Текст книги "Картины из истории народа чешского. Том 1"

Автор книги: Владислав Ванчура

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

ОБНОВИТЕЛЬ

Кроме Вацлава, умершего в юных годах, были у Болеслава II еще три сына; старший из них, Болеслав III, стал княжить по смерти отца. Человек он был злой и безжалостный. Лицо имел красивое, стан стройный, волосы чудесного цвета и сверкающее око – но сердцем был он нехорош: труслив и слаб. Кто знает, когда вселился в него страх? Как проникла в его колыбель робость?

Говорят, на некоторых людей уже с малых лет давит некая тяжесть, пригибает к земле. Может быть. Но нам следует верить, что поступки каждого человека, будь то чудовищные или благие, вызывают могучий поток действий прочих людей, и одни сталкиваются с другими, преображают их, сами подвергаясь переменам. Так – или вроде этого – возникает единство намерений. Так в неизбежной очередности человек поправляет человека. И пока жив дух народа, пока движет им живая жизнь, будет каждый человек жаждать все больше и больше этой общности. Он будет идти вперед. Будет возвращаться к делам прошлого, чтобы придать им небывалый, высший смысл. И забывать их он будет, и предавать – и всякий раз творить сызнова и лучше, ибо таков удел человека.

Когда сужается русло жизни и пороги бедствий сдерживают ее течение, тогда рассеянная прежде сила устремляется к одной цели и сносит глыбы камней, преградивших ей путь. Бывают периоды упадка, но, может быть, именно в них возникают зародыши общественного сознания. Рассказывают: в ту пору казалось, что Чешское княжество и род его князей должны исчезнуть. Чужеземные владыки определяли судьбы частей Чехии. Народ страшился их власти, вельмож она ужасала. Эти страхи рождали в чехах предчувствие, что страна их будет отдана на поток и разграбление, и станут ее уделом плен и глумление над всеми, кто ходит по Чешской земле. Князь же, как уже сказано, не обладал ни отвагой, ни верностью. Страх делал его жестоким, и он, подобно всем слабым, ненавидел и убивал людей. Он не был воином, который сражается и одолевает в бою, – он, словно волк, бросался из засады на всякого, кто внушал ему страх.

В первые же годы своего княжения велел Болеслав III оскопить своего брата Яромира, а младшего, по имени Ольдрих, собирался умертвить. Княжич едва успел спастись. Он бежал вместе со своей матерью, ибо и она не чувствовала себя в безопасности перед свирепостью Болеслава Жестокого.

Сын и мать укрылись в Баварии. Жили в изгнании, и, как часто случается, бедствия и преследования взрастили в сердце Ольдриха все то, что было в нем дурного, и подавили то, что чисто и велико. И вырос Ольдрих человеком коварным, хитрым и вероломным.

После гибели Болеслава III, после того, как страна освободилась из-под польского владычества, власть захватил третий сын Болеслава II Яромир. Младший, Ольдрих, должен был удовольствоваться Жатецким уделом. Что было ему там делать? Чем заняться? Чем наполнить свою праздность? Он проводил время в лесах, на охоте.

Рассказыают: однажды во время охоты встретил он жену некоего Кресины, и красота ее так очаровала младшего князя, что он, не считаясь ни с чем, увел ее в свой дом. Впрочем, надо полагать, что случилось это отнюдь не вопреки воле дамы и что похищение не было ей противно. От этого союза родился сын, которого нарекли Бржетиславом. Сын этот вырос прекрасным юношей. Мысль его была светла, полна отваги и жарких мечтаний. И не только это. Дух, который не умирает, дуновение незримых мыслей, волновавших еще Болеслава I, память о прозрениях и могуществе, возвеличивших некогда государство Моймира, а затем память о польском и немецком порабощении – вот что будило отзвук в мечтаниях юного Бржетислава и побуждало его помышлять об отплате. На север и на восток уносили его мечты. Указывали цель. Давали направление его усилиям.

