Текст книги "Картины из истории народа чешского. Том 1"

Автор книги: Владислав Ванчура

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Затем говорил какой-то старец и еще два прелата. Все сошлись на том, что война и замысел епископа – дела разумные и хврошо обдуманы. Все хвалили князя, хвалили Шебиря, и высокая волна одобрения поднималась над их речами. Все были заодно с государем; разделившись на кучки, собравшиеся переговаривались с улыбкой, а молодые вельможи, видя, как князь жаждет боя, едва удерживались от того, чтобы тотчас же вскочить в седло.

И, как уж оно «бывает, то, что реально и прочно связано с делами мира сего, смешалось с тем, что живет в преданиях и чувствах. Мнилось вельможам Войтех без конца умирает в гнезненском изгнании, и страстно захотелось им загладить свою вину перед ним, и свои захватнические аппетиты они связывали с вызволением мощей святого епископа. Но, быть может, именно это обстоятельство ускорило подготовку к войне. Прежде чем двинуть войско, Бржетислав по всей земле разослал гонцов – поднимать людей на брань. Князь вручил гонцам по лыковой веревке в знак того, что всякий, кто откажется выйти в поле, будет казнен.

Когда все приготовления завершились, из Пражского града вышло в поход бесчисленное войско. Оно насчитывало многие тысячи, но на всех перепутьях его поджидали новые воины и присоединялись к идущим полкам.

Походный порядок был таков.

Впереди легкая конница, то есть знать, вооруженная лишь мечами, копьями и луками.

Возы, мулы, ящики, бурдюки, грузовые ослы, рабы, кузнецы и прочие ремесленники, одним словом все, кто необходим там, где скапливается множество людей, составляли вторую часть колонны. Там же шло и ядро войска, и те, кто сторожил припасы, и те, кто их грабил.

Часах в шести хода за этой крупнейшей частью следовал небольшой арьергард.

Воинские труды предоставлялись в основном легкой коннице – она брала города, она бросалась на врага. Князь, сопровождаемый епископом Шебирем, находился среди сражавшихся и вместе с ними вступил в Краков. Сидел он на могучем жеребце и с высоты седла отвечал на приветственные клики жителей города. Приказав разбрасывать в народ мелкие монетки, он в веселии обернулся к Шебирю, указывая на выломанные ворота и на валы, разрушенные лишь самую малость. Он хотел сказать, что сражение за этот укрепленный город было не слишком тяжелым, хотел беседовать с епископом, но голос его терялся в криках. Шебирь, смеясь, дотронулся кончиками пальцев до уха в знак того, что ничего не слышит.

Оба эти всадника являли собой красивое зрелище: один – молодой, благородной осанки; второй, хоть и отмеченный уже надвигающейся старостью, но бодрый духом и воин с виду. Право, Шебирь больше походил на рыцаря, который проводит время в битвах, чем на служителя Церкви.

Он ехал, подбоченившись левой рукой, а правой свободно держал поводья. Плащ на нем был серого цвета, и с этой серостью ярко контрастировало одеяние Бржетислава, отличаясь от епископского плаща, как день седьмый отличается от будней. Князь блистал одеждой и красотой. Воины указывали пальцами на его сверкающий шлем, и задние вставали на стременах, чтобы разглядеть его.

Но вот колонна двинулась дальше; князь и епископ ехали рядом, разговаривая. Мысли обоих устремлялись к единой цели, только эта цель получала разные значения в зависимости от природы их: епископ толковал о святом мученике, князь – об удалых битвах и о деяниях Болеслава Польского, прозванного Храбрым. Мнилось Бржетиславу – возвращается время этого князя, и сам он идет по стопам Болеслава и продолжает его дело.

Епископ же, оставляя без внимания его рассуждения, говорил:

– Я, Шебирь, хотя по святости и отдаленно не могу сравниться со Вторым епископом нашим, все же сознаю, что когда-то он занимал мое теперешнее место. Я – его наследник. Стало быть, именно мне подобает овладеть гробом Войтеха, ибо от него пошла слава польских князей. И Гнезно стал архиепископским городом потому, что тело Войтеха излучает великую силу, и на то место, где это тело упокоится, снизойдут заступничество Девы Марии и все милости Иисуса Христа.

Беседуя так, проехали они ворота, а когда очутились на вольном пространстве, к ним через толпу пробилась кучка жалких оборванцев. Когда-то эти люди служили в чешском войске, да взяты были с бою в плен. Теперь у них родилась надежда, что все будет им возвращено, – и бросали они одежду свою под копыта Бржетиславова жеребца и с криками окружили его. Чтобы двинуться дальше, надо было разогнать их. Тот из Вршовичей, который некогда приезжал к Винтирю, а потом нанял убийцу князя Яромира, поскакал на них и уже поднял меч, готовый разить, но Бряеетислав крикнул так, что затрясся шлем на его голове, и ударил Вршовича эфесом меча в грудь.

Приказав затем слугам дать несчастным рабам приличную одежду, он сказал:

– Мой путь несет счастье этим бедным людям!

Двоим из пленных, происходившим из богатых родов, велено было подать коней. И когда это было сделано, князь дал знак, гудочники схватились за свои инструменты, и все двинулись вперед под топот копыт и бряцание сбруи, под клики и песни. Так ехал Бржетислав, и жеребец его терся боком о бок кобылы епископа. Ехал князь, юноша с виду, и на лице его разгоралась улыбка. Епископ читал молитвы, временами присоединяя свой голос к голосу воинов.

Так, в смирении, продвигались они вперед и, забывая о бесчисленных своих жестокостях, верили, что совершают дело, угодное Богу.

Вскоре после этого Бржетислав со своим войском достиг желанной цели. Достиг Гнезна. Этот город обладал самыми мощными укреплениями. Его земляной вал поднимался над болотом, в котором стояла гнилая вода. Болото было мелкое, топкие места разделяли бочажки. Но все-таки вода подмывала насыпной вал, дожди разрушали его, и сверху беспрестанно сыпались мелкие камешки.

Городские ворота, на взгляд воинов, были слишком широкими. Вдобавок за ними простиралось свободное пространство, так что защищать ворота было трудно. По этой причине, возможно, Бржетислав и его войско вошли в город почти без боя. Раскрылись перед князем ворота, и он въехал в них, подняв меч, но не так, как воин, а как паломник, что несет крест. Душа его трепетала от счастья. И все, что сливается в едином звучании – исчезнувшие чувства, прошлое, заслоненное сумраком времен, старые предания и песни, которые он когда-то слышал, чужие мысли, гнев и чаяния, которые он впитывал в себя, проходя через свое войско, и страдания рабов, и невзгоды народа, и все, о чем он мечтал, все, что волнует человека, – все это накатило на Бржетислава. И он ощутил себя князем. Ощутил себя мечом Божиим, и деяния Болеслава Храброго с новой силой показались ему его собственными деяниями. Мнилось ему, само Провидение обременило плечи его претяжким долгом, который человек едва в силах нести, – и который в то же время сам несет человека, подхлестывая его. Народ в страхе и молчании расступался перед задумчивым Бржетиславом, и женщины, приложив палец к губам, а мужчины – скрестив на груди руки, кланялись ему.

Когда процессия приблизилась к храму, где погребен был Войтех, несказанный восторг охватил все войско. Вельможи соскочили с коней и в порыве, сравнимом лишь с северным ветром, кинулись к алтарю, за которым высилось надгробие святого. Кинулись, припали к этим камням с трепетным, жарким чувством, с руками, дрожавшими от священного страха и желания.

Узрев такое неудержимое стремление, такую необузданную горячность, столь же святую, сколь и грешную, к алтарю приблизился епископ Шебирь и, оттаскивая самых дерзких, отдирая их руки, уже готовые выламывать камни, принялся увещевать их, и выговаривать им, и кричать:

– Кайтесь! Кайтесь в грехах своих! Прекратите бесчинство, столь ненавистное пресвятому мужу! Три дня проведите в молитвах! Лишь после этого дозволено будет вам вскрыть священную могилу!

