Текст книги "Грум (СИ)"

Автор книги: Владислав Зарукин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Евдокимыч подремывал, скучая на подсохших сетях. Море было спокойным. Ржагин мурлыкал песенку, привязавшуюся к нему днем, любуясь волной, ближним и дальним берегами, пышной расцветкой пошедшего на убыль дня, радуясь собственному хорошему настроению, бодрости. В кубрике Азиков что-то яростно втолковывал Перелюбе, однако слов разобрать было нельзя.

Предуказанное время вышло, и Иван постучал.

Азиков, хмурый, еще не отошедший от разговора, жадно осмотрелся и спросил не оборачиваясь:

— Ну? Где?

Перелюба, которому тоже вроде не до замета, буркнул что-то непонятное и рукой показал левее.

— Ага, — согласился Николай.

Развернул бот; и, пройдя метров триста, стали выметывать.

Евдокимыч один, стоя на краю кормы, забрасывал поплавки, а Ржагин с Перелюбой тем временем расправляли, распутывали, готовили полотно.

Сеть выработали, привязали подъездок, и Николай скомандовал:

— К бабам!

Евдокимыч, взглянув на бригадира, с неудовольствием заметил:

— Что-то мы разленились, Коля.

— Кой черт в море торчать, когда идти час.

— Мы же дальше собирались.

— А Ефим сказал здесь.

— По сусекам скрести? — ворчал Евдокимыч. — Так и плана не сделаем.

— Завтра подадимся... Ты, Евдокимыч, сыч, а у нас жены. Уйдем на неделю, на две. У баб карантин, взбесятся, — и рассмеялся. — Должен я о семье подумать или не должен?

— Рыбе до твоей семьи, Коля, дела нет.

— Не ной. Надоел. Ефим же сказал. А я ему иногда верю. Вчера видел, сколько взяли.

— То-то и оно, что взяли. Два дня кряду на одном месте шарить? Я тебя, Коля, не узнаю.

— Хорош, — рассердился Азиков. — Дома занудили, ты еще тут. Давай, земеля, — бросил Ивану, спускаясь с Перелюбой в кубрик. — Правь прямо к бабе моей. В кровать!

Взволнованный, обиженный Евдокимыч постоял с Иваном в рубке. Потом, успокоившись, стал расспрашивать, кто, откуда, каким ветром сюда занесло. Ржагин отвечал охотно, по привычке легко импровизируя, соскучившись по простому разговору. И, в свою очередь, поинтересовался, кто такой Перелюба, почему его вчера не было, что случилось? Отчего бригадир такой обеспокоенный?

О, обстоятельно начал Евдокимыч, Ефим здесь с весом. Рыбак толковый. На Байкал приехал после войны и вот ходит. Все знает — берег, все закоулки. Характер у моря какой. Ветра. Воду насквозь, до дна видит. Ну и повадки омуля — как пять пальцев. Однако вот. Пьет. Года три как запойный. Жена заразила, она на берегу и, считай, лет десять как конченая. Алкоголик. Теперь и он. Да ладно бы по-тихому пил, а то третьего дня выпивши начальника из района послал. Ну а начальник, видишь, не простил — дурак дураком, вот и разобиделся. Дело шьет. Вчера как раз Ефима в райком вызывали, потому и не был. Вроде из партии хотят выгонять, а Коля ему мозги вправляет.

— Он член партии?

— Член.

Помолчали. Евдокимыч зевнул и, похлопав Ивана по плечу, отправился подремать в машинное отделение.

Ржагин курил, думая о Перелюбе.

Заметный ветерок, с потягом дувший в спину, взъерошивал темно-голубую поверхность, вызывая мелкую рябь, волна незаметно делалась активнее, круче. Вскоре бот заскакал, запрыгал, как при беге с барьерами, и когда его резко подсаживала сзади острая волна, двигатель простуженно счихивал.

Ржагин запел в полный голос.

Почувствовав качку, из кубрика поднялся проверить бригадир. Быстро глянул назад, на небо, на посмурневший дальний берег, и грубовато отобрал у Ивана руль.

— Пусти, земеля, Сарма.

— Что?

— Сарма, говорю, дует. От стерва. Как лягавый из-за угла.

Ржагин не понимал причину такого волнения — бухта рядом, рукой подать, скоро дома будут, ну, минут тридцать идти, не больше, а Николай отчего-то переполошился. И сказал, чтобы прощупать, понять.

— Пустяки, скоро спрячемся. Шторм, да? В бухте не страшно, полежу, почитаю. А вы к женам под бочок.

— Ну-ну, — сказал Азиков. — Сейчас нарадуешься.

Вышел встревоженный Евдокимыч.

— А? Коля?

— Сарма.

— Сети же.

— Не каркай. Подъездок нормально привязал?

— Ну, Коля. Обижаешь.

— А черт тебя знает, — и, обращаясь к Ржагину, ткнул пальцем за спину: — Гляди, улыба. Гляди.

Сзади, низко на чистом оранжевом небе, чуть выше линии материковых гор, висела небольшая, обгрызенная по краям, темная тучка, и ничего бы в ней необычного, если бы не яркая щель, прореха посередине, сквозь которую мощно пробивался диковинный густо-золотой свет.

— Люта, земеля. Вся злость в ней. Какая есть на земле — в ней.

— И как раз нам — подзатыльник?

— Точно.

Тучка, настигая, росла — с виду совершенно невинная, скорее изящная, чем пугающая, совсем не такая кургузая, как дождевые средней полосы. И все-таки брала оторопь: страшил тревожный странный свет, возвещавший о чем-то таинственном, неотвратимо мстительном, безоговорочно победительном.

Ветер рассвирепел, море вскипело. Бот забился в трясучке, и, как ни тужился, казалось, топтался на месте — берег плясал перед глазами, не приближаясь. Налетел и застрочил крупный дождь. Разом стемнело.

Ржагин почувствовал себя плохо.

— Ты иди, земеля. Иди в кубрик. Лежа оно легче.

— А как же... помочь?

— Мешать не будешь — поможешь.

— Не волнуйся, — добавил Евдокимыч. — Дело какое — бот привязать.

Качаясь, Иван спустился вниз. Перелюба, сидевший на корточках в углу, тотчас поднялся, раскрыл верхнюю полку и защелкнул ее на два тугих крюка. Болтало здесь меньше. Ржагин кое-как влез и, облизывая пенные губы, ткнулся в жесткую, набитую соломой подушку...

Было без малого десять вечера, когда он очнулся, больно уколов щеку о скрипучий ерзающий крюк. С трудом приподнялся, сел и едва не грохнулся сверху, когда качнуло. Подташнивало, хотелось пить. Голова не своя. Снаружи ревел и выл ветер. Хлестало по палубе дождем. Откуда-то из-за кормы доносился щемяще-тоненький, удручающе жалобный скрип. Волна, набегая, сердито шлепала в левый борт, а правый в ответ деревянно бухал, обжимаясь с бревнами мола.

Страшновато. Муть и смурь на душе.

Пока слезал, ушибся, насажал шишек. Выбирался в темноте ощупкой, долго.

Такой грозной гневной ночи Ржагин еще не видел. Носились низко над обезумевшим морем сизые клочья облаков, ветер расшвыривал дождь с силой невероятной. Нацепив кепку потуже, придерживая ее руками, чтобы не сорвало, сделал несколько шагов к краю мола. Развернулся. И берег сплошь темен — ни огонька. Пошел спиной. Куртка и брюки вымокли насквозь. Но здесь, на жестком настиле, хотя бы не качало. Прошел еще чуть вперед, и, присев, зачерпнув в ладони от перекатной волны, напился. И вдруг на самом краю мола увидел темный силуэт человека — он стоял, наклонившись к ветру и морю, и время от времени странно взмахивал кулаками, как бы грозя. Поборов робость, Иван подступил ближе и, присмотревшись, узнал Перелюбу. С него текло. Под разгул, поперек стихии, он яростно, в зев ночи, ругал кого-то криком. Шквалистый ветер отшвыривал к Ивану пригоршнями обломки фраз:

— большевик отец и мать... и сын, растерзяи... не могу... кость... жизни нет... халупа конявая... я без партии кто... блябла... до войны вступил, верой и правдой, а они... дребезга свинячая, чего захотели... суки... всю войну прошел, верил и верю... вот вам, козлы вонючие... рыбак я, рыбак, а в партии двадцать лет... чтоб вам пыром брать, не уйду и билет не отдам... иуды голопопые, пупердянь, котелки говеные, скорей сдохну, а не отдам, твердуны вахлатые, помирать буду, а — вот вам, выкуси, тыщу куч и дюлей до туч...

К утру шторм утих.

Они долго искали сети в помутневшем море. Нашли скомканными, спутанными, забитыми рыбой. Полный день, с утра и до позднего вечера, разбирали, латали, чинили.

— Рассказал бы чего, москвич? — попросил Евдокимыч.

— Да ну, — Иван смутился. — Некогда же.

— Как вообще-то сюда залетел? По глупости, что ли?

— Ага! Молодой. Ветер в голове. Чуть на «Комсомолец» не опоздал.

— Вот и давай, — сказал Пашка. — Загни.

— Потом, — упорствовал Ржагин. — Неудобно. Я, значит, ля-ля, а вы за меня вкалывать?

— А ты вяжи и наяривай, — усмехнулся Пашка. — Слабо?

— Такое под силу только профессионалам...

...Бродил по милым улицам Иркутска, любуясь ставенками, резными окошками, красивыми деревянными и каменными домами. Теперь практически у цели, еще бросок, и на Ольхоне, две недели в пути, а впереди еще полтора месяца каникул, уйма времени, которым следует разумно распорядиться.

К вечеру, нагулявшись вдосталь, ткнулся в одну гостиницу, другую, третью, обошел несколько общежитий и всюду встречал либо решительный отказ, либо, как корреспонденту, ему обещали место только с восьми утра, когда начнут разъезжаться этологи (или экологи), собравшиеся здесь на какое-то важное совещание.

Небо над крышами меркло, стремительно надвигалась ночь, и Ржагин, устав в вестибюлях гостиниц состязаться в значительности с учеными, направился в городской парк, решив, что если и не встретит здесь лунной красавицы с иркутской пропиской, просто переночует под звездами на лавочке — всего одну ночь, ничего, не дворянин, когда-нибудь и такое надо испробовать.

Облюбовал скамейку, бросил рюкзак под голову и блаженно растянулся, прикрыв лицо долгоносым козырьком мятой кепчонки.

Однако вскоре заворочался. Жестко, ближе к краю выбита планка, неудобно и ощутимо режет бок — тем не менее, сдвинувшись поближе к прислону, закрыл глаза и стал повторять, внушая: все замечательно, напрягись и усни, все замечательно, лучше не бывает, напрягись и усни. Объявились комары, совсем рядом в кустах завозились осмелевшие «целовальники», и Ржагин, мрачно глядя в сочное звездное небо, начал подумывать, не ошибся ли он, выбрав для ночлега столь обманчиво спокойное место.

— Добрый вечер.

— Здрасьте.

Перед скамейкой вырос милиционер.

— Перебрали, товарищ?

— К сожалению, ни в одном глазу.

— Почему же к сожалению?

— Спьяну я бы уже давно храпака давал.

— Здесь, молодой человек, парк, а не ночлежка, Культурное заведение.

— Я бы культурно уснул.

— Поднимайтесь. Идите домой.

— Видите ли, я приезжий. Иду, шагаю по стране, понимаете? В данный момент объелся свободой и хочу в кутузку. К вам. У вас уютнее. По крайней мере, комаров нет.

— Шагайте в гостиницу.

— Экологи...

— Кто?

— Или этологи. Забито, в общем. Товарищ лейтенант...

— Старшина.

— Я действительно приезжий, но бузотер и хулиган. Отведите меня, пожалуйста, в отделение.

— Кончайте, товариш, ваньку валять. Я вам повторяю, освободите скамейку и уходите.

— На одну ночь, товарищ старшина?

— Документы есть?

— Конечно. За кого вы меня принимаете?

— Идем. В отделении разберемся, что вы за птица.

Ржагин охотно поднялся, вскинул рюкзак, и они пошли по асфальтовой дорожке к выходу, печатая шаг. На Ивана напала веселость, он шел и посмеивался, а потом запел:

 
Что ж ты отуманилась, зоренька-ясная,
Пала на землю росой...
 

— Прекратите пение!

— Слушаюсь.

В приемной отделения милиции, освещенной яркой голой лампочкой, висевшей на забрызганном белилами шнуре, лысоватый дежурный, младший лейтенант, что-то писал, сидя за столом, с трудом поспевая выводить крупные буквы и цифры за своим беззвучно шамкающим ртом. Старшина, введя Ржагина, подошел и, сняв фуражку, перегнулся через барьерчик — на затылке у него тоже была полянка, скромное лысое местечко, никакого разговора между милиционерами не произошло. Ржагин огляделся. Слева, в углублении, на истертом кожаном диване неряшливо лежала женщина, отвернувшись лицом к стене. Справа стоял точно такой же диван, может быть, чуть больше потрудившийся на своем веку, этакий ветеран, знавший, несомненно, лучшие времена, некогда украшавший руководящие кабинеты, и посейчас упитанный, основательный, готовый еще послужить, и Ржагина неудержимо потянуло испробовать его старые добрые пружины.

— Я прилягу, с вашего разрешения?

Лейтенант поднял голову.

— Кто?

— Спал в парке, — сказал старшина.

— Гость, — уточнил Ржагин.

— Гостям мы не рады.

— Однако, — кивнул Иван на занятый диван, — дамам вы не отказываете в гостеприимстве.

— Она другое дело. Проспится, будет хныкать.

— Я не буду. Слово.

— Документы проверил? — спросил лейтенант.

Старшина еще раз внимательно оглядел Ржагина и, решив, должно быть, что грех солгать тут невелик, твердо произнес:

— Да. Все в порядке.

— Тогда кой черт привел?

— Чтоб зря не болтался.

— Товарищ, — спокойнее сказал лейтенант. — Ступайте домой.

— Я бы с удовольствием, товарищ лейтенант. Но дома у меня нет.

— Жена вышибла? Ступайте к знакомым, к друзьям, куда хотите.

— Я гость ваш. И прошу приюта.

— Уходите, сказано вам!

Решив, что дело сделано, лейтенант снова уткнулся в свои бумаги, а старшина, перегнувшись через барьерчик и безразлично отсвечивая лысиной, наблюдал, что там пишет начальник; они вели себя так, словно никого, кроме них, в отделении нет.

Быстренько расшнуровав ботинки, Иван на цыпочках, бочком, прошел мимо них и осторожно лег.

— Ты что-о? — оглянувшись, взревел старшина.

— Всего четверть часика.

— Тебе что приказано?

— Домой.

— А ты, шалопай ты этакий?

— Дом мой сегодня здесь. Честное слово, я смертельно устал и умираю, хочу спать. А вы возражаете. Почему-то.

Милиционеры даже оторопели слегка. Старшина первым нашелся — посуровел и произнес:

— Товарищ лейтенант, разреши, я оформлю ему пятнадцать суток.

— Маловато, — сказал Ржагин. — И за что? За то, что мне воля не по карману?

— Я найду, за что.

— Выведи, — с усталым раздражением сказал лейтенант. — И чтоб я его больше не видел.

— Слыхал? Вставай, парень, пойдем.

— Погуляем и споем?

— Отставить разговорчики!

— Есть. Куда вы меня, на ту же лавочку?

— За дверь.

— Неучтиво, товарищи.

— Хватит болтать.

— Для преступниц у вас все условия. Комфорт и уважение. А для честного человека, которому надоела свобода, шлагбаум.

— Он ненормальный? — встревоженно спросил лейтенант. — Психа приволок?

— Никак нет, — испугался старшина. — Вроде в разуме.

— Вроде.

— Да с понятием он. Придуривается.

— Выведи. Мешает, — сказал лейтенант и вдруг, бросив ручку об стол, сорвался на крик: — Можешь ты хоть это сделать или нет?!

— Ой, — сказал Ржагин, надевая ботинки. — Не выношу, когда из-за меня ссора. Сам уйду. Работайте. У вас дела поважнее. Адьё и будьте счастливы.

И рассерженно вышел.

Достал из рюкзака куртку, нацепил потуже на голову кепку и расстроенно побрел наугад по опустелой, плохо освещенной улице, не сходя на тротуар, прямо посередке ее, держась поистершейся осевой линии.

Прохладно сделалось. Редко где горел в окнах свет, по укромным уголкам разлеглась, затаившись, темнота. Город взяла ночь.

— Эй, звезды! — крикнул Иван, задрав голову. — Ведите меня! Ведите!.. Где она, ваша хваленая свобода?

И тотчас решил: вот переможется до утра и умчит из негостеприимного города, первого города на его пути, отказавшего ему в ночлеге. Его неудержимо клонило в сон, он готов был лечь на асфальте, поперек осевой, если бы не был уверен, что к утру окоченеет (а потом на какого-нибудь ни в чем не повинного водителя заведут дело).

Справа, в глубине двора, мелькнул слабый одинокий фонарь, освещавший лишь верхнюю часть столба, а чуть в стороне от него Ржагин, присмотревшись, заметил огонек сигареты — подвижный, странно прыгающий из стороны в сторону, то затухающий, то разгорающийся вновь. Еще один бедолага, подумал он, ишь как нервничает.

И свернул во двор.

Под тусклым фонарем на чурбачках сидели две девочки того подросткового возраста, который по неграмотности называют трудным, и по очереди, наверняка тайком от родителей, ненасытно и страстно высасывали дым из несчастной папироски, передавая ее из губ в губы. Ржагин очень старался не напугать их, но они все равно напугались. Предложил им московских сигарет, с фильтром, они отказались. От страха у них пропала членораздельная речь, их хватало только на хики, пожимки и преувеличенное жестикулирование. В углу двора Ржагин приметил приоткрытую дверь, ведущую в одноэтажную деревянную пристройку, и, понимая, что они сейчас упорхнут, спешно взялся за дело.

— Девушки, красавицы, я не ухажер. Не шпана и не подзаборная пьянь. Там пол деревянный? Не цемент?.. Это все, что мне нужно. Я тихо. Тише, чем мышка-норушка и лягушка-квакушка. Пару часиков, а? Прикорну, и на рассвете только меня и видели. Гарантирую неприкосновенность. Люди и вещи останутся целы и невредимы. Сроду не воровал и пока не собираюсь. Пустите, а?

— На кухню, что ли?

— В кастрюльный рай? Мечта!

Они зашушукались. Потом, растворив губки, побрызгали чем-то в себя из пульверизатора, посмеялись и убежали. Одна из них, обернувшись, давясь смехом, попрощалась:

— Пока, любовничек!

Однако дверь оставили приотворенной.

Ржагин, дождавшись тишины, вошел и попробовал осмотреться, определить, куда попал. Дворовый фонарь отбрасывал немощные блики, видно было не дальше порога, тем не менее он сообразил, что находится в коммунальной кухне, которая и прихожая одновременно. Пол действительно дощатый. Столы, корыта, ведра — а, пусть, лучшего ему все равно не найти. Осторожно прикрыл за собой изрядно потрудившуюся дверь, снял рюкзак и, встав на четвереньки, тихонько уполз под ближайшую газовую плиту.

«Как хорошо-то, господи. Наконец-то...»

Разбудил его гневливый писк дверной створки.

Близко возле лица его двигались отечные, в выпуклых синих прожилках, ноги в шлепанцах, виднелся край халата веселенькой расцветки. Потоптавшись, женщина отошла к окну и с грохотом полезла в стол. Явилась батарея пустых бутылок. Жмуря левый глаз, она вскидывала бутылки на манер подзорной трубы, подолгу и недоверчиво смотрела внутрь и отставляла, с каждой новой бутылкой все необратимее расстраиваясь. Обернулась и увидела лежащего под плитой Ржагина.

— Здорово, — сказала осипшим голосом. — Не знаешь, берут?

— Берут.

— Забыла, с восьми они? Или с девяти?

— Да когда хотят, тогда и открывают.

— Сволочи.

— Обленились. Князьями заделались.

— Башка гудит.

— Понимаю.

— Нет?

— Откуда? Вчера все выдули.

— И мы. Ты с кем? Не с Клементием, случайно?

— С ним.

— Прохвост. Трешницу задолжал и не отдает. Месяц назад занял. А сам пьет, подлец.

— Увижу, передам, — сказал Ржагин, вылезая.

— Передай. Что ж ты, скажи, свинья, женщину обижаешь. Скажи. А ты кто будешь-то? Что-то я тебя раньше не видала?

— Дальний я. Знакомый.

— Чей?

— Да как вам сказать. Общий.

Ржагин сполоснул под краном руки, лицо. Нацепил на плечи рюкзак.

— Так, хозяюшка. Спасибо за ночлег.

— Что ты? — Она не поняла.

— Вот вам рубль.

— На кой? Ты чего? Ты чей, парень? — Женщина вдруг всполошилась. — За что ты мне деньги суешь?

— Совесть заела, — перестроился Ржагин. — Клементий передал. Думал, зажать. И вот — заела.

— А, — облегченно выдохнула она. — А че ж не все?

— Остальные, сказал, с получки.

— Свинья рогатая. С получки. Скорей снега летошнего дождешься, чем его получки.

— Ну, хозяюшка. Я потопал.

— Мне-то что. Иди.

— Счастливо!

— Привет, привет, — просипела она, пересчитывая бутылки.

Притворив за собой голосистую дверь, Иван, довольный собой, аж припрыгнул — так ему сделалось весело.

Нелениво размялся во дворе и почувствовал, что снова свеж и бодр, и жаден до новых впечатлений.

Вперед! Только вперед! К цели!

На часах половина седьмого. Пасмурно. Утро непривычно жесткое. Ветер обрывает листья с дворовых лип, теребит антенны, провода, погромыхивает разболтанной жестью карнизов. Глянул наверх — небо сумеречное, преддождевое, низкое.

Улицы пустынны и неприютны. И не у кого спросить, как проехать в порт. Ветер гонял по асфальту застарелую пыль.

Слева за домами всплыла отечная туча и зашлась кашлем. Сверкнуло. С минуту повисела покойная предгрозовая тишь, пронеслись предупреждающие крупные капли — и начался ливень.

Словно спохватившись, что заспалось, что двадцать дней суши, пожалуй, чересчур, небо разверзло хляби и вылило на изождавшуюся землю все, что имело, чем запаслось. Через край, ударно, в опрокид. Улицы мгновенно заполнились, стали как мелкие быстрые реки. Вода поднялась и заплескалась, облизывая кромки тротуаров. Редкие ранние машины тотчас остановились, выбрав местечко повыше. Рабочие, спешившие на смену, пенсионеры, которым при любой погоде не спится, и все случайные, как Ржагин, попрятались под навесы, выглядывая настороженно и пугливо.

Завидев пробирающуюся по брюхо в воде черную «Волгу», Иван не раздумывая рванулся наперерез. И ему повезло — водителю «как штык» надо было попасть в порт, чтобы встретить шефа, и они сговорились. Иван согласился, почти не торгуясь.

Водитель, молодой парень, беспрерывно матерился, объезжая по верхам, по тротуарам, застрявшие или с ночи оставленные автобусы, грузовики, жалкие легковухи. Ржагин, сидя рядом, удовлетворенно крякал, когда им удавалось благополучно миновать, казалось, непроезжее место, озерцо или огромную желтую лужу. Пытался подсказывать, да все неудачно, лучше справа, а водитель обходил непременно слева, эту бы с ходу, а они сбавляли и проплывали медленно, на первой, предельно осторожно. Профессионал, радовался Иван, как работает, как работает, дьявол, смотреть любо-дорого.

За городом вода спа́ла. Двигались приметно быстрее, однако по-прежнему одни, никто из других водителей не рисковал.

Дождь редел — дворники теперь за мах успевали очистить стекла.

По прибытии Иван хотел было накинуть сверху, но шофер лишнего не взял. Здесь уже капал обыкновенный летний — гроза бомбила город. Торопись, сказал водитель, вон твой «Комсомолец», скоро отчалит. Опоздаешь, еще пять суток придется куковать.

— Так ходит?

— По деревням же.

— Один на весь Байкал?

— Да рви ты, чудо! Уйдет!

И Иван припустил по лужам.

Взял билет до ближайшего приморского поселка, поднялся на палубу и, учтя опыт «Бессарабии», сразу занял место возле теплой трубы.

Сигареты не успел выкурить, как «Комсомолец», хрипло прогудев, начал неуклюже отчаливать.

Дождь совсем ослабел, в воздухе висела густая морось. Было мглисто и серо.

Прикрыв курткой колени, Ржагин, сидя на верхней палубе, смотрел, как они выходят из иркутской губы в море.

— Ну, папаша-Байкал, прими мою грешную душу.