Текст книги "Грум (СИ)"

Автор книги: Владислав Зарукин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

— Тогда тебе не с нами. Мы только до Перми.

— Мне и до Перми подойдет.

— Да не, рядом. Вон с шестого пошел, он до Омска.

— Это дальше?

— На пару суток.

— Ого!

— Еще успеешь. Дуй.

— Спасибо, браток! Вы настоящий товарищ!

Спереди обежав паровоз, Иван помчал вприпрыжку догонять уползающий состав. Сделать это было нетрудно — он тащился со скоростью пешехода.

Выбрал вагон в середине, где, по его расчетам, менее вероятно встретиться с каким-нибудь бякой-сопровождающим (типа Феди), вскочил на подножку, перемахнул через высокий борт и ликующе затих.

«Сойдет, — подбодрил себя. — Надо и такого испробовать».

Вагон почистили на скорую руку, не очень аккуратно выскребли — еще не выветрился едкий запах какой-то осклизлой жижи. Пол металлический, волнами, наподобие шиферного перекрытия, и с сильными укосами к краям на обе стороны. Тёмно отполированные грузами ребра — как жилы под кожей. И хотя не могло быть и речи о том, чтобы уютно устроиться или погулять в этом ящике без крыши, хотя не было уголка, где бы не доставал настырный сквозняк, а сверху, временами совершенно скрывая небо, переваливался клубами и чадил гарью паровозный дым, Ржагин по-детски, бездумно и полно радовался. Уперевшись расставленными ногами в ребра днища, прижавшись спиной к передней стенке вагона, где вроде бы сравнительно чисто и не так дуло, он, по мере того, как поезд набирал скорость, все громче и громче пел, сбив пониже на лоб кепку. Орал, надрываясь, как ненормальный. И только если замечал, что поезд сбавляет ход и над верхним срезом уже не плывут макушки деревьев (населенный пункт), с трудом и неохотой себя осаждал, опасаясь не столько того, что снимут, сколько того, что вряд ли потом удастся доказать, что он не буйный.

Так продолжалось час-полтора.

Восторг постепенно слабел.

На зубах теперь хрустело, уши и нос забило пылью и сажей, за воротником чувствительно покусывало, а за поясом щекотало. Не до песен сделалось. Он уже невольно подсчитывал, что если, к примеру, не случится вскоре остановки и они проедут остаток дня и ночь, то к утру он окажется погребенным заживо под паровозным пеплом. К тому же он попросту притомился. Пробовал присесть, и так, и этак, и на корточки, и на рюкзак, ничего у него не выходило — впивается, режет, рюкзак тоже не кресло, а на корточках упор не тот, того и гляди свалит при такой качке. Он уже мысленно умолял машиниста сделать коротенькую остановку, дабы хоть что-нибудь предпринять, ну, скажем, перескочить в вагон конструктивно попроще и к хвосту поближе, чтобы хоть пол был ровный, и не так бы склизко и вонько. Сползал к углам и с надеждой высматривал.

И будто в самом деле сжалился над ним машинист, Долго притормаживал и наконец остановил.

Ржагин приник к щели.

Какая-то узловая станция. Прочел и название: Балезино.

Они втиснулись между точно такими же составами, должно быть, застрявшими здесь в ожидании, когда проспится диспетчер. Как будто никого близко нет. Тихо, спокойно. И он решился на пересадку.

Однако, едва успел оседлать борт и подтянуть рюкзак, как снизу услышал щелк — точно винтовочный затвор перезарядили.

Оглянулся — мать честная. Так и есть, на мушке.

Молоденький солдат, наставив на него винтовку, сурово насупившись, ждал.

— Привет, — сказал Ржагин. — Наконец-то живого человека встретил. Это какая станция?

Солдат, не отвечая, угрожающе прицелился, словно и в самом деле собирался выстрелить.

— Вот этого, пожалуйста, не надо. Сдаюсь. Учтите, добровольно, — а про себя подумал: «А вдруг дебил, придурок какой-нибудь, по уставу саданет, и ладушки. Ищи-свищи, где могилка твоя». — Ровно через секунду я к вашим услугам. Весь.

И спрыгнул. Хрустнул под ногами гравий.

— Здравствуйте. Руки вверх? Я могу, мне не жалко.

Солдат стволом опустил ему поочередно руки, стволом показал, чтоб нацепил на плечи рюкзак, обошел и стволом же подтолкнул в спину: давай.

Иван пошагал, давя расползающийся с чавком гравий, спиной чувствуя, что попал — дело нешуточное, раз как на расстрел ведут.

Стиснутые, заслоненные от посторонних глаз бесконечной чередой вагонов, они прошли в конец станции, туда, где, как цветочные корешки в горловине кувшина, сходились пути. Иван обернулся: куда дальше? Солдат мотнул стволом — сюда.

Свернули и теперь шли, удаляясь от станции. «Ну и замечательно, — уже спокойнее думал Ржагин. — Еще одно приключеньице на мою непутевую голову. А если еще и умыться дадут, вообще житуха». Разговаривать с этим солдатиком, который весь такой дисциплинированный, уставной, ему было противно, боязно и, уговаривал он себя, неинтересно.

Они углубились в лес — прохлада, листья шелестят, птицы судачат. Страх отпускал. Еще примерно четверть часа попетляли по тихим тропкам, а дальше путь им преградил высокий насыпной вал, увенчанный колючей проволокой.

Солдат стволом показал, чтобы Ржагин ждал здесь, и, шмыгнув в сторону, исчез. Иван и осмотреться не успел, как он вернулся и приказал следовать за ним. Взяв левее, они обогнули подножие вала, спустились по открытым земляным ступеням, и солдат, прикладом впихнув внутрь сварливую неприглядную дверь, посторонился, предлагая Ржагину зайти.

— Благодарю вас. Вы очень любезны.

Это была землянка, выложенная изнутри лакированным деревом, освещенная сильной лампой под абажуром. Сухо, никакой погребной сырости. В дальнем углу за дубовым столом на дубовом стуле сидел холеный человек лет пятидесяти в галифе на подтяжках и нижней рубашке. Он что-то писал, намеренно не обращая на Ржагина никакого внимания. «Так, — немедленно завелся Иван, — так-так. Ну, гусь драный. Знаем мы эти чванливые приемчики на унижение. У нас папашка своих в точности так выдерживает. Знакомы».

— Разрешите обратиться?

— Минуту.

— Я могу идти?

— Куда?

— Баиньки.

— Не спеши. Ступай ополоснись лучше. Вон, за занавеской. А то черный, не вижу, кто ты и есть.

— Слушаюсь.

Иван поостыл. Нашел раковину, сдернул рубашку и с наслаждением до пояса вымылся.

— Шагай сюда. И документы прихвати. Ты кто вообще-то?

— Скалдырник.

— Профессия?

— Пожалуй.

— Врешь.

— Чтоб мне еще раз так не повезло.

Ивану никогда не нравилось, что незнакомые люди «тыкают» — в этом он, между прочим, усматривал один из признаков, как он говорил, падения нравов.

— Болтун небось?

— А кто сейчас не болтун?

Посмотрев документы, начальник поскучнел, сделал вид, что расстроился.

— Корреспондент, а по вагонам шныряешь.

— Материал под ногами не валяется. Иногда приходится.

— Худо, парень. По инструкции я могу отдать тебя под суд. Или штрафануть. Крепко.

— Мне не нравится ни то, ни другое. Разрешите закурить?

— Нет.

— После холодного ду́ша душа́ просит.

— Под суд?

— Если выбирать, то штраф, конечно, лучше.

— Полтинник.

— Сколько-о?

— Полста рубликов. Я тебе квитанцию, и кати дальше, пиши. А хочешь, пришлю на институт. С характеристикой, и сумма поболе — стольник.

— Знаете... на пару рублей я бы согласился. И то чересчур.

— Шуткуешь?

— Ну, два пятьдесят.

— Здесь адрес института правильный?

— Ладно вам. Грабить-то. Трешник я еще наскребу, но откуда у бедного студента сто? Воровать заставляете?

— По вагонам не лазь.

— Ну хорошо. Пять. Это моя последняя цена.

— Смеешься?

— Что вы. Пожалели бы лучше, гуманность бы проявили. Все-таки с литератором имеете дело — самосознание на высоком уровне. Обещаю, что дальше поеду пассажирским.

— Отпустить? Не имею права.

— Имеете, не имеете, какая разница?

— Значит, так. Штраф платить не желаешь. В тюрьму не хочешь.

— Истинный крест, не хочу.

— Тогда давай-ка, парень, вот что. Отработай пару деньков.

— Вас не понял.

— Что ж тут непонятного. Рабочих рук у нас маловато. Отработаешь заместо штрафа. Ну, и в расчете, езжай себе, пиши.

— Как Иаков у Лавана?

— Что за Яков?

— Знакомый один.

— А... Ну, что — согласен?

— Знаете. Подведу. Я ничего не умею делать.

— Совсем?

— Совсем.

— Это ничего. Ты парень занятный. Небось на гитаре бренькаешь. А полить грядки и осла научить можно.

— Вот это комплимент. Я теперь сверх срока останусь.

— Значит, по рукам?

— Секунду... Я думал, у вас хозяйство военное.

— Больше тебе скажу — секретное. Согласишься, возьму подписку о неразглашении.

— Да я... Могила.

— Корреспондент ты небось липовый. Но это ладно, твое дело. А подписку организую по всей форме. Сболтнешь — упеку.

— Когда приступать?

— А хоть прямо сейчас.

— Там у вас, в гарнизоне, найдется какой-нибудь буфет? Столовка, надеюсь, есть?

— Покормят.

— И баиньки?

— И банька. Вот, поставь свою закорючку. Тут.

— Баньку я уважаю. С малолетства. С тех пор, как меня запродали в высший свет.

Иван подписал какую-то справку в четверть листа, небрежно пробежав ее по диагонали — канцеляризмы и штампы.

— Порядок. Ровно через сорок восемь часов ты свободен.

— Наконец-то... Я не ослышался? Вы сказали — свободен?

— Блудило, — добродушно ругнулся начальник. — Вадик!

Вошел тот самый молчаливый солдат, что провожал сюда Ржагина.

— К Акулине!

— Есть! — гаркнул солдат, цокнув каблуками.

Командир, хлопнув подтяжками по животу, сально заулыбался и, точно завидуя, подмигнул Ивану.

— Вечерком, может, и проведаю. Все-таки ты занятный.

— Е бэ жэ, как говорил Толстой.

— Иди ты? — удивился он. — Сам Толстой? — и расхохотался. — Который граф?

Вздернув рюкзак, Иван было направился к выходу, однако Вадик стволом винтовки путь ему преградил и указал, что им сейчас не сюда, а во-о-о-он туда надо.

— Там же умывальник, — Ржагин не понимал, куда следует идти, перед ним была глухая стена. Некоторое время полуголый начальник наслаждался его замешательством, затем нажал кнопку, и под сытый хохот его стена с негромким скрежетом разъехалась.

Иван укоризненно покачал головой.

— Как дети, честное слово.

И шагнул в проем.

Пройдя притемненным туннелем, взрезающим вал понизу, оказались на живописном укосе, пригреваемом мягким предвечерним солнцем. С внутренней стороны по подножию вала цвел мак, обступая изящные молодые сосны. Вниз и вдаль расстилался богатый сад, и Ржагин пожалел, что яблони и вишни уже отцвели. Они медленно двинулись по дорожке. Всюду зрелая, сочная зелень, ухоженные газоны. Вокруг пышных цветочных клумб трава была не просто аккуратно подстрижена, а вся в каких-то виньеточках, в продуманно выстриженных вензельках. Оставлены небольшие островки и поляны, где, должно быть, разрешалось поваляться. Вскоре, выныривая из-за деревьев, им стали попадаться слева и справа рубленые, искусно украшенные резьбой, яркой расцветки строения — избы на курьих ножках, теремки, верандочки, беседки, лавочки, оформленные под зверей, стилизованные качели, качалки. Дорожка чуть переломилась и заметнее повела вниз. Открылось, блеснув, озеро, одетое по берегам в светлое дерево; веселые мостики, по-детски раскрашенные купальни. Неподалеку, с трех сторон окруженный фруктовыми деревьями, шикарный теннисный травяной корт, закрытый и сверху высокой белой металлической сеткой. Длинные горбатящиеся ряды теплиц, скотный двор. Старинная деревянная церковка, потемневшая от времени, но какая-то вся живая, умытая, чистенькая, а неподалеку от нее несколько, тоже раскрашенных, хозяйственных или жилых построек.

— Погодите, Вадик. Постоим.

Солдат с пониманием опустил к ногам винтовку и отошел.

— Красиво, — вполголоса проговорил Ржагин. — Ей-богу, красиво.

Конечно, думал он, сработал эффект неожиданности, и тем не менее. Этим невозможно насытиться. Как невозможно объесться нашими промышленными пейзажами — словно ржавое железо грызешь... И там человек. И тут человек. Но — украсил. Своими руками. Умение, ум, талант. И — любовь. Любовь прежде всего. Неужели все-таки может? Кто этот скромник, о котором ни слуху, ни духу? Вот бы кому орденов навешать, премий надавать. И опыт бы его — как можно шире... Впрочем... Торопишься, Ржагин. Красиво, спору нет, но как здесь живется смертному? Может быть, так выглядит ад? Может быть, повторилась и здесь гадкая история, когда в основе красивого нового дела ужасающее насилие, уничтожение, гибель? Все-таки колючая проволока. Солдат, и в руках у него не лютики.

— Вадик, чье хозяйство?

Солдат вздрогнул, подобрался и захлопал ресницами.

— Ваше?

Вадик испуганно затряс головой.

— Кто автор? Секрет?

Вадик насупился.

— Здесь раньше был монастырь?

Подойдя, солдат настороженно посмотрел на Ржагина и тронул стволом: иди, мол, хватит.

Они свернули и по аллее направились в сторону церкви. Но не дошли. Вадик скомандовал влево, потом еще раз влево, и они уткнулись в толстозадую раскляченную избу с игривым крылечком. Иван остановился и покорно стал ждать, а солдат сапогом надавил нижнюю ступеньку крыльца, и в избе приглушенно и нежно затренькал колокольчик.

Сейчас же к ним выплыла улыбающаяся пышная женщина, лет тридцати, в белом в голубой горошек длинном ситцевом платье, в красном кружевном переднике и красной косынке.

— Ай, умнички, — радостно всплеснула руками. — Какого раскрасавца привели.

Вадик, потоптавшись, сказал:

— На двое суток.

— Мало, мало, что он там себе думает, — заворчала она, не переставая любовно оглядывать Ивана. — Все, Вадик. Ступай.

— Есть! — отчеканил солдат, развернулся и зашагал прочь. — Милости просим, заходи, — ласково пригласила она Ржагина; в больших карих глазах ее жила такая приветливость, такая оберегающая доброта, что он едва не расслабился. — Заходи, гость ты наш дорогой.

— Какой гость? Я — вкалывать.

— И ты готов, миленький? — серебристо рассмеялась она.

— У меня есть выбор?

— Ой, да ты весь в саже. Пойдем-ка сначала в баньку.

— Как мне вас называть?

— Лина. Просто Лина.

— Пошамать бы, Лин. Фельдфебель врал, у вас тут столовка.

— Сними мешочек. Вот так. Проголодался, бедненький. Совсем невтерпеж?

— Ага.

Она упорхнула и быстро вернулась, неся в руках теплую булку и молоко в глиняной кружке.

— Перекуси. А после бани накормим хорошенько.

Иван вмиг все смолотил. И, борясь с искушением попросить еще, выдавил:

— Ведите.

Хотел было достать из рюкзака чистую смену, но Лина ласково не позволила.

— Найдем что-нибудь. Казенное.

И снова шли садом, по тропам игрушечного города. И снова Иван изумлялся, глазея по сторонам.

Баня находилась чуть на отшибе, в глубине невысокой моложавой дубравы. Изба-теремок на высоких ножках, торчащих из заглубленного бетонного корыта, устроенного под ней, должно быть, для стоков.

Акулина передала Ивана из рук в руки двум миловидным девушкам, которые ему почему-то тоже очень обрадовались. «Чудеса в решете. Чего они все лыбятся? Ведьмы? Съесть хотят?»

— Дорогу обратно найдете? — уходя, спросила Лина.

— Мы проводим, — пообещали девушки.

И представились: Нина, Даша, и когда Иван назвал себя, звонко защебетали, приглашая в предбанник.

Они были очень похожи внешне, один тип, рослые, стройные, белокурые; форма лба, линии бровей и губ, темные сумеречные глаза, кисти рук с сильно развитыми суставами у основания пальцев — все говорило за то, что перед ним вовсе не людоедки, а создания строгие и сдержанные, у которых с нравственностью все должно быть в порядке.

«Аборигенки», — решил он.

Хохоча, девушки завели его в уютную комнатку и попросили раздеться. Сами шушукались за перегородкой.

— А вы тут какого лешего? — возмущался Ржагин, стягивая пропитанные гарью, противно хрустящие и пачкающие руки штаны. — Сваливайте. Зачем вы мне?

— Шею мылить, — смеялись они.

— Ха! Кто кому.

Слышал — они раздевались тоже.

— Поторапливайтесь, Ваня.

— Во дают.

— Как? Вы готовы?

— То есть?

— Разделись?

— Нахалки!

— Мы идем.

И вошли, обе — сразу, одинаковые — в туфельках на высоких каблуках и белых бикини, столь экономных, что едва прикрывали то, что принято прикрывать.

— Спятили, — обомлел Ржагин.

— Трусики придется снять, — учительским тоном сказала, кажется, Нина.

— Еще чего. Хитренькие. А вы?

— Мы на работе.

— Возражаю.

— Почему?

— Зябко мне. Прохладно.

— Хорошо, — сказала Даша и переглянулась с подругой. — Пусть так идет, — и распахнула дверь. — Ровно через десять минут мы за вами зайдем.

— Смеетесь? Десять минут — только войти и выйти.

— Мы больше не выдержим. Нам без вас скучно.

— Ну и ну, — удивленно буркнул Ржагин, притворяя за собой дверь.

О том, что есть такая баня, которая называется сауна и в которой нет ни шаек, ни кранов с горячей и холодной водой, Иван, разумеется, слышал (все-таки профессорский сынок), но вот бывать раньше не приходилось. И хотя с непривычки как-то неприятно обжигал ему маковку сухой горячий пар, он вскоре освоился и ему здесь даже понравилось. Обыкновенный бы душ, конечно, лучше, но и так сойдет, если потом смыть черные ручейки, уже заспешившие по холмам в долины. Просторно одному, радует глаз симпатичный цвет просмоленного дерева. Тихо, и можно лечь и подумать. Где он, что за место? Хорошенькая принудиловка, когда так обращаются. Булки задарма. Силой в баню запихивают. Вообще сервис какой-то не наш.

Ему вежливо постучали.

— Пора, молодой человек. Выходите.

Распаренного Ивана девушки пригласили в закуток под лестницу, отворили перед ним низенькую дверку, и он оказался в просторном светлом зале с небольшим квадратным бассейном посредине. В спокойной голубой воде поигрывали солнечные зайчики, прошмыгнувшие сквозь обрешеченные окна. Вдоль стен по всему периметру какие-то стерильные лежанки с ручками, кресла с опавшими ремнями, велосипедное седло с педалями и на стенах приборы, провода, щиты с кнопками.

«Все ясно. Спецлечебница. Сейчас из меня психа будут делать».

— Окунитесь, — предложила Нина.

— А вы?

— Мы на работе.

— Ох, уж эти мне цуцелы-муцелы, — осудил Ржагин и прыгнул с бортика.

Вынырнул и заорал как оглашенный:

— Мамочки, она ж ледяная! — рванул к лестнице, вылез и с обидой: — Опупели, да? Предупреждать же надо.

Девушки, отворачиваясь, улыбались.

— Я нежный! — ворчал Ржагин. — Я тонкий! Душа в пятки ушла!

— Ложитесь, нежный, — сказала Даша, показав на лежанку.

— А смысл?

— Сейчас узнаете.

— Опять накол? — спросил Иван, ощупывая лежанку. — Не буду!

— Сначала ничком.

Он, этакий разбитняга, лег, и был плотно пристегнут широкими ремнями наперекрест. Дали что-то понюхать на ватке и... Ему показалось, что без сознания он находился всего несколько секунд, но за это время девушки успели стянуть с него плавки, густо намылить и теперь скоблили его мочалками в четыре руки. Иван понял, что сопротивление бесполезно. Отойдя на почтительное расстояние, девушки из шлангов, двумя упругими струями, обмыли его со спины, заставили перевернуться и повторили операцию. Ивану, в общем, нравилось, как они ловко с ним обращаются. Он закрыл глаза и смирился, решив, что таким нежным умным ручкам любой нормальный человек безбоязненно доверил бы свое чумазое тело («Как приятна-а»). И то, чего опасался, и близко не было — он позабыл и думать, что тут можно чего-то стесняться. Открыл глаза и стал смотреть. Хорошо! Он расслабленно, с вялым восхищением следил, как они работают. Все у них под рукой, все электрифицированно, кругом автоматика. Нажмут кнопку, поднимется изголовье, другую — изножье, еще одну — лежак накренится так, что, если бы не ремни, скатился бы и грохнулся об пол. Розовым ароматным мылом вымыли голову — и отстегнули, подняли и пересадили в кресло, снова прикрепив ремнями. Даша утопила кнопку, и Иван вместе с креслом, сначала медленно и плавно, а потом все быстрее и быстрее стал вращаться, в разных плоскостях, с замиранием, кувыркаясь и падая, будто в пропасть. Взмолился, чтоб пощадили, хватит, и они остановили и отстегнули, и пересадили шатающегося на велосипед, предложив давить на педали, а сами, прилепив к его груди кружочки с проводами, следили за приборами.

— Девушки, это лишнее. На кой мне ваши карусели? — ворчал Ржагин. — Готовите к полевым работам?

— Помолчите.

— Что я вам, Гайнан Сайдхужин?

— Тише. Стрелка скачет.

— Не стрелка, бесчувственные. Это мое несчастное сердце галопирует.

— Все, в бассейн, — сказала Нина, отлепляя кружочки и отключая приборы.

Иван, словно совсем без сил, шлепнулся боком в воду. И с удовольствием поплавал, отдыхая от процедур. Девушки сердились, приказывали ему немедленно выйти, иначе он все испортит, а он хулиганничал, покуда не замерз. Они завели его в тесную кабину, развернули лицом к кафельной стене и, сняв с крюков пожарные шланги, взялись расстреливать попеременно то ледяной водой, то кипятком. Иван ойкал, извивался, кричал: караул, режут, а они командовали: левее, правее, согнитесь, присядьте, а потом, когда кончили, отвели, поддерживая под руки, в зал и уложили на мягкий синтетический диван. Долго массировали, ворочая как бревно. Поставили под душ, вытерли насухо и, укутав в тяжелый и длинный махровый халат, проводили из зала в уютную боковую комнату, где на низеньком столике гудел самовар и стояло несколько глубоких кресел. Ивана усадили в одно из них, напоили крепким чаем и предложили сигарету «Джебэл», и, пока он курил, наслаждаясь покоем, девушки упорхнули и скоро вернулись, уже не в бикини, а в прежних нарядных платьях, неся в руках одежду для него. Все было чужое, казенное, но оказалось удивительно впору; в который раз Иван поразился — даже вкусовые его пристрастия угадали: легкие матерчатые туфли без каблуков, простые носочки, белые фирменные трусики, голубые вельветовые брюки, светлая в крапинку рубашка на шнурках. И только прибалтийская кепка с несуразным длинным козырьком — его.

— Есть к нам замечания?

Иван сморщил лоб, погримасничал. И сказал:

— А как же.

— Мы вас слушаем.

— Из бассейна насильно не выпускали. Могло плохо кончиться. Чуть инвалидом не стал.

— Врушка.

— Кроме того, психологическая неувязка. Вы обе не Бабы Яги, и клиенту, когда он безо всего, — мука мученическая.

Они прыснули, и Даша сказала:

— Это не к нам.

— Девушки, — осмелел Иван, почувствовав, что его сейчас уведут, — будьте любезны, намекните, где я, в какой республике?

— В экспериментальном профилактории.

— Шефы есть? Или частная лавочка?

— Это все, что мы могли вам сказать.

— Но милые, раскрасавицы, — Иван понизил голос до шепота, — произошла ошибка. Это не мой уровень.

— Мы знаем, — сказала Нина. — Вы готовы? Даша проводит вас.

— Жаль расставаться.

— А мы еще увидимся.

— Правда?

Когда шли по аллее к дому Акулины, Ржагин поинтересовался:

— Скажите, Даша. Вы ведь скромная честная девушка?

Она засмущалась и промолчала.

— А приударить за вами — не противоречит уставу?

Даша вздохнула:

— Пожалуйста.

— Я не ослышался?

— Нет.

— Если я к вам сейчас нахально целоваться полезу, вы мне и в лоб не дадите?

— Не дам. Мы пришли. Всего доброго. До семи вечера я в оздоровительном пункте, а после семи меня можно найти в домике номер три, справа возле церкви, или на веранде, где у нас танцы.

— Заметано.

Иван полюбовался, как она уходит походкой манекенщицы, и, наступив на ступеньку, позвонил.

— Ну вот. Совсем другое дело, — одобрила Лина, рассматривая Ржагина. — Молодцы, девочки, постарались. Прошу.

Проводила его в кабинет-столовую, усадила за широкий основательный стол под могучим фикусом и ушла, кликнув:

— Зиночка, обслужи, пожалуйста.

И хотя Иван уговаривал себя, что пора перестать удивляться (ведь примут за дремучего провинциала), тем не менее, пока не появилась Зиночка, осторожно покручивался на стуле, разглядывая мебель, зеркала, разные диковинные украшения, светильники и картины на стенах.

Зина принесла на подносе закуски и запотевший графин с водкой.

— Приятного аппетита, — сказала медовым голосом.

Это была румяная сибирская красавица с косой до полу, в платье цвета бордо и кружевном белоснежном переднике, столь плотно облегающем бедра, что походка ее делалась семенящей, мелкой. Оглядев закуски — холодный поросенок с хреном, севрюга прозрачными ломтиками, помидорчики и огурчики малосольные и свежие — Иван смело наполнил до краев рюмку и, крикнув в пустоту: «Девочки, за ваших львят!» — выпил. На часах без пяти минут шесть, и он решил, что будет и обедать и ужинать одновременно. Откуда-то Зина наблюдала за ним, или такое сверхъестественное у нее выработалось чутье, но она появлялась немедленно, как только в ней оказывалась нужда. Ставила что-нибудь новенькое, убирала лишнее и, не расставаясь с улыбкой, ненадолго исчезала. Разговаривал Иван с нею нарочито отрывисто, сухо, играя непривычную и новую для себя роль туза-ревизора — да, можно унести, хорошо, оставьте, еще рюмку, да, неполную, все, спасибо, идите — однако фамильярностей себе не позволял, и этого, похоже, ей было достаточно, чтобы оставаться с клиентом по-прежнему приветливо-ровной.

Закуски сменил восхитительный суп с кочанчиками капусты размером с голубиное яйцо. Пропустил еще стопочку, сгрыз, облизываясь, жирную жареную птицу, фаршированную фруктами, еще пропустил, потом мороженое с земляникой, от персикового компота отказался, предпочтя ароматный, превосходно заваренный кофе.

Поблагодарив Зиночку, выкурил сигарету и, подстегнув самого себя: «Ну что ж. Пора и честь знать», — попробовал приподняться. Его шатнуло — ухватившись за плотный лист фикуса, едва кадку не опрокинул. Зина скинула передник и поспешила на выручку. Появилась и Акулина, советуя не торопиться и расхваливая его аппетит. Иван, хорохорясь, помощи не принял, пьяненько бубнил: «Мы не нищие. Мы и заплатить не прочь, если что», однако ноги его не слушались, заплетались, и Зина, решительно закинув его руку себе на плечо, повела — из кабинета, с крыльца, в другую избу, в опочивальню.

По пути, сжевывая окончания слов, Ржагин пытался говорить девушке комплименты, называя ее то Зиной, то Дашей, то Акулиной-ты-мой-свет, допытывался, сколько задолжал за обед и не набавят ли ему теперь срок — Зиночка не отвечала, она практически несла его, долговязого, на себе.

Добрели.

Девушка прислонила его у широкой кровати и с трудом раздела.

— Куда... головой?

— Как вам нравится, — и, помолчав, растерянно спросила, не понадобится ли ему, пока он будет спать.

Ржагин медленно поднял отяжелевшие веки, выпятил подбородок и заторможенно произнес:

— За фигом?

— Что вы сказали?

Иван покачивался и молчал. Не дождавшись ответа, она вздернула плечиком и, перебросив косу на грудь, ушла.

— И-их, пропадай моя телега, все четыре колеса, — и с размаху, мимо подушек, он плюхнулся ничком на кровать...

Часа через два, пробудившись, он приподнялся, протирая глаза, и сел.

Выпил стакан сока.

— Где я?

Закурил, и на покое, пока никто не тревожит, не тормошит, решил пофантазировать.

Ему мелькнуло вот что. Сразу две версии.

По первой выходило, что сие роскошество слепил и организовал талантливый, сильный, выдающийся пройдоха. Шулер, умница и эстет, с особым нюхом на то, что плохо лежит или валяется без призору, с массой нерастраченных сил, ловкий и осторожный — вор, но благородной помеси, знающий, как мы потенциально неслыханно богаты и как бездумно, варварски расточительны. Умудренный опытом, со сложной биографией, прикрывшись какой-нибудь удобной невзрачной должностью, скажем, начальник железнодорожной станции, решил чем-нибудь этаким, из ряда вон, оправдать свое дотоле бессмысленное существование. И, сколотив левым путем первоначальный капитал (на крупной железнодорожной станции это несложно), приступил к осуществлению дерзкого и грандиозного проекта. На базе никому не нужного, заброшенного, разрушенного монастыря. Заручился согласием двух-трех отчаянных помощников, тоже из бывших, которые подумывали завязать, приблизил, снабдил должностями, выплачивая к зарплате приличную надбавку, и потихоньку начал разворачиваться. Украсив естественный вал по верхам колючей проволокой, обеспечил надежную охрану, и в первый год, наверное, занялся садом. Высадил фруктовые деревья, развел плантации овощей, разбил цветники. И вскоре, пользуясь деньгами и связями, с помощью наемных шоферов, продавщиц и пр., утроил, удесятерил капитал. Рентабельность и расширенное воспроизводство, дисциплина и самодисциплина, строжайшая подотчетность и щедрая плата со спецнадбавкой за молчание — все есть, основа заложена, и он приглашает еще не вымерших умельцев, мастеров по дереву, чтобы выстроить свой Город. Где взять материалы? А на станции, все на станции, чего только мимо не везут. И отчего не взять на доброе дело, когда недостачу принято списывать? Краны, бульдозеры, трактора работают столько, сколько нужно, разве что быстрее и лучше, качественнее, если крановщику или бульдозеристу платишь так, что у него глаза на лоб лезут...

До сих пор все у Ржагина шло вроде бы гладко. А дальше заминка. Тупик.

Положим, построил, покрасил, вылизал, начинил избушки на курьих ножках чудесной мебелью. Положим, провел отопление, газ, воду, все канализировал. А зачем? С какой целью? На кой дьявол одному столько? Сделать, доказать и — хлопнув дверью, уйти? Дичь. Экзистенциалист какой-то. Странный романтик с большой дороги... И — обслуга. Вон ее сколько. Да не простой, а вышколенной по образцам нереальным, книжным. Электрокардиограмму снимет, массаж сделает, бесплатно накормит и спать уложит. Да, девушки всех мер. Но ведь их еще и содержать надо, одевать, стричь, завивать и губки подкрашивать. И наверное же, зарплату платить — не задарма же Даша до семи вечера в оздоровительном пункте... Допустим, натуральное хозяйство, допустим. Мясо, яйца, молочные продукты, фрукты, овощи — все домашнее. Это несложно. А ткани? А новомодные бикини, косыночки, туфельки на щеголихах? Такого и в столице днем с огнем. А сложнейшие электроприборы?.. Непонятно... Неужто чистая идея? Важен процесс? Не цель, а движение к цели? Неужто искусство для искусства?.. И заезжий мальчик, наглотавшийся паровозной гари, понадобился исключительно для развлечения, дабы простым присутствием своим скрасить забубенное, шикарное, однако унылое существование обслуги?.. Чепуха получается... Хозяйство столь мощное, что потихоньку, тайно, вдали от шума городского ему долго не протянуть. Это ж надо как-то обойти местные власти, райком, обком, умаслить БХСС, добиться, чтобы бедное население округи хотя бы из зависти не растрезвонило на весь Союз... Нет, невозможно поверить. Невозможно поверить, что столь могущественный человек, почти на правах самодеятельности создавший такое чудо, живет себе в безвестности и бесславье где-то под Пермью, цел и невредим...