двигался впереди императорских армий. Он разграбил Альпийские области, сжег селения на озере Гарда, вырубил леса и виноградники, а прекрасные окрестности Брешии обратил в пустыню. Когда все это было сделано, король соединился с армией Фридриха и вместе с ним двинулся к реке Адде. В ту пору Адда разлилась, и никто не мог переправиться через нее. Мосты были сорваны течением, широкое водное пространство разделило противников, и императорским воинам оставалось только отвечать на насмешки и безвредную стрельбу столь же безвредной злостью. Конники в ярости били по воде, тысячи брызг взметывались из-под копыт лошадей, тысячи голосов с обоих берегов обменивались руганью, но сражение не могло начаться. И вот, когда все стояли так по берегам, беспомощные, сотрясаясь от жажды битвы, бросился в реку некий чешский дворянин по имени Одолен. Течение срывало его с седла, относило гриву его коня, тащило за собой его плащ, и казалось, смельчак вот-вот утонет. А было ему не более двадцати лет, и, как оно бывает в этом возрасте, он и понятия не имел о том, что такое страх. Крики воинов оглушали его, зов славы высоко поддерживал его голову, и вся даль его жизни, все стремление, вся воля его воплотились в едином броске. Он видел берег. Чудным зрением видел своего короля, продолжал бороться с волнами – и спасся. Достиг другого берега. Выехал на зеленый луг. И только тут оглянулся, только тут заметил, что он не один. Тут только нашел он взглядом второго коня, готового прыгнуть в воду, и узнал второго всадника.
Когда, перед тем как броситься в реку, выкрикнул Одолен имя Владислава, король пришпорил свою лошадь и, пригнувшись к ее голове, закричал, ободряя воинов:
– В воду! В реку! Глубина тут не выше горла или острия клинка! Мечи вверх! Переплывайте стрежень!
И он первым после Одолена кинулся в волны. Вода выплеснулась из-под брюха его кобылицы, белой пеной опадая в обе стороны. Изменит ли вода сей белый бешеный цвет? Опадет, уляжется, промчится мелкой рябью поверх глубины? Нет! Белой пены все больше, вот уже весь берег окаймлен ею. Словно целый берег рушится в воду, вздымая фонтаны брызг. Войско бросается в воду, покрывая все русло.
На другом берегу Адды громким голосом вскричало чешское войско и понеслось на врага. Императорские силы растянулись длинной цепочкой, а в это время миланцы, сгрудившись, стояли перед сорванным мостом. Они не могли не видеть чешской конницы, но слишком полагались на то, что реку перейти невозможно. И чехов, переправившихся вплавь, приняли за подкрепление из города и разве что не приветствовали. Лишь когда страшно взгремели боевые литавры, поняли миланцы, что это противник. Схватились за мечи, стали ровнять ряды, но чехи уже проломили их. Ах, миланское войско в смятении, их копья ломаются, тяжелые мечи чехов опускаются на их шлемы, клинки вонзаются в прорези их кольчуг. Ах, тяжелые щиты столкнулись с изящно украшенными щитами, миланцы валятся с седел, лошади без седоков убегают к городу. Ах, какой-то монашек, толстяк, бедняжка, ухая на каждом прыжке, потный, яростный, тряся тремя подбородками и носом в оспинах, с пращой в слабых руках, несется на битву. Да он нападает! Готов всем снести головы, всех разрубить… Право, он лютее самой Лютицы, падает, встает, подпрыгивает, склабится и, ей-Богу, кажется, даже сквернословит!
Вот он налетел на тех, кто был при пленных, и уже собрался ударить одного стража по лицу – тут грозные победители чуть животики не надорвали со смеху. Один дал монашку по уху, другой пригвоздил к земле его туфлю копьем, третий задрал ему рясу, десятый уж и не знал, как еще его помучить. К счастью, епископ увидел эту сцену, заставил солдат уважительнее отнестись к монашескому званию и позволил толстяку удалиться.
Это было смешно – однако не кончилось еще и страшное. Еще не смолкли стоны раненых, не затихли вздохи умирающих.
Король неторопливо прохаживался по полю битвы, считая погибших; он шагал, подняв голову, не печалился и говорил тем, кто с плачем и причитаниями стоял над мертвыми:
– Зачем горюете? Ваши друзья пали не как псы в драке за кость – смерть настигла их, когда они прорывались на бой во имя чести!
На следующий день Владислав дал новое, еще более блистательное сражение. Тем временем немецкие войска, под прикрытием чехов, построили мост и перешли через реку.
Весь край вокруг Милана был опустошен, переговоры сорваны. Тогда Барбаросса разделил свою армию на семь частей – по числу городских ворот Милана – и начал осаду города. Перед воротами святого Дионисия было отведено место для двух родственников Фридриха, которые, как часто случается с молодыми людьми, были начисто лишены осмотрительности. Окружение города еще не было завершено, и эти малоопытные родственники отдалились от остального войска. Миланцы прознали об их ошибке, предприняли вылазку и, в стороне от стана немецких войск, напали на разинь. Появились они внезапно и действовали столь энергично, что быстро расстроили ряды немцев. Те стали отступать, а там и побежали в беспорядке, и не один боец чувствовал, как слабеют его силы, как все тяжелее становится меч. А день клонился к вечеру, яркое солнце стояло низко, и нападающие, за спиной которых пылало солнце, казалось, поднимались перед немецкими воинами словно некие призраки.
Но в самый отчаянный момент чешский король услышал шум битвы и бросился туда со своими людьми. Не разбирая дорог, мчались они прямо по виноградникам, перепрыгивали через ограды садов, через овраги, заросшие Яустами, через все препятствия; один лишь грохот чешских барабанов уже придал слабеющим немецким воинам новые силы. Король Владислав, ворвавшись в гущу сражавшихся, одним натиском смял неприятеля. Тогда-то и умер пронзенный копьем короля вождь миланцев Тацца де Манделло; пал Джерардо Висконти и множество храбрейших воинов. Миланцы обратились в бегство. Король преследовал их до самых ворот святого Дионисия и едва не ворвался в город на их плечах. Ворота, иссеченные мечами, захлопнулись прежде, чем последние группки бегущих успели в них проскользнуть. Пришлось осажденным взойти на стены и защищать ворота как во время генерального штурма. Камни дождем посыпались сверху, дробя кости подбегающих чехов; лестницы, приставленные к стенам изнутри, трещали под тяжестью тел. Тут можно было видеть окровавленные пальцы, цепляющиеся за гребень стены, там ногу, переброшенную через камень и дрожащую в крайнем напряжении; можно было видеть падение со стен бойцов, пораженных стрелами Владиславовых воинов…
И долго еще по миланским дворам и домам, где лежали раненые, отмеченные оружием чешского войска, в боли и томительных потемках страха рождались легенды о непобедимости чешского короля, каждый воин которого стоит пятерых, – и еще о том, что чешское войско состоит из людоедов.
Барбаросса не собирался брать Милан приступом – он замыслил взять его измором. Осада затянулась, и обе стороны уже испытывали утомление. Много еще подвигов было совершено и чехами, и немцами, и итальянцами, но когда подошла осень, город сдался. Миланцы просили Владислава быть посредником на переговорах. Они верили – столь доблестный король не может не быть великодушным.