Предание говорит, будто распаленные вельможи не слушали ничего, даже затыкали уши, чтоб не долетело до них ни единое слово епископа, но как безумные продолжали разрушать надгробие и стронули краеугольный камень его. И в тот же миг ослепли, онемели, сила ушла из их рук, и зашатались они, пораженные невыразимым ужасом. Паралич длился три часа.

Когда они пришли в себя, епископ снова обратился к ним, уговаривая несчастных преклонить колена и молиться. После покаяния они принесли клятву, и во время этого святого таинства голос епископа сменялся голосом Бржетислава. Князь обнародовал правила, касающиеся бракосочетания, порядка заключения браков и соблюдения верности. Далее речь его была об убийцах, о судах, о том, как хоронить мертвых, далее о корчмах и обо всех беззакониях, свивших себе гнездо в старых обычаях чехов. И всякий раз, произнеся одно из правил, князь умолкал, и голос поднимал епископ, говоря:

– Это правило, эта клятва да будет утверждена! Да будет так во имя Господа, и проклятие да постигнет того, кто нарушит сие установление!

После того как вельможи принесли торжественные клятвы и души их очистились, епископ без торопливости, легкими ударами открыл гробницу. И видным стало лицо святого Войтеха, и толпа в несказанном восторге пала на колени. В благочестивом чувстве склонились головы коленопреклоненных вельмож, подобно ниве под ветром.

Записано в хрониках, что, осуществив задуманное, то есть вернув Чешскому княжеству старые земли и присоединив к нему земли новые, Бржетислав возвращался в Прагу.

Когда он приблизился к городу, навстречу ему вышло множество духовенства и все население Праги. Приветствовав князя, народ расступился, образуя следующий порядок.

Князь и епископ шли во главе процессии, неся на плечах святое тело Войтеха. За ними следовали настоятели с останками замученных братьев. После них шагали высшие прелаты с телесной оболочкой архиепископа Гауденция, далее двенадцать священников с великим трудом несли золотой крест Мешко. Другие тащили плиты, которые Бржетислав велел выломать из пола перед алтарем Гнезненского храма. Самая большая из них, обильно усаженная драгоценными каменьями, хрусталем и янтарем, насчитывала в длину пять локтей, в ширину десять пядей.

В хвосте длинной колонны ехало более сотни повозок. На них везли огромные колокола и все сокровища Польши.

Но тощая рука доносчика ухватилась за полу Бржетиславова плаща, сотканного из счастья, и сорвала его. Случилось так, что явилось в Рим польское посольство и, смешивая правду с ложью, принесло жалобу на чешского князя и плакалось перед наместником Иисуса Христа и его ближайшим окружением.

И вот все, предстоящие в церковном праве, все, кто блюдет христианский порядок, ужаснулись, услышав речи, изобличавшие грехи Бржетислава и бесчинства и беснование его воинов.

Ни епископ Чешский, ни князь ничего не знали об этой жалобе. Жили они в великой доверчивости. Радовались своим успехам, стремились упрочить их еще более – и в стремлении этом отправили в Рим свое посольство, прося папу возвысить Чешский епископат, придав ему права архиепископские. Оба, князь и Шебирь, считали, что никаких затруднений тут не будет, ибо надеялись, что привилегии, какие доставили городу Гнезно мощи святого Войтеха, перейдут с ними к новому месту их упокоения. Князь и епископ верили, что будет справедливо, если постоянную гробницу мученика осенит та же сила, какая сияла над гробницей временной.

Бржетислав призвал нескольких своих мужей и, высказав перед ними то, что им надлежало передать папе, снарядил их в дорогу.

