Текст книги "Грум (СИ)"

Автор книги: Владислав Зарукин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Вторая версия — без идеалистической мишуры и блестков. Приземленнее, приемлемее, проще.

Государственный пансионат закрытого типа. Для космонавтов, скажем. Или спортсменов, будущих олимпийцев. Заведение проходит обкатку, его готовят к сдаче, и пока суд да дело, обслуживающий персонал набирается опыта... Правда, колючая проволока. (А впрочем, почему бы и нет?) И жилых домиков наберется от силы пятнадцать-двадцать, и каждый на одного, максимум двух, и возникает естественный вопрос — для тридцати гавриков, прыгунов в высоту или длину, не великовато ли подсобное хозяйство? Четыре кухни, котельная (высмотрел), конюшня, автомобильный парк на десять транспортных единиц, включая два автобуса, коровник, свинарник, птицеферма, поля и парники? Администраторы, кастелянши, повара, садовники, Акулины и Даши, шоферы, солдаты с винтовками, конюхи, пастухи, свинопасы — не многовато ли?.. Ответ: смотря какие аппетиты у отдыхающих, а то и маловато покажется...

Ой, да ну их... Пускай себе... Какое мое поросячье дело?..

Интересно другое. Почему меня все время с кем-то путают? Если я на кого-то похож, то, стало быть... на себя уже нет? Обознатушки-перепрятушки?

К чему бы это?

А, впрочем, себя-то зачем обманывать. Если нет своего лица, то и будут путать — а как же иначе?

Примяв окурок, Ржагин дернул за кисточку свисавшего шнура.

Вошла миловидная горничная.

— Что вам угодно?

— Где я?

— Вопрос не ко мне.

— Я тут сам покумекал. И запутался к дьяволу.

— Проводить вас на ужин?

— Не надо, — подскочил Ржагин. — Умоляю.

— На веранде танцы. Вас там ждут.

— Явка обязательна?

— Желательна.

— Есть!

— Жду вас на крыльце.

Горничная бесшумно вышла.

Ржагин, неторопливо умывшись в ванной, оделся и засмотрелся на себя в зеркало. Что-то Даша с Ниной с ним сделали — розовенький, молоденький, свежий; с похмелья, а прямо купидончик. И легкость, мышечная радость. И мировоззрение переменилось — хотелось любить всех без разбору.

Был десятый час в начале. Солнце давно почило за строгими соснами, а вечер все не уступал ночному напору — стойкий и свежий, в белесых кудрях поздних сумерек, он оберегал слабеющим светом резную беседку с округлой сценой, и девушек-музыкантов, и примыкавшую к беседке ровную зеленую танцплощадку, перебродившую нетерпеливым ожиданием. Тонконогие липы судачили, поигрывая листвой. Повсюду легкомысленный смех, девушки в нарядных вечерних платьях, шампанское в фужерах, бодрые ритмы, и Ржагин, без смущения и раскачки включившийся в веселье, отпрыгав несколько угарных танцев, в восхищении нашептывал: балдеж, единственный кавалер на такую ораву красоток, меняй хоть по пять штук за танец — не обижаются. В короткие минуты, когда музыкантши отдыхали, Иван, торопливо затягиваясь сигаретой, рассказывал им про Москву и про студенческие шкоды, и они, обступив его, слушали, внимая и улыбаясь.

И снова пускались в пляс.

Ночь между тем одолела неуступчивый вечер. Луна, устроившись в гамаке, посматривала с галерки. Зажглись фонари. Снова в паузе обносили шампанским, и Ржагин, разгоряченный и гордый, снова талантливо привирал про столичную жизнь.

— Девки! На озеро, девки!

Озорной клич был разом подхвачен, и они, по-девчачьи повизгивая, резво помчались под уклон к озеру. На ходу сбрасывая платья, с шумом и брызгами прыгали в воду. Ни о каком стеснении не было и речи, и Ржагин с радостью тоже все с себя скинул и, с криком «Ура-а-а!» пролетев мелководье, бултыхнулcя с головой. Вода ласковая, искусственно подогретая. Чистым объятиям озера он всегда предпочитал любые другие. Всюду девичьи лица, бледные тонкие руки, свободно взрезающие податливую шелковистую мякоть воды, звонкие голоса, пересмешки в блестках лунного следа.

На берегу развели костер. Девушки, выкупавшись, сушили волосы. Теперь, остуженные, обходились без шума и криков, сделались ровнее, спокойнее. Никто не спешил одеваться. Несколько резвуний затеяли прыгать через огонь.

Ржагин плавал до насыщения, до усталой услады, и, когда вышел, горничная, которую звали Соня, накинула ему на плечи махровую простыню и попросила разрешение растереть его тело.

Обсохнув, девушки уходили в тень и, надев платья, возвращались.

У Сони, как и ожидал, оказались чудесные руки — она бережно переминала каждую его мышцу, священнодействуя, а он медлил, длил наслаждение, сомкнув веки; поблагодарив, оделся и направился к костру.

Девушки бесшумно расступились, образовав полукруг, и внимательная Соня молча подала Ивану гитару.