Первый свой подвиг Бржетислав совершил через семнадцать лет после того, как отец его Ольдрих изгнал своего брата Яромира и сам захватил власть.

Тогда, в 1029 году, император Конрад предпринял военный поход против польского князя Мешко II. Бржетислав, примкнувший к Конраду (возможно, по долгу вассала), действовал достаточно умело, и Моравия вернулась к прежнему союзу с Чешским княжеством. Он взял с бою моравские крепости, захватил безмерное множество пленных и принял на себя правление страной.

Вскоре после этого император впутался в войну против Иштвапа Венгерского. Бржетислав, повинуясь, видимо, голосу, звучавшему в его сердце, последовал за императором и проник со своим войском до самого Эстергома.

На пути туда подходил он к Девинской твердыне и задержался там, привлеченный редкой красотой тех мест и старинными преданиями.

И вот видим мы, как бродит Бржетислав по берегу Дуная; в это время какой-то рыбак ловил там рыбу. К его неводу были привязаны камни, стало быть, невод забирал до самого дна реки. Могло показаться, что рыбак попусту тратит время, ибо как только попадалась в невод рыбка, он вынимал ее и тотчас бросал обратно в воду. Продолжая такую странную ловлю, подплыл рыбак почти к тому месту, где стоял Бржетислав.

– Что это за работа? Почему ты так делаешь?! – крикнул рыбаку князь.

Тот кивнул в ответ и стал выбирать невод. Вдруг он остановился и, дернув за веревку, вынул из сети крест. Крест был выкован из бронзы и по раменам его слева направо тянулась какая-то надпись, а другая была выбита сверху вниз. Рыбак отдал князю свой улов. Лодку его уже отнесло течением, когда князь, опомнившись от удивления, разобрал буквы кириллицы и прочитал два изречения:

«Я – Восток и Запад. Я – время уходящее и то, которое грядет».

С тех пор верил князь Бржетислав, что то было Божье знамение ему, а рыбак, склонявшийся над рекой, послан святым апостолом.

Подобным рассуждениям нет места в серьезном повествовании, и если они все же порой высказываются, то лишь для того, чтобы показать думы Бржетислава и мечты его. Но все это пустое, и в летописях нет об этом упоминания.

Напротив, сохранилась запись о том, что князь, пройдя немного вниз по течению Дуная, поднялся на холм, откуда открывается чудесный вид на вершины Белых Карпат, и на просторную равнину, и на Дунай, который словно поднимается к горизонту. Рощицы и одиночные деревья окаймляют берега, подмытые водой, и птицы летят, следуя течению. Здесь-то и обрывается полузабытая легенда, отмечающая лишь, что там Бржетислав еще раз встретился с тем рыбаком. Летописец же упоминает о князе только следующими словами: «Бржетислав разбил свой стан на холме над Дунаем».

Позднее этот холм получит название Братислава, или Брецисбург, или Прессбург.

К этим сведениям о походе на восток следует, увы, добавить, что все, завоеванное тогда в Словакии, было потеряно после отступления императорских войск. Но идея, однажды пробужденная, продолжала жить в мыслях Бржетислава вплоть до его смерти.

Оба похода далеко разнесли молву о Бржетиславе. О нем рассказывали люди в селениях и городах. Хвалили его красоту и храбрость, и слава увенчала его чело. Живительно ли, что, возмужав, Бржетислав стал весьма разборчив в выборе жены. Ему нужна была не просто какая-нибудь девушка – он выбрал ту, что прекраснее всех. Звали ее Юдита, и была она дочерью могущественного немецкого графа, чей род по отцовской линии восходил к королевскому роду. Эту-то девицу и полюбил Бржетислав. Но он не стал просить ее руки должным образом – быть может, опасаясь услышать уклончивый ответ или намек на то, что он, Бржетислав, рожден не в законном браке. Поэтому, презрев обычаи жениховства, задумал он добыть Юдиту силой. Юная графиня жила в монастыре под названием Свиниброд, и был тот монастырь обнесен мощными укреплениями. Но разве это преграда для рыцаря?! Отнюдь! Княжич решил похитить девицу. Историю эту подробно излагает в своей хронике Космас. В коротких словах можно рассказать об этом так:

«Бржетислав приказал своим людям приготовить добрых, выносливых коней под предлогом того, что спешит к императору и хочет вернуться еще быстрее. И вот помчался он со своей дружиной, а всадники дивились: с чего это мы так торопимся?

После семидневной скачки достиг Бржетислав со своими людьми Свиниброда. Вот подъехали они к монастырским воротам, и Бржетислав – не как князь, а как один из дружинников, – попросил:

– Мы проезжие, позвольте нам поставить в ограде палатку для ночлега!

Им позволили, и, когда они вошли в ограду, Бржетислав внимательно оглядел двери и запоры. И собрался уже ломиться внутрь, как случайность помогла ему иначе.

В тот день, оказывается, был праздник; и вот неожиданно дева, тысячекратно желанная, сама Юдита, выходит из здания, отправляясь с подругами по обычаю звонить к вечерне.

Увидев ее, вне себя от радости, смелый похититель подбегает к ней, хватает, поднимает в седло – и летит к воротам. Но путь прегражден: от столба к столбу тянется цепь, толще мельничных канатов.

Бржетислав мечом рассекает эту преграду – до сих лор сохранилось разрубленное звено цепи, доказательство столь мощного удара.

Так вырвался Бржетислав, так ушел, увозя прекрасную Юдиту. Но люди его жестоко поплатились за это. Одним выкололи глаза, другим отрезали нос, третьим отрубили руки или ноги.

Меж тем Бржетислав с девою и немногими дружинниками доскакали до Праги, но не задержались там. Бржетислав не хотел, чтобы чехов обвинили в его бесправном поступке, и, только повидавшись с отцом, князем Ольдрихом, спешно уехал в Моравию, уже ранее отданную ему в удел».

Итак, жилище Бржетислава было в Моравии; там был его дом, там правил он с согласия князя Ольдриха и императора, чья власть над Чешскими землями в ту пору расширилась.

Тем временем в Польше возникла усобица между сыновьями Болеслава Храброго, и угасала слава польского имени. Мешко II обратился за помощью к пражскому князю, и тот, забыв о былой вражде, поверив, что у Польши и у Чехии общий недруг, же усмотрел в этом измену. Он схватил Ольдриха и заточил его в узилище.

После этого, с поддержкой императора, на герцогский стол сел опять Яромир, но Моравия по-прежнему оставалась под властью Бржетислава.

Печальное настало время – и унизительное, ибо император распоряжался в Чешских землях как в собственных владениях. Такого положения не могли сносить гордые люди. Задумывались они над тем, что делать, и собирались на сходки, советуясь друг с другом. Так же поступали и Вршовичи. Был среди них человек по имени Кохан, для которого вообще неволя связалась с личным обнищанием – унижение Пршемысловичей разорило его. Созвал Кохан братьев и дядьев, и сыновей братьев, и более отдаленных родственников к себе в дом, запер накрепко двери и, обращаясь ко всем, сказал:

– Вам, наверное, случалось видеть всадника на сильном коне. И может быть, заметили вы, что сидит он в седле прочно и прямо. Мощна его рука, хорошо закален его меч, и взгляд его львиный. Бедняки преклоняют перед ним колена, купцы выплачивают ему десятину, и все уступают ему дорогу. Следовать за ним безопасно. Даже работорговец может идти по следу его; и рабы, хотя бы не связанные, хотя бы в безлюдном месте, все же не станут расправляться с ним.

Это – всадник порядка и силы.

А теперь, братья, дядья и вы, прочие, взгляните на другого всадника, который и сам хромает, и конь его спотыкается. Едет он, опустив голову, шатается в седле, и меч его обломан, а сгорбленную спину все время сотрясает лихорадка.

Это – всадник, лишенный мужественности. Это несчастный, кому приличествует быть рабом. Никогда не поскачет он быстрее, никогда не возьмется за оружие, никого не обогатит; он дрожит за собственную жизнь, и чем более он убог, тем крепче держится своей убогости.