Но прежде чем покинуть Прагу, сам князь и княгиня его в обоюдном совете и согласии отобрали богатые сокровища безмерной ценности и разложили их по ларцам. Там были кресты, и ожерелья, и перстни восточной работы, и золотые цепи, и слитки золота. Княгиня перстами своими прикасалась ко всем этим предметам, укладывая их в таком сочетании, какого требовали достоинство кардиналов и величие папы. Ларцов было ровно по числу кардиналов, но драгоценнейшие дары приготовлены были для наместника Христа.

И Бржетислав, осматривая не без гордости эти сокровища, говорил:

– Это открывает сердца. И если князья Церкви при всей их святости все же сыны человеческие и ходят по земле, и по земле влечется подол их мантий, то несомненно им будет по нраву и само золото, и искусная работа.

Смеясь, велел он нагрузить дарами стадо мулов и отпустил своих посланцев.

На следующий день караван тронулся в путь. Долог был этот путь, вел он долинами и через горные перевалы, но наконец послы счастливо добрались до Вечного Города.

Вот они, обнажив мечи, в стройном порядке, в самых богатых одеждах, под звуки музыки прошли ворота Рима. Но, подняв головы, увидели лишь бедняков, спешивших им навстречу; лишь босоногие монахи да ребятишки, слоняющиеся по улицам, отвечали им, лишь нищие протягивали к ним руки.

Когда же послы остановились перед дворцом пастыря всех христиан, к ним подошел священник-монах и, не глядя на них, не спросив о здоровье князя, строгим и тихим голосом начал перечислять жестокие поступки чехов, ошибки их и нарушения законов. Озадаченные послы отвечали безо всякого красноречия. Только один из них, не в силах смирить свою гордость, молвил:

– Служитель Господа нашего, утаивший имя свое и говорящий как строгий отец, ты, сказавший, будто в стране, из которой мы пришли, бесчинствуют шайки преступников, ты, который, сдается, и не покидал прекрасного Рима, – сначала смотри, а уж после обдумывай свои слова!

Тут он подошел к одному из ларцов и, подняв крышку, дал священнику драгоценную пряжку, прибавив:

– И это – вещь из последних. Мне было велено отдать кардиналу куда более великолепные!

Монах ответил:

– Нет у меня ни малейшего желания украшать себя драгоценностями. Этого не позволяет мне ни одежда моя, ни обет, принесенный мною.

Но чешский вельможа уловил в этих словах оттенок нерешительности (быть может, и сожаления) и возразил:

– Что хорошего будет, монах, если ты откажешься? Какую выгоду видишь ты в отказе украсить предметом из золота какой-нибудь храм победнее? Как ответишь, если эта вещь затеряется? И как мне и моим сотоварищам предстать тогда пред князем, который наказал нам: передайте сии золотые предметы вельможам Церкви, дабы мысли их приклонились к моим желаниям?

Надо думать, что в ту пору, не столь отдаленную от эпохи папских междоусобиц, нравы духовенства уже не были безупречными. Далее следует полагать, что упомянутый монах жаждал золота и сумел раздуть такую же алчность и у кардиналов. Вероятно, он уговаривал их, и хватался за голову, и бил себя в грудь кулаком, в котором зажал роскошную пряжку, и твердил:

– Богом прошу, выслушайте с ласкою чешских послов, ибо, если провинность их тяжка, то золото, которое они принесли, еще тяжелее!

Похоже, что стараниями этого недостойного монаха (а может, из иной какой слабости человеческой) посольство Бржетислава пустили во дворец. Папа, владыка над королями, принял их в великолепной зале, украшенной словно некий храм. Послы остановились перед сиденьями кардиналов и перед возвышением, на котором стоял трон верховного служителя Бога. Поклонившись в ту сторону, услыхали они голос, мирный и снисходительный.

Голос этот говорил:

– Мы слышали жалобу и обвинение, дадим же высказаться и другой стороне.

И владыка всех христианских владык дал знак говорить, и тот из чехов, кому это было поручено, начал такую речь:

– Святейший глава веры христианской, кому вверен апостольский престол, и вы, отцы, записанные в книге жизни, облеченные от Бога властью судить и разрешать, – смилуйтесь над теми, кто кается и просит прощения. Мы признаем, что совершили недозволенное и противоправное; но из таких далеких краев не могли мы снарядить посла к вашему святому капитулу, сами же не знаем церковных установлений.

Следовательно, что бы мы ни совершили, знайте, святые отцы, поступили мы так не из дерзости, а движимые добрыми намерениями в надежде, что совершенное нами пойдет на пользу вере христианской.

Однако если доброе наше намерение оказалось грехом, то мы готовы, святые отцы, по вашему приговору исправить зло.

Прежде чем оратор закончил речь, тот вельможа, который подарил монаху золотую пряжку, подозвал теперь этого монаха и вручил ему двенадцать ключей со словами:

– Вот ключи от двенадцати ларцов. Обычно полагается, чтобы у владельца ключа был и замок, к которому ключ подходит. Ступай и раздай первые двенадцати кардиналам, а я сделаю то же самое со вторыми.

Монах повиновался; кардиналы посоветовались друг с другом, затем с папою, и святейший отец изрек:

– Ошибок, в которых мы раскаиваемся, как бы и не было.

Потом послы были отпущены и удалились в отведенное им жилище. Когда наступила ночь, взяли их слуги упомянутые ларцы и отнесли в покои кардиналов.

На другой день (как это записано в хронике декана Пражского храма) послы снова предстали перед капитулом, и наместник Петра, открыв уста, сказал:

– Грешникам, закоснелым в богопротивных повинностях, следует назначать самое тяжкое наказание; но тем, кто сознается в своей вине и раскаивается, мы охотно оказываем снисхождение и исцеляем милосердием раны, нанесенные им врагами. Великий грех – отнимать чужое имущество, но еще больший грех – не только грабить христиан, но и брать их в плен и продавать, как скотину. То, что вы совершили в Польше, как стало нам известно по верным сведениям, особенно мерзко. О том же, что никто не имеет права без нашего разрешения переносить с места на место останки святых угодников, говорят церковные законы и запреты святых отцов. Заповеди Божии повелевают подвергнуть проклятию тех, кто отважится на нечто подобное. Но так как вы совершили это по неведению или из добрых намерений, то мы постановляем: за эту опрометчивую дерзость ваш князь и ваш епископ должны построить на подходящем месте монастырь, снабдив его всей церковной утварью и одарив многими привилегиями. Пусть поставят они во главе этого монастыря достойных особ и установят в нем обычные порядки с тем, чтобы там всегда отправляли службу Богу за живых верующих и за мертвых во веки веков! Быть может, этим вы хоть отчасти смоете вашу вину пред лицом Господа.

По этой причине выстроил впоследствии Бржетислав в Старой Болеславе великолепный храм во имя святого Вацлава.

В ту пору императором Римским был Генрих III, властитель безмерно гордый. Могущество его было безгранично, маркграфы и короли подчинялись ему, и куда бы он ни двинулся, всюду сопровождала его роскошная конница. Знатные люди любили его, так же как народ и войско, готовое по первому его приказанию выйти на бой.

И жил тогда в империи Генриха III архиепископ Бардо; его резиденция находилась в городе Майнце. Когда до слуха этого архиепископа донеслось, что чешский князь и чешский епископ носятся с мыслью установить в Праге архиепископат, когда понял он, что малого недостает, и мысль эта осуществится, – сильно разгневался архиепископ Бардо. Собравшись в путь, явился он к императору и сказал:

– Государь, кому вверена власть и защита справедливости, – неужто будешь молча смотреть на столь отвратительное дело? Разве не слышал ты, что могуществу архиепископства, славнейшего во все времена, грозит ослабление? Не слышал, что и твои кесарские права подрывает мелкий князек, в наглости своей опустошивший землю Польскую? Не донеслось до тебя, что Бржетислав вывез оттуда все сокровища? Я размышляю об этом днем и ночью и не могу допустить, чтобы ты, зная обо всем этом, не собрал бы войско!

– Архиепископ, – ответил кесарь, – знай, я все уже обдумал, знай, и меня жжет то, что совершил чешский князь, и мое сердце сжимается при мысли о его гордыне и его добыче. Кровь отливала от моих щек, гнев прогнал мой сон, и всю нынешнюю ночь я думал о войне. Сомневался сначала, но теперь участь этого князя решена, и исполнение не промедлит!

Далее император поведал, что готовит поход и нападет на Чехию с двух сторон: с севера, от границ Саксонии, и с юга, из Баварских краев.

Услышав это, архиепископ Бардо молвил:

– Государь, не в обычае архипастыря идти в бой и вести воинов, но разве тут дело идет не о моем достоинстве! И не требует ли оно, чтобы я наказал дерзость епископа, замыслившего стать вровень с архиепископом Майнцским? Доверь же мне северную армию!

Император согласился, и архиепископ Бардо вместе с маркграфом Мейссенским, – который был придан ему в помощь как хороший знаток военного дела, – стали готовить поход.

Другую, более сильную армию, ту, которая должна была вторгнуться в Чехию со стороны Баварии, собирал император. Он решил сам вести ее, а в помощники себе выбрал Отто из Норгау. Этот Отто был братом княгини Юдиты.

А у Юдиты была при императорском дворе милая подруга, и она послала Юдите весточку о том, что готовится.

Когда ее посланец доехал до Пражского града и получил дозволение говорить с княгиней, вручил он ей свиток с тайным сообщением, а устно добавил:

– Моя госпожа – владычица любви и верности. Поэтому не может она умолчать перед тобой, что император готовит огромную силу против вас и вторгнется в Чехию с армией, равной которой нет ничего. Решено наказать князя, который после известных событий стал твоим супругом.

Княгиня одарила посланца и, едва он вышел, едва за ним закрылась дверь, бросилась к мужу и, обхватив его за плечи, приникла к его груди. Поцеловала его и, вздыхая, проговорила:

– Государь, дыханье груди моей, выслушай меня, предотврати готовящуюся войну!

И она передала ему слова посланца и закончила горячей просьбой не подвергать себя опасности и отдать императору все, что тот потребует из польской добычи и в данях.

Сын Ольдриха осушил слезы жены, но не ответил ей, полагая, что негоже обсуждать с женщиной дела войны.

Но настала ночь, и Юдита повторила свою просьбу. Так же было и во вторую ночь, и в третью. Речи ее становились все настойчивее и жалобнее. В конце концов князь приподнялся на ложе и, опершись локтем на роскошную подушку, сказал, скрывая улыбку:

– Князья ведут войны и повелевают, и властвуют. Все исполняют их волю и руководятся их желаниями, все повинуются им; нет над ними господ. Это неопровержимая истина, но есть ли что-либо, не имеющее пределов и меры? Нет! Стало быть, и князьями управляет некая более могущественная сила. Кто знает, откуда исходит она? Сила эта подобна молчащим голосам, и в то же время – звучанью, она подобна свисту стрелы, заключенному в луке.»

Но как мне сказать об этом женщине, которая плохо понимает и судит неверно? Знай же: князь – это секира, что обрушивается, это – выпущенная стрела.

Тут Бржетислав дал волю смеху и хлопнул себя по коленям.

Но назавтра он послал двух священников к отшельнику Винтирю с просьбой, чтобы тот, как человек известный и святой, отправился к императору с посланием от князя да спросил бы о здоровье княжеского сына, которого Бржетислав еще прежде отослал в Германию ко двору императора, где мальчик должен был оставаться, пока Бржетислав не уплатит задержанную дань.

– В остальном, – наставлял князь священника, прислушиваясь к своему сердцу, – не могу сделать ничего из того, чего требует от меня Генрих. Если б я уступил ему больше, свет превратился бы во мрак, а всякая радость и удача обернулись бы для меня занозой и иглой, колющей беспрестанно.

Винтирь выслушал священников и, приняв от них княжеские знаки, с готовностью собрался в путь. Ибо по сердцу ему были послания и переговоры, которые ведут меж собою правители.

Князь и княгиня вручили ему еще подарки для своего сыночка, и Винтирь двинулся в дорогу. На семнадцатый день достиг он резиденции императора. Здесь он дал отдых своим сопровождающим, сам же предстал пред римским императором (как это сохранилось в летописях) и начал следующую речь:

– Пипин, сын короля Карла Великого, наложил на чешских князей ежегодную дань: сто двадцать волов да пятьсот гривен – а в нашей гривне мы считаем по две сотни денег; это, поколение за поколением, подтверждают наши люди, и каждый год князь выплачивает тебе это безропотно, и готов платить и твоим преемникам. Но если ты задумал сверх обычного наложить на него еще какое-либо ярмо, то он предпочитает умереть, чем нести непосильное бремя.

Император ответил на это:

– В обычае королей каждый раз прибавлять нечто новое к прежнему праву, ибо нет прав, установленных раз и навсегда, и каждый, кто наследует трон, умножает их число. Ибо те, кто следит за соблюдением прав, сами правом не руководятся, поскольку, как говорится в народе, у права нос из воска, а у короля рука железная и длинная, и он может протянуть ее, куда ему заблагорассудится.

Король Пипин поступил как хотел; но если вы не сделаете того, чего хочу я, то я покажу вам, сколько у меня расписных щитов и на что я способен в войне.

После этого император стал еще усерднее готовится к битве. Во все концы страны разослал он гонцов, и на их призыв съехалось несметное число воинов. И вскоре, распределив их по полкам, двинул император свои армии к границам.

То же самое происходило и на севере, там, где Саксонскую границу пересекает дорога, ведущая к крепости по названию Хлум.

Так с двух сторон надвигалась на Чехию беда.

Тем временем Бржетислав размышлял. Мысленно обходил он пограничные леса, искал место, которое выбрал бы для перехода границы человек, знакомый с военным искусством. Погруженный в думы, в бесконечные рассуждения, Бржетислав похож был на человека ленивого. Заложив руки за пояс, расхаживал он по замку.

Когда же спускалась ночь, он, словно во сне, видел очертания гор и вьющуюся по ним тропку. И мысленно бродя по ней, думал он свою думу. Ночь была глуха, словно дремучий лес, и князь искал звездное небо над этим сводом и, беседуя с призрачными голосами, пришел к решению. Тогда вышел он к полкам и разделил их на две части. Одной надлежало встать у северной границы, вторая должна была защищать Чешский лес, что тянется вдоль границ с Баварией.

Решение свое князь счел Божьим внушением и больше о нем не думал: отпустил от себя все заботы. С надеждой и твердой верой в удачу своего оружия выехал он к рубежам.

Добравшись туда на несколько дней раньше императорских полков, он укрыл своих воинов в укреплениях, неприметных человеческому глазу. Ощущение уверенности и радости окрылило Бржетислава. Люди видели, как проходит он по возвышенностям, как, взмахивая секирой, помечает деревья, которые следовало скатить вниз. Видели, как выбирает он подходящее место, откуда можно поразить неприятеля, идущего по долине, как испытывает он дальность полета стрел, как сбрасывает камни в ущелье.

Устроив настоящие укрепления, Бржетислав для виду занял старую крепость по названию Кобыла. Там он поместил малую горстку воинов, приказав им жечь костры.

От этой пограничной крепости, от Кобылы, внутрь страны вела дорога по глубокой долине, зажатой меж горами, и на тех горах залегли полки Бржетислава. Они были там уже пятеро суток. На шестые вернулся один из разосланных дозорных и сообщил:

– Кесарь подходит!

В последний раз оглядел своих ратников Бржетислав. Проходя мимо них, он касался плеча каждого, разговаривал с каждым. И воины отвечали, глядя в его мужественное лицо, глядя на его меч, на который он опирался.

Вскоре подошел еще какой-то отряд, и князь дал знак людям, засевшим в крепости Кобыла, уходить оттуда. Они вышли и скрылись в глубокой лесной чаще, оставив на месте своего лагеря горящие костры и разбросанное оружие. На пути, по которому они уходили, валялись сорванные ветки и прочие вещи, указывающие опытному глазу направление, по которому прошло войско.

Увидев эту истоптанную тропку и вообразив, что всего чешского войска уже и след простыл, первые отряды императора остановились, хватаясь за животы от смеха при виде такой трусости. Одни даже валились на спины от хохота, другие в великом веселии хлопали себя по бокам.

Вернувшись в свой стан, лазутчики рассказали о виденном:

– Ах, зачем медлить, зачем готовиться к битве, если нашему войску довольно показаться из-за дерев, и этот сброд удирает! Как нам догнать их? Где? Остановятся ли хотя бы у Пльзени? Да если они не помрут от страха, мы переловим их, как птиц, сетями!

Эти насмешки достигли ушей императора. Выслушав их и убедившись, что пограничная крепость Кобыла действительно оставлена на произвол победителей, велел он трубить в рога. Трубачи собрались в кучу и подняли такой рев, какой услышат люди пред Страшным Судом. Когда умолк этот гром, снова заговорил император:

– Нынче двадцать второе августа, седьмой день после праздника Вознесения Девы Марии. Лишь краткое время отделяет нас от условленного дня. Я дал неделю сроку слуге и другу моему Отто из Норгау, чтобы обошел он горы другой дорогой и ударил сзади на стан чехов, которые больше смахивают на голубей, чем на воинов. Неделю сроку дал я ему, но теперь, увидев горы и хорошие тропы, могу судить, что Отто давно углубился в ту сторону и находится теперь где-то вблизи Кобылы.

– Государь, – молвил кто-то из маркграфов, – да если б он плелся, еле передвигая ноги, и то давно должен был добраться до места, назначенного тобой. Но даже если он припоздал, если задержала его какая-нибудь неблагоприятная случайность, или он сбился с дороги – разве наше войско недостаточно сильно? Поколеблется ли оно перед кучкой этих вспугнутых мышей? Повели наступленье!

– Государь, – подал голос другой человек. – Этим сусликам не откажешь в осторожности! Я ходил в передовой караул и издали разглядел высокие засеки.

– Ха! – махнул рукой император. – Да построй они засеки выше леса, возведи они башни до облаков – разве может жалкий обреченный народец выстоять против императорского меча?

Генрих разгневался на осторожных советников, от гнева вздрагивала его борода. Он немного помолчал, озирая свое блистательное войско, и отдал приказ наступать. Двинулись воины в своих ярких доспехах, и блики от их оружия, от их шлемов скользили по листве и искрились в глазах императора. И этот блеск, это буйство красок, видимо, ослепляли его. И он смеялся в уверенности, что победа за ним.

С невиданной быстротой в полном порядке императорские полки поднялись на гору Кобыла. Но на вершине ее нашли только брошенный лагерь, угасающие костры, раскиданное оружие да сорванные ветки. И поверили они, что лазутчики сказали правду: неприятель бежал. Издавая радостные крики, осыпая чехов насмешками, двинулись воины дальше. Спустились в долину, углубились в чащу леса, спотыкаясь о камни, и, утомленные – ибо дорога вела то круто в гору, то в глубокие ущелья, – достигли теснины. Там, у подножья гор, не росло ни кустика, зато выше по склонам стояла непролазная чаща. А солдаты, то взбираясь вверх, то сбегая с горы, уже порядком выдохлись. Однако задние ряды напирали на передние, подталкивали усталых, ободряя их криками. Ибо заложено в естестве человека, что тот, кто в середине толпы, всегда ведет себя храбрее того, кто шагает впереди.