Нет, решительно все этой восхитительной ночью подчинялось какой-то могучей доброй воле, естественно и плавно перетекало одно в другое, как родниковый ручей по невысоким уступам. Улыбки, открытость и искренность, красивые юные лица — и куда-то делась, совсем исчезла, отлетев, боязнь показать изъян или недостаток. Никогда бы в иное время Иван не позволил себе играть и петь при таком скоплении, потому что вполне трезво оценивал свой дворовый стиль, но нынче ночью все было необычным и таинственно-новым, и девушки, ожидая, притихли, и он не мог отказать. И с первыми звуками, лишь тронув на пробу струны, он понял, что и петь сейчас станет за него кто-то другой, тот, незнакомый ему, новый молодой человек, которого вызвала здесь к жизни невидимая и всесильная добрая воля. Обыкновенно тонкий писклявый голос его вдруг приобрел бархатистый оттенок, сделался выразителен и глубок, он пел не напрягаясь, чуть расслабленно, с изысканной небрежностью перебирая струны, и чувствовал, насколько свободен, как легок, как все у него получается, и любимые барды и менестрели, песни которых он исполнял почти без пауз, девушек удивляли, трогали, восхищали, они красноречивым молчанием иль общим вздохом встречали серьезную строчку и смешливым звонким разноголосьем какую-нибудь неглупую шутку. В отсветах пламени лица их казались значительнее. По стволам сосен, подступившим совсем близко, егозили, дрожа, шустрые тени.

Иван пел, пока мог играть, пока не онемели пальцы.

Отложив гитару, почувствовал, что такой финал не годится. От него ждали чего-то еще. И тогда подхрипшим голосом он прочел на пробу несколько творений Спиридона Бундеева.

Как и предполагал, нормальные иронические стихи вызвали тихое снисходительное недоумение, тогда как лимерики или четверостишия и восьмистишия о взаимной или несчастной любви из цикла «Любовь ты моя несусветная» принимались бурно, на «ура».

«Когда, шагая по цеху, я примял тебя и вышел в раж — враз разлилась от поцелуя приятная по жилам лажь!»

Или:

«Замучила, город, твоя беговня. Снились деревня, природа — Без меня оскудели кругом зеленя и стада не давали приплода».

Девушки хохотали. И аплодировали.

Вот это было похоже на финал, и на стыке ночи и утра, довольные, подустав от веселья и смеха, не сговариваясь, дружно снялись и не спеша отправились по избушкам.

Прощались трогательно. Девушки, прежде чем уйти, по очереди благодарили, вслух завидуя Соне. Ржагин нежно притрагивался губами к их остывшим, чуть влажным от росы, щечкам. Теперь, при обряде расставания, он особенно ясно увидел, как они изнывают здесь, как, в сущности, одиноки и несчастны, как им безумно мало того, что они имеют, хотя имеют они, кажется, немало — благополучную сытую службу и нарядную жизнь в райском месте.

— Девочки очень довольны, — щебетала Соня, готовя ему постель. — Я не помню, чтобы у нас когда-нибудь было так весело, так хорошо.

— Только не приписывайте мне, Сонечка, лишних заслуг.

— И не думала. Я вам еще нужна?

— Благодарю вас, нет.

Соня просяще, жалобно взглянула на него.

— Что с вами? — не понял Ржагин.

— Извините. Очень хочется что-нибудь для вас сделать.

— Вы все сделали, Сонечка. Отдыхайте.

— Нет, — робко возразила она.

— Осталось уснуть вместо меня.

Соня потупилась:

— С вами.

— Ну вот, — с легким неудовольствием проговорил Ржагин. — Здрасте вам, приехали.

— Вы меня еще помните?

— То есть?

— Ну, какая я. Я плавала неподалеку от вас.

— Конечно, — не задумываясь, солгал Ржагин.

— Нет, вы забыли, я вижу.

Сняла с плеч лямочки и вышла из платья.

Иван поперхнулся, прокашлялся. И нервно закурил, сидя в кровати, подперев спину огромной пуховой подушкой. Курил и смотрел на нее, стоявшую вполоборота к нему, скромную, ждущую, с опущенными ресницами, и не мог не залюбоваться абсолютной, божественной завершенностью линий и форм. Существо совершенно невинное, она не знала еше ни уловок, ни силы соблазна.

— Сонечка, милая, как вы хороши.

— Правда? — вскинула она на него лучащиеся глаза.

— Вы красивы необыкновенно.

— Нет, я вижу. Я вам не нравлюсь.

— Чудо природы, вы непременно хотите что-то для меня сделать?

— Да, — наполненно кивнула она.

— Почитайте мне.

— Почитать? — в крупных вишневых глазах ее надежду теснила печаль.

— У меня скверная привычка читать перед сном.

— Да-да, я поняла. А что?

— Что хотите. У вас обворожительный голос.

— Ладно, — и радостная побежала за книгой.

Вернулась, поставила у кровати стул и, поменяв верхний свет на ночной, присела с книгой.

— Озябнете, Соня. Накиньте что-нибудь.

— Ничего, спасибо, мне хорошо.

— А что вы принесли?

— «Три товарища».

— Великолепно, — сказал Ржагин, устраиваясь ко сну.

— Ой! А вы... — запнулась она. — Быстро уснете?

— Надеюсь.

— Тогда... поцелуйте меня, как девочек. Их вы целовали, а меня нет.

— Не целовал, а чмокал.

— Все равно.

— Вот, ей-богу. Нагнитесь.

Соня придвинулась к нему, прикрыв глаза. «Очарованье», — улыбнулся Иван. Взял в ладони ее лицо и скромно, по-братски, поцеловал в закрытые глаза, в обе щеки, в губы.

— Спокойной ночи. Все. Читайте.

Смущенная, радостная, благодарная, Соня поудобнее устроилась в изножье кровати и раскрыла книгу.

Не успела и страницы перевернуть, как Ржагин безжалостно и грубо захрапел...

Поутру, еще не сбросив впросонках липкую дрему, Иван уткнулся взглