Текст книги "Картины из истории народа чешского. Том 1"
Автор книги: Владислав Ванчура
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)
Князь Ростислав исповедовал христианскую веру и всем сердцем желал, чтобы христианство распространилось по его земле. Лета Господня 861 обратился он в Рим к папе Николаю I с просьбой прислать славянскому народу учителей, которые возвестили бы людям Евангелие. Папа отнюдь не питал любви к диким землям Ростислава и ответил князю холодно. Но случилось так, что, когда отвергнута была жаркая просьба Ростислава, король Людовик Немецкий просил поддержки против него у болгарского царя. Тогда князь Великой Моравии снарядил послов к восточному императору Михаилу, и тот обещал задержать болгарские войска. Вследствие сих обстоятельств и из-за оказанной помощи между Михаилом и Ростиславом установились благожелательные отношения. Ожила дорога, ведущая от моравских поселений на восток, и в свое время двинулось по той дороге новое посольство. Были тут старцы, слывущие знатными особами, и мужи, знаменитые родом и численностью стад. Путь их лежал низиной, затем меж высоких гор, и так добрались они до Царьграда, города, обнесенного высочайшими стенами, города дворцов и храмов. Раскачивались колокола на высоких башнях, и великий звон долетал до приходящих. И простерлось ниц посольство Ростислава. С изумлением взирали послы на образа, сияющие златом, чей блеск был ярче огня, ярче воды и ярче неба.
Когда предстали послы пред императором, окруженным духовенством, поклонились ему, самый красноречивый из них молвил:
– Государь, люд наш отрекся от язычества и блюдет закон христианский. Но нет у нас учителя, который проповедовал бы истинную веру на нашем языке. Пошли же к нам, государь, епископа, да совершит он то, чего мы просим. Ибо от нас во все стороны изойдет добрый закон.
Среди великой тишины отвечал им император, а закончив аудиенцию, избрал двух мужей из самых православных. Звали первого из них Мефодием, второго Константином. Они были братья, сыновья человека, отправлявшего в Со луни должность, доверенную ему императором.
Этим двум братьям сказал император Михаил:
– Идите в страну Ростислава и, подобно добрым сеятелям, сделайте так, чтобы семена веры в Господа Иисуса Христа взошли в сердцах народа того и христианские обычаи и наши нравы нашли там себе почву.
Послушные воле императора, простились Мефодий и Константин со своими родными и поднялись в дальний путь. Но прежде чем отправиться в Моравию, составил ученый Константин письменность, удобную для славянских языков, и перевел на эти языки важнейшие из Священных текстов, дабы понятной была их речь для людей, жаждущих познания истины. Сделал это Константин с великим усердием и великим искусством, ибо знания его были обширны, а дух исполнен рвения.
Рассказывают, будто сам Бог вселил в него великую душу и одарил безмерным талантом. Далее писано, что Божья мудрость избрала сердце Константина своим обиталищем и что на языке его, подобно херувиму, всегда покоился Дух Святой. Но насколько сильны были дух и мысль Константина, настолько же слаб был этот человек телом. Хрупким было его здоровье, и одна лишь ревность к святому делу поддерживала его.
Итак, когда Константин завершил перевод Писания, то простился он с отчим домом и вместе с братом пустился в далекое странствие. Шли они по тем же местам, которыми проехало посольство Ростислава, и, преодолев бесчисленные трудности, ступили лета Господня 863 на землю Великой Моравии. И вышел им навстречу Ростислав, а с ним – нитранский князь Святополк. Оба князя обратились с речами к солунским братьям, Мефодий же с Константином отвечали им:
– Слава в вышних Богу, и мир людям доброй воли!
Затем под песнопения и клики толпы прошествовали они к храму и, освятив его, служили святую литургию на языке, понятном всему народу.
Люди же, услышав пение братьев, увидев, как служит Константин, пали на колени и правой рукой, привыкшей сжимать рукоятку меча или узду диких коней, изобразили знамение креста.
С той поры постепенно распространялось учение христианское; с той поры то тут, то там люди обращались на стезю веры, и семена, посеянные братьями, прорастали в недрах душ. С той поры солунские братья неустанно проповедовали христианскую истину. Были они учители и советчики, были священники и оделяли верующих милостью, и смирением, и утешением прекраснейшим. Трудясь так, заботились они и о том, чтобы собрать учеников и обучить их знанию Писания и Закона, необходимого для продолжения начатых трудов.
Так прошло более трех с половиной лет.
Завершив святую миссию, простились Мефодий и Константин с Ростиславом и племянником его, князем Нитранским, и пустились со своими учениками в дорогу к Венеции, чтобы из этого портового города отплыть в Царырад. Там должно было рукоположить в сан славянских учеников. Проходя через Паннонию, добрались они до владений князя Коцела, правившего после смерти отца своего Прибины.
По примеру покойного отца, К одел ценил блеск и роскошь, силу и власть. Усвоив излюбленные привычки и пристрастия Прибины, следуя по его стопам, Коцел с преданностью взирал на город Зальцбург и брал за образец обычаи франков. В душе Коцела ожили мысли, рождавшиеся у Прибины еще в Нитре, и мысли эти порхали над князем, подобно птицам.
Но вот случилось, что солунские братья, Мефодий и Константин, проходя по земле Словинской, встретились с сыном Прибины. Случилось так, что их скромный поезд ступил в замок Коцела.
Пыль покрывала их башмаки, пыль служила попоной их ослам, пыль и смирение украшали чело братьев и весь их поезд. Не было ни одного раба в этой кучке странников, ни один носильщик не нес их поклажу. Шли они, как ходят бедняки. Шли то молча, то с пением, и молчанье сменялось песнями и молитвами.
Когда стали они перед князем Словинским, снял Константин со своих плеч ларец с мощами святого Климента и обратился с речью к Коцелу. А был Константин слаб, изможден, пот стекал у него со лба, и влажные волосы прилипли к вискам. Он походил на горемыку, на жалчайшего из бедняков, но дымка непостижимой славы мерцала над его головой, и отзвук безмерного счастья трепетал в его голосе. Слушал Коцел слова смирения и веры, и все существо его сотрясало странное чувство, и очарованная душа его устремилась навстречу словам любви. В ту пору и князю, и Константину было около сорока лет, они были ровесники – и вот, когда мягкость и верность закону, и явленная ему правда Божия укротили гордыню Коцела, возникла между обоими душевная приязнь. Они полюбили друг друга и в этой обоюдной любви провели вместе несколько месяцев.
Когда же подошло время солунским братьям двинуться дальше со своими учениками, велел князь Коцел отворить сокровищницу свою, чтобы дать братьям золота в знак уважения. Но братья отвернулись от сокровища, и младший из них сказал:
– Ничто так не обременяет путников, как золото; ничто не служит им такой помехой, как богатство. Позволь нам, княже, дойти до ладьи и до пристани в безопасности и свободе, которые обеспечивает бедность. Позволь нам теснее завернуться в рваные плащи и насытиться голодом.
Простившись с князем и со Словинской землей, двинулись братья к Венеции. Когда дошли, разыскал их посол от папы Николая I. И посол этот передал им благоволение папы, его благословение и любовь, а далее молвил, чтобы они, послушные воле верховного князя Церкви, явились в Рим. Таково было повеление папы, так звучали его ласковые слова. Солунские братья повиновались и снова отправились в путь – и вот под колокольный звон, приветствуемые духовенством и отрядом папской кавалерии, предстали перед престолом Петра.
Однако прежде чем они добрались до Рима, угодно было смерти поманить к себе душу папы Николая. Умер папа, который некогда холодно ответил на просьбу Ростислава; умер папа, который в течение какого-то времени не желал склонить своего сердца к диким славянским народам, но затем, по воле провидения, изменил свое отношение к ним; умер и был погребен наместник святого Петра, который, отринув недоверие, призвал в Рим солунских апостолов. На святой престол воссел Адриан II.
Святость ли нового папы была тому причиной, то ли апостольские труды братьев или холодный расчет и желание распространить влияние римской курии, минуя Зальцбургское архиепископство, непосредственно на бывшую Иллирию – одним словом, по любви ли, по мирским ли причинам, а только папа Адриан II разделил позднейшее настроение Николая и принял славянских апостолов, как отец принимает своих сыновей. Он возложил руки на головы Мефодия и Константина и благословил литургию славянскую, и лично рукоположил их учеников в священники.
Затем, когда завершились пышные торжества, папа велел составить письмо, в котором значилось:
«Адриан, епископ и слуга Божий – Ростиславу, и Святополку, и Коцелу!
Слава в вышних Богу, и на земле мир людям доброй воли! Услышали мы о Ваших деяниях духовных, к чему и стремились мы желаньями нашими и молитвами о спасении Вашей души, ибо подвиг Господь сердце Ваше искать Его и указал Вам, что не верой единой, но и делами добрыми следует служить Ему. Ибо вера без дел мертва есть, и заблуждаются те, кто мнит, будто знают Бога, дел же отрицаются. Вы же не токмо у здешнего духовного престола просили учителя, но и благочестивого императора Михаила, дабы отправил к Вам философа блаженного Константина с братом его, поелику мы не исполнили просьбу. Они же, узнав, что земли Ваши относятся к апостольскому престолу, не учинили ничего, мимо канона, но пришли к нам, неся мощи святого Климента. Мы же, втройне испытав радость, положили послать сына нашего Мефодия, рукоположив его и с учениками, в Ваши земли, дабы учили они Вас, как Вы просили, переложив Писание на Ваш язык, и совершили бы полные обряды церковные и святую литургию, сиречь службу Божию, и крещение, начатое Божьей милостью философом Константином. Также, если некто иной сможет надлежаще и правомерно учить, то да будет сие свято и благословлено Богом, и нами, и всей апостольской Церковью, дабы Вы легко усвоили заповеди Божий. Единственный лишь соблюдайте обычай: да будут во время литургии читаны сперва Послания апостолов и Евангелие по-латыни, а затем на славянском языке во исполнение слова Писания: „Хвалите Господа, все народы!“ Вы же, любезные сыновья, слушайте учение Божие и не отвергайте повелений Церкви, дабы стали Вы истинными почитателями Бога. Отца нашего небесного, со всеми святыми. Аминь.»
Когда это послание стало известным и прослышали о нем итальянские и немецкие прелаты, недовольство их возросло. И стали ходить епископы к епископам, спрашивая друг друга:
– Дозволено ли папе писать подобное? Разве не излагались от века Законы Божий только на греческом языке или на языке древних иудеев, или на латыни? Смеет ли кто безнаказанно унижать и осквернять слово Писания варварской речью славян?
Но воля папы была тверда. Он строго отчитал ропщущих епископов и, чтобы выказать любовь к солунским братьям, восстановил для Мефодия Сремскую митрополию. Рассказывают, что эту святую должность папа хотел доверить Константину, который к тому времени был уже епископом; но нескончаемые труды, далекие странствия, лишения и заботы подорвали его слабое здоровье. Константин чувствовал, как с каждым днем истощаются его силы. Предчувствуя близкую смерть, он с головой погрузился в размышления. Покорный зову тишины, зову смирения, покорный тому голосу, что издавна звучал в его душе, приверженный славе, что рядится в плащ из праха и питается отречением, той славе, чей венец – уединение, ушел Константин в монастырь. Сложил с себя епископский сан. Стал монахом и нарекся Кириллом. Имя это – святое.
Лета Господня 869 закончились дни его жизни, и умер Кирилл. И вот что написано о великом учителе:
«Благословенны уста, чрез которые излилась на все земли милость духовная! Благословенны руки, чрез которые ниспослан дождь милосердия на наши сердца, сожженные грехом! Благословенны очи, чье сияние отогнало от нас слепоту нашу, и благостный свет воссиял для нас от этого сияния!»
Недолго длились мир и дружество, заключенные между Ростиславом и Людовиком Немецким в 864 году. Великая Моравия стояла на пути короля, и могущество Ростислава мешало франкам продвигаться на восток. Тем более что князь, назло Людовику, предоставлял убежище и охрану тем немцам, которые бежали от гнева своего короля, и поддерживал противников последнего. На границах непрестанно вспыхивали стычки.
Иной раз рубеж переходили немцы. В таких случаях король, узнав, как они совершили набег и какими завладели товарами, со смехом ударял по плечу гонца, принесшего эту весть. Когда же грабительский налет удавался людям Ростислава, хмурился Людовик, и его тяжелая ладонь опускалась на рукоятку меча. Так накапливались причины войны. В 869 году немецкие войска с трех сторон вторглись в Великую Моравию. Сын короля, маркграф Карломанн, разорил Нитранский край, а младший королевич Карл прошел огнем и мечом по владениям Ростислава и проник до самого Девина.
Но перед грозной этой твердыней сломилось высокомерие франков, и Карл, как некогда маркграф Карломанн и сам Людовик, в страхе и изумлении взирал на неприступный утес. Много дней стояло его войско под Девином, не ведя военных действий. Карл ждал. Не решался идти на приступ, и колебаниям его отвечали насмешливые крики с крепостных стен.
Наконец, так и не отважившись на удар, отступил Карл, и Девин, – о котором написано, что се есть сама скала, сама высота недостижимая, – а с ним и господин его, Ростислав, остались победителями.
Когда Великая Моравия избавилась от неприятеля и к ней вернулся мир, широко разнеслась слава Ростислава, непобедимого князя. Приветствия звучали на всех путях его, он был почитаем и любим, и меньшие князья, правившие уделами державы, повиновались ему и склонялись перед ним.
Но по следу величия тянется зависть. Коснулась она и души Святополка, окутала его своим плащом и переменила его мысли. С тех пор возненавидел Ростислава нитранский князь. Гордыня раздувала это жгучее чувство, гордыня спалила верность Святополка и привела его к измене. Лета Господня 870 вышел Святополк из повиновения дяде своему Ростиславу и взял сторону немца Карломанна.
Узнав о предательстве, распалился Ростислав гневом непримиримым, но скрыл его, не выдал даже в словах, застрявших в горле. Только когда он остался один и ушли те, с кем он проводил время, приказал князь позвать к нему человека по имени Будивой. Муж сей был предан ему и во всем исполнял его волю. И сказал Ростислав верному слуге:
– Я устрою пир, и будет к пиру сему Святополк. Ты же выбери помощников, и пускай по данному знаку выйдут они из засады и убьют Святополка.
Затем, притворившись мирным и прощающим, сделал Ростислав как сказано: созвал пир, пригласив и племянника, нитранского князя. Рабы носили на стол вино, носили туши, разрубленные на четыре части, рабы высоко держали горящие лучины и прислуживали князьям. Так, в веселье, текло время. Тут приблизился Будивой к тому, кого должен был убить, и шепнул:
– Спасайся, князь, беги, ибо смерть подстерегает тебя! Святополк внял предупреждению и, удалившись из пиршественной залы, вышел с Будивоем во двор замка.
А случилось это как раз, когда убийцы ворвались в залу, и Ростислав понял – измена. Тотчас по всему замку раздались крики:
– Заприте ворота! Заприте ворота!
Ростислав схватив меч и, вскочив на горячего коня, помчался в погоню за изменниками. Скакал он по лесной чащобе, все дальше и дальше, и дружина отстала от него.
Князь очутился один среди глубокой темноты; тогда из чащи выскочил отряд вооруженных людей Будивоя; Ростислава стащили с седла. Напрасно боролся он, попусту раздавал удары, и бесцельно пали те из верной ему дружины, кто подоспел на подмогу. Князь был пленен и связан. Сам Святополк стянул ему руки и, насмехаясь, произнес:
– Тебе дана была власть, ты подчинил себе князей и весь народ Великой Моравии – зови же свои войска! Подай знак засадам, приставь ладони к устам, кричи, зови своих на битву!
Ростислав не отвечал. Молча шагал он, привязанный меж двух скакунов своих палачей… Конопляная петля давила горло, и пришлось ему ускорить шаги, когда кони пошли рысью. Он падал от усталости, и, обессилившего вконец, доволокли его до Нитры.
Святополк, чтобы насытить свою гордыню, отправил измученного дядю к Карломанну.
Так страшное предательство открыло дорогу на восток маркграфу и королю. Так одержал победу Карломанн, так без боя завладел он Великой Моравией и властью своих наместников опутал униженную, растоптанную страну. Первый наместник звался Вильгельм, второй – Энгельшальк. Оба верно исполняли волю франков, стараясь повсюду насаждать своей властью чужие нравы и чужую речь. Наместники эти вымогали у народа по семь голов со стада, десятину урожая и такую же часть от прочего имущества и товара. Народ роптал, а Святополк мрачно думал о своей бесславной победе. Он был недоволен. Правда, маркгарф вернул ему Нитранское княжество, но немецкие епископы усердно следили за ним и за всеми его делами.
Ростислава, государя Великоморавской державы, связанным привели на суд короля. Людовику надлежало взвесить его провинности – и он приказал собраться в большой зале всем светским и духовным князьям.
Когда все сошлись, махнул король страже, и та ввела Ростислава. %ары сыпались на плечи его, сотрясая истомленное тело, но князь стоял, не глядя на Людовика Немецкого.
Тогда заговорил король, требуя большего смирения от побежденного.
Ростислав промолчал. Он стоял, устремив взор на потолочные балки огромной залы.
И вторично потребовал король покорности от пленного князя, и палачи вторили его словам.
Но Ростислав стоял прямо, не опуская глаз.
Тогда приказал Людовик ослепить Ростислава. И выжгли ему очи раскаленным прутом. Ввергли во тьму, припаленную угольями, во тьму жгучих ран, источавших кровь. Лишили его зрения – и король, и князья светские, и князья Церкви слышали его страшный вопль.
После этого в келье какого-то безымянного монастыря ждал Ростислав кончины своей; и время, эта неутомимая пряха, сучило его горе, его темные сны.
Константин, принявший в римском монастыре имя Кирилл, умирая, назначил своим преемником брата, епископа Мефодия, доверив ему все заботы о трудах апостольских и прося вернуться в Великую Моравию. Мефодий обещал сделать по воле его, а так как им руководили и любовь, и горячее желание, то уже в конце 869 года пустился он в путь. Раз решившись, шел он скорыми переходами, неся князьям Ростиславу, Святополку и Коцелу папскую буллу, в которой Адриан II торжественно разрешал священникам служить святую литургию на славянском языке. Епископ Мефодий бережно хранил эту буллу и двигался быстро, используя мулов и лошадей. Добравшись до Паннонии, явился он к Коцелу, князю той земли, чтобы передать ему послание и волю папы.
Выслушав, Коцел расспросил Мефодия о кончине Кирилла; он засыпал его вопросами и просил задержаться в Словинской земле. Епископ же, зная, какое рвение и какую любовь заронил Константин в сердце Коцела, не мог воспротивиться его горячим просьбам и остался.
Потекли дни, заполненные беседами; слушая речи епископа, князь видел внутренним взором обоих братьев: смиренная вера венчала чело Константина короной ласкового света, Мефодию же христианские добродетели вручили сверкающий меч. И мнилось князю, что любит он обоих равной любовью, но сердце его все же склонялось к тому из них, кто был смиренен нестрог, чей возвышенный дух был исполнен решимости победить в начатом деле.
Потом епископ Мефодий и князь Коцел сошлись на том, что надобно Мефодию вернуться в Рим и просить папу о восстановлении Сремской митрополии: Коцел мечтал вырвать свою землю из-под власти Зальцбургского архиепископа и в церковных делах войти в область нового, славянского архиепископа, которым должен был сделаться Мефодий.
Придя снова в Рим, предстал Мефодий перед папой и высказал эту просьбу. Задумался наместник Петра, взвешивая в мыслях пользу, которую принесло бы восстановление архиепископата в Среме для распространения христианства – и для влияния римской курии. Он взвешивал выгоды и ущерб, которые произойдут от этого для франкских епископов. Долго рассматривал он мысленно то и другое – и наконец, быть может, для того чтобы споры об имуществе и доходах не сотрясали церковь, решил объявить область, отходящую к архиепископату Мефодия, папской собственностью. Решив так, благословил он коленопреклоненного епископа и возвел его в архиепископский сан.
Но это решение вызвало бурю негодования среди франкских прелатов. Поднялись они, а с ними епископ Пассауский и архиепископ Зальцбургский, собрались все вместе и, не признав папскую волю, воспротивились ей.
К тому времени в Великой Моравии покончено было с властью Вильгельма и Энгельшалька. Святополк снова овладел своей державой. С ним-то и вступили в союз коварные франкские церковники и большими силами – какими правит кривда, пока не наступит час Божьей кары, – напали на поезд архиепископа Мефодия, возвращавшегося в Моравию и только что пересекшего границу.
Мефодия схватили. Прелаты и епископы, презрительно отозвавшись о булле Адриана, которую он нес с собой, предали его суду и судили, и поносили, и били по лицу. Первым ударил Мефодия епископ Пассауский, и князь Святополк, наблюдавший за судилищем с возвышенного кресла, не остановил его.
Со смиренномудрием сносил эти мучения архиепископ Мефодий. Молча выслушивал он оскорбления и проклятья, не отвечал на брань и издевки; но на обвинение в том, что варварской речью он оскверняет Писание и святые обряды, сумел возразить и без труда доказал свою правоту.
Сильным был Мефодий, если говорить о силе души. Несокрушимой была его вера, и страху или робости не было места в его груди.
Архиепископ Мефодий был осужден, церковники произнесли над ним свой приговор, и епископ Пассауский, объявив сего архипастыря своим пленником, увез его в Баварию. Три с половиной года продержал он Мефодия в темнице. Он рассчитывал, что тени подземелья сломят душу узника, что холод и сырость темницы сокрушат его здоровье, – но душа архиепископа вместе с ангелами исповедовала правду Божию, тело же не понесло никакого ущерба. Мефодий был жив верой.
В согласии с этой верой случилось так, что на папский престол воссел Иоанн VIII и, по велению справедливости, вспомнил о служителе истины Мефодий. Иоанн VIII в свою очередь издал буллу, стяжавшую славу, ибо выше силы и власти ставились в ней право и правда. Эта булла раскрыла двери Мефодиевой темницы. Вот слова, освободившие архиепископа-мученика:
«Брат наш Мефодий правоверен и вершит апостольские труды, и в его руки Богом и престолом апостольским отданы все Славянские земли, дабы кого проклянет он, тому прокляту быть, кого освятит – освящену быть».