Вот вам образы двух князей.

Первый – тот, кого вы любили, кто дал вам много добычи. А что дает вам князь, лишенный мужественности? Ничего! Ничего! Он слаб, он уклоняется от боя, и окружают его люди с писклявыми голосами, и всякий волен заговорить с ним. Что же далее? Или не видите, что никто не блюдет старинные права? Не видите, что рабы убегают беспрепятственно, и от бегства их скудеют вельможи? Поэтому говорю вам: отвернитесь от того, чье имя Яромир, переходите на сторону Ольдриха!

Во время своей речи Кохан все оглядывался на запертую дверь и поворачивал лысую голову то в одну, то в другую сторону: следил, не будет ли каких признаков неудовольствия; и, если бы далее последний из родственников обнаружил несогласие с ним, он готов был мгновенно повернуть вспять.

Но Вршовичи были люди рассудительные. Все они были против Яромира и приняли совет Кохана, решив тайно отправить посланцев к заточенному князю. Затем они поручили Кохану уговорить некоего человека, который, хоть и удалился от мира, все же был связан с вельможами и оделял их советами. Человека этого звали Винтирь. Жил он в грубо сколоченной лачуге, в которой едва умещались очаг да ложе. Немного скотины, улей-другой с пчелами – вот и все его имущество, но влияние его было сильнее власти князей, живших в крепко срубленных палатах. Люди приходили к Винтирю с просьбой обдумать их дела и дать совет, что им делать.

Что же до внешнего вида, то был Винтирь высокого роста, нос имел крючком, брови широкие и глаза, сверкавшие под вывороченными красными веками.

Как-то раз отдыхал Винтирь в тишине и шелесте листьев, успокаивавших его мысль, и вдруг раздался топот и у хижины остановился Кохан, сидевший в седле. Это было неслыханно: обычно люди спешивались довольно далеко от жилища отшельника из почтения к нему. Однако Вршовичу незнакомы были подобные чувства. Подъехав так близко, Кохан спрыгнул с лошади и вошел к отшельнику. Казалось, он не видит, как строго хмурит тот брови, и заговорил без всяких околичностей. Стал сразу хвалить Ольдриха, поносить Яромира и наконец попросил Винтиря отправиться к императору, чтобы передать ему мнение чешских вельмож.

Высказав все, Кохан смолк в ожидании ответа.

Но молчал и святой отшельник. Он был оскорблен и погрузился в размышления.

Прошло немало времени, когда Кохан осмелился заговорить снова.

– Отречение от мира и уединенность, молитвы и богоугодные созерцания – кладезь истины, и мы, люди грешные, жалкие и негодные, жаяхдем хоть глоточка из этого кладезя. Вот и пустился я в дальнюю дорогу, чтобы спросить твоего совета по делу обоих князей.

Тут Кохан стал перечислять все несправедливости, якобы совершенные Яромиром. Говорил он неторопливо, тихим голосом, как человек, хорошо взвешивающий свои слова. Упомянув о преданности Винтиря императору, он продолжал:

– Безмерно могущество кесаря, и всем нам надлежит руководиться его волей. Так повелевает Господь, давший императору силу побеждать в битвах и подчинять себе князей. Стало быть, император – господин и над нашей страной. Мы, вельможи, склоняемся перед ним, и Ольдрих, ныне заточенный, стремится делать лишь то, что нравится кесарю, ибо он всегда был ему верным вассалом.

Закончив эту часть своей речи, Кохан упомянул о выкупе, который мог бы заплатить Ольдрих, и снова взялся унижать Яромира. У князя-де душа немужественная, и воли у него маловато, и никоим образом не может он умножить славу своего суверена.

– Не к чести кесаря, – продолжал Кохан, – что лен его держит бесполый. Пусть император заточит калеку, который – не мужчина и не женщина! Пусть отдаст Ольдриху первое место среди князей! Вот о чем твердят знатнейшие роды. И слова эти перелетают из замка в замок.

Пока Кохан говорил, к лачуге отшельника подоспели прочие Вршовичи. Стали вокруг – один скрестив руки на груди, другой опираясь на меч, третий выводя какие-то линии рукояткой своего топорика, и все – в великом смущении, ибо Винтирь все еще не произнес ни слова.

– Молчишь? – заговорил тогда старший в роде. – Но разве дозволено молчать, когда император, благосклонный к тебе, подвергается оскорблениям?

– Я думаю, – ответил отшельник.

– Так думай же! – вскричал Кохан. – Стой над своим ответом, как рыбак, уставившийся на поплавок, размышляй в немоте, жди, пока язык твой не вздрогнет от страха, жди, пока не настигнет тебя месть императора и месть Ольдриха!

С этими словами он вскочил в седло и повернул коня. Мелкие камешки брызнули из-под копыт жеребца, во все стороны разлетелся песок. Тогда и остальные Вршовичи ухватились за луки седел и, сдавив коленями лошадей, умчались с криками и бранью.

Вот они промелькнули на повороте и помчались напрямик, без дороги, с ходу поднимаясь на холмы; и ветер относил их угрозы.

Когда они скрылись из виду и отзвучали их крики, Винтирь стал обдумывать правду и неправду сказанного ими. Мнилось ему, что в их словах выразилось желание всех высокородных, и опасался отшельник, как бы не приключилось ущерба императору, его покровителю. К этим рассуждениям примешался и страх, что Ольдрих сам бежит из плена и будет мстить…

Опасение – но и еще какое-то блаженное чувство испытывал Винтирь. Он был счастлив, что дано ему судить о княжеских делах, но страшился, как бы счастье его не подвело.

Что это было – гордость, осторожность или, наконец, любовь?

Первая подсказывала ему вмешаться в переговоры, вторая нашептывала свои соображения, последняя привела к воспоминаниям.

И Винтирь, готовя себе еду, видел внутренним взором замок Ольдриха, в котором сам когда-то побывал; и князя видел он, и священника по имени Шебирь. Представились ему оба за дружеской беседой, затем во время ловли: как Ольдрих поражает копьем кабана, и тот, протащив немного грузный зад, валится на землю, а Шебирь опускается на колени, чтобы совершить то, что полагается совершить доброму охотнику. Вот какой образ встал перед внутренним взором Винтиря. Он ясно видел, как Шебирь наносит смертельный удар зверю и отрезает его хвост, чтобы приготовить из него лакомое блюдо.

В таких случаях князь Ольдрих похваливал поварское искусство священника и, обняв свои колени, смеялся во все горло. И память воскрешала перед зраком отшельника фигуру князя, раскачивающегося от смеха, и его покрасневшее лицо, и морщинки в уголках глаз. Вспомнились быстрые движения князя, его громкие восклицания, и веселые вопросы, и шутки, каждая из которых стоила многого.

А потом представились ему узилище и тоска человека, который в отчаяний ломает руки и без надежды, потеряв счет времени, вперяет взоры во тьму, нагромоздившуюся у него над головой.

Случилось так, что какой-то бродячий монах проходил мимо хижины Винтиря. Отшельник подозвал его и, узнав, что тому безразлично, куда идти, попросил его отправиться в Германию и разыскать там какое-нибудь духовное лицо, которое имело бы право обратиться к приближенным императора.

Монах согласился, и Винтирь доверил ему послание, заставив выучить такую речь:

«Человек, живущий в уединении, последний из верующих во Христа, старец, отринувший гордыню, просит прощения за то, что обращается к высшим и осмеливается заговорить; человек в дерюжной рясе с веревочным поясом, что врезается ему в тело, обитающий в пустыни, – молит кесаря, премудрого властелина, окруженного ученейшими мужами, угодными Богу, выслушать слова о бремени, лежащем на сердце его».

Далее следовала просьба отпустить на свободу пленного князя. Отшельник извещал государя, что чешская знать желает вернуть прежнего, свергнутого господина, и подкреплял свою просьбу и просьбу названных вельмож упоминанием о клятве, которую принес Ольдрих уже в темнице и которая (как Винтирь узнал от честных вестников) есть клятва верности. Речь заканчивалась перечислением стад и прочего имущества, которые Ольдрих мог бы внести за свою свободу.

И вышло так, что просьба Винтиря была выслушана, и император решил исполнить ее; он смягчился и за богатый выкуп отпустил Ольдриха на свободу.

Скорее всего он поступил так в добрую минуту; быть может, думал упрочить свою власть, разделив Чешскую землю на три части, а может, и иное соображение руководило им. Но какая бы причина ни открыла двери темницы, Ольдрих о ней не Думал. Он совсем потерял рассудок и испытывал лишь дикую радость. Гнал коня, упиваясь скачкой и ветром. Ни дожди с ненастьем, ни палящий зной не могли задержать его. Он спешил на родину, и Вршовичи мчались с ним.

Когда они достигли Пражского града, в голове Ольдриха пылала единственная мысль, единственное желание владело им. Эта мысль, это желание называлось: месть.

Как же не отомстить?! Право, князь и всегда-то был буйной натуры, а сейчас он впал в неистовство, словно гнался за зверем. Он не раздумывал о том, кто был на деле его заточителем, не слушал никаких сомнений и бурей ворвался в Град. Сбил с ног тех, кто пытался преградить ему дорогу, взломал дверь покоя, где находился Яромир, и бросился на него с криком:

– А, вот где ты, что правишь на моем месте! Крыса! И, изрытая более ужасные проклятия, он приказал ослепить брата и бросить его в подземелье.

Совершив этот акт мести, Ольдрих двинулся в Моравию – походом на собственного сына. Хотел схватить и его – и нет ничего более похожего на правду, ничего более достойного утверждения, как то, что князь желал смерти сына.

Когда Ольдрих со своим войском перешел границу Моравии, в замке Бржетислава праздновали крестины: родился у него сынок. Съехались в замок знатные дамы, и духовные особы, и светские вельможи. На дворе полно было челяди, испуганные овцы жались в загоне, и повар с поваренком, вытиравшим нож о бедро, выбирали самых жирных.

А в помещении одного крыла замка голова к голове набились мужчины. Все смеялись, и шум лишь чуток утих, когда через веселую толпу прошел епископ, неся крест в поднятых руках. За епископом, скрывая счастливую улыбку, скрывая гордость, шагал Бржетислав. Они шли к покою, отведенному в тот день женщинам. Когда, пробившись через толпу, они вошли туда, в маленькой замковой часовне зазвонил колокол, и звон его смешался с нежными словами. Князь наклонился над колыбелью, громко смеясь. Потом он поднял коленопреклоненную Юдиту, они обнялись, и трепет любви слился с трепетом более глубоким.

В это время снаружи донеслись крики, похожие на те, что поднимаются при пожаре. Княжеская чета разжала объятие. Бржетислав схватился за меч, Юдита приложила ладони к вискам. Прислушались – и различили топот коней, и жалобные вопли, и чей-то прерывающийся голос, повторявший:

– Князь Ольдрих освободился из заточения! Ольдрих ослепил князя Яромира! Ольдрих спешит сюда, чтобы погубить нас!

В тот же день в замок прискакало несколько слуг Яромира, которым удалось бежать, а за ними еще и гонец от Вршовичей. Ибо этот вероломный род, не останавливаясь на полпути в предательстве, помогал не только Ольдриху, но и Бржетиславу.

– Да покарает их Господь! – вымолвил Бржетислав. Тем не менее он подарил посланцу Вршовичей драгоценное украшение и говорил с ним, хорошо понимая, что в такой беде нельзя отталкивать даже бесчестных союзников.

Приготовились в путь; жену с младенцем Бржетислав решил отправить в Баварию, сам же думал отступить с наскоро собранным войском так, чтобы прикрыть тыл передовой дружине и в то же время следить за движениями приближающегося полка Ольдриха. Но вскоре он получил известие, ужаснувшее его. Он узнал, что Ольдрих собрал такое войско, как если бы задумал большую войну. Бржетиславу оставалось только спасаться бегством. Так он и поступил, хотя сердце его было сломлено, врученный, он видел в гневном движении отца замысел императора и желал отплатить злом за зло. И вся злоба его обратилась против Генриха, короля и властителя Баварии.

Вскоре после этих событий, когда Ольдрих ел и пил на пиру, добродушно похваливая блюда и со смехом постукивая пальцами по краю чаши, посреди шуток и веселья, он вдруг побледнел и почувствовал дурноту. Он поднялся, но тотчас снова сел. Почудилось ему – какое-то дуновение перехватило его дыхание, почудилось, будто он бешено скачет куда-то и будто мгновение и безмерность времени сочетались, как сочетается лук с полетом стрелы. Лицо его выразило изумление и восхищенность. Тут он упал и отдал душу Богу.

Эта смерть даровала свободу Яромиру. Он вышел из узилища, но он был уже стар. Был недужен. Был слеп. Мрак окружал его, и пропасти зияли с обеих сторон. Он ступал неуверенно, на ощупь.

На дворе лежал снег, с прояснившегося неба все еще слетали белые хлопья. Стоял чудесный день, и множество людей собралось во дворе замка, приветствуя князя, – но Яромир не отвечал. Он шагал вперед и знаком отстранил вельмож, ведших его под руки. Далее он двигался коротенькими шажками, нащупывая дорогу носком сапога. Тут рабы и те, кто прежде служил ему, да и кое-кто из вельмож снова стали выкрикивать приветствия, но князь жестом велел им замолчать.

Иной голос вел его. Князь испытывал силу своих чувств. Вопрошал душу свою, может ли считаться человеком тот, кто – не мужчина, да еще незрячий. И ответом ему было безмерное сожаление. Он вытянул руку сначала ладонью вверх, а потом повернул ладонь так, чтобы порхающие снежинки опустились на тыльную ее сторону. Так играл он ледяными звездочками, и во время этой трагической игры созревала в нем мысль, что не дано ему княжить, ибо телесная слабость этому помешает.

Тогда велел он собраться всем вельможам, с тем чтобы явился и Бржетислав.

И вот, спустя время, настал назначенный день, и все сошлись пред лицом Яромира. Впереди всех на возвышении, но пониже княжеского престола, стоял Бржетислав. Тогда Яромир спросил, с какой стороны стоят Вршовичи. Ему ответили, но князь попросил, чтобы тот, кто ответил, взял бы его руку и протянул в том направлении. Это было исполнено, и князь заговорил. По хорошо сохранившемуся свидетельству сказал Он вот что:

– Поскольку судьба моя не допускает, чтобы стал я вашим государем, ставлю князем над вами Бржетислава и желаю, чтобы вы повиновались ему и хранили должную верность. Тебе же, сын, говорю и повторяю, и всегда буду повторять: чти старших вельмож, как отца своего, и во всех делах спрашивай их совета. Дай им в лен народ и города, ибо ими стоит Чешская земля.

Так поступайте верными, но тех, кто носит имя Вршовичей, недостойных отцов негодных сыновей и рода нашего внутренних недругов, остерегайся, как сломанного колеса, и избегай союза с ними. Зри: меня, своего князя, они связали и издевались надо мною, а затем коварными советами привели к тому, что мой брат меня, брата, лишил очей!

Слушая это, Вршовичи скрипели зубами, и сердца их распирала злоба. С тех пор старались они отомстить, и Кохан нанял убийцу, который впоследствии и убил Яромира. Умер Яромир жалкой смертью, после ужаснейших мучений: все самое унизительное, все, что означает несчастье человека, дано было испытать ему в последний час. Он был ранен, когда опорожнял чрево. Копье проникло в задний проход, разрывая кишки, и острие сломалось в костях таза. Долго умирал Яромир. Не мог ни стоять, ни лежать и мучился страшной жаждой. Лишь на девятый день окончились муки его.

Бржетислав покарал за смерть дяди без жестокости. Он желал положить конец беззакониям и злодеяниям, желал освободить свою страну из-под владычества мести, хотел укротить страсти, вырваться из юдоли теней и рассеять тучи порабощения.

Всего этого ему в конце концов удалось достичь. Что же дало ему для этого силы? Благородство? Честность души и ума? Пожалуй, ничему не помогли бы эти великие свойства, если б не отвечали им сила сердец и общая воля. Ибо – что есть князь?

Господин над людьми, повинующимися ему. Господин над людьми, готовыми исполнять его желания, – и не более.

Он может назначить поход на врага, может вершить правосудие, он правит, приказывает, стремится вперед, подобно течению, по некоему руслу – но русло-то это и сообщает ему движение, и ограничивает его.

И, как течение соотносится с руслом, таковы нее соотношения между поступком одного человека и действиями остальных людей, ибо ни одно существо и никакую силу невозможно отделить от жизни, соединяющей всё.

А чтобы сравнение с водой и берегами не страдало слишком малой убедительностью и не слишком хромало, можно рассказать другую притчу.

В некоей земле долгое время стоит жара. Трескается иссушенная почва. Пересохли последний источник, последний ручеек, ушла вода из колодцев, в реках вода осталась лишь в самых глубоких местах, и тоненькая, как ниточка, струйка связывает их. Нагрянули бедствия. Семена засохли в земле, кусты шелестят увядшими листьями; от лесов, от моховых болот, от хрупких соцветий поднимаются к небу последние капли влаги. Но, поднимаясь, они скапливаются там, наверху, образуют тучу, и туча летит по ветру. Это – время созревания бури, время, когда накапливают силу дожди. И когда придет час, хлынут на землю ливни, и зазеленеют луга, а в руслах речек и рек побегут бурные воды.

Не сходны ли мысли и деяния людей с написанным образом? Не бывают ли они подчас потаенными, подобно испаряющейся росе, подобно неуловимым ощущениям?

Несомненно, и они могут испариться без следа – но сколь часто возвращаются они в новом облике и порождают деяния! Тогда начинается суд между одной эпохой и другой, начинается возрождение источников – и настает время славы.

А слава и есть то ядрышко, к которому устремлено наше повествование. Слава и есть содержание периода, носящего по старому обычаю имя Бржетислава.

Так вот, когда сей прекрасный князь принял власть, осуществились смутные чаяния народа и сделались всеобщей волей. Упрочился порядок в земле, а отсюда проистекала прибыль, от нее же – возросла гордость. По прошествии трех лет Бржетислав думал уже о военном походе.

В один прекрасный день сошлись по его повелению в просторной зале вельможи, и епископ, и все знатные люди. И Бржетислав держал перед ними такую речь:

– Польские князья чинили нам противности и расхватывали земли, издавна принадлежавшие. Чешскому престолу. Ныне же отошла сила от их оружия, опустилось оно, колотясь о шпоры всадников, скачущих прочь. Настал час отомстить за их неправые дела. Наступило время возмездия.

С сожалением и стыдом вспоминаю я, что в городе Гнезно держат они мощи святого мученика, епископа Войтеха. Вспоминаю и догадываюсь, что проклятие, наложенное на нашу страну святым епископом, не будет с нас снято, пока останки его не выйдут из гнезненского плена. Поэтому замыслил я поднять мощи Войтеха и с великим почетом, дабы умилостивить святого, уложить их в Пражском храме. Далее видится мне необходимость установить еще один, новый епископат, а так-же, конечно, и архиепископат, который носил бы имя примиренного с нами святого.

После князя слово дано было епископу по имени Шебирь, который был другом Ольдриха. И встал Шебирь и сказал:

– Не будет мира, и никто из священнослужителей не сможет успокоиться мыслью, пока управление делами Церкви не подчинено собственному нашему архипастырю, ибо до сих пор наша Церковь не едина, и, в ущерб вере, даже богослужения отправляются на разных языках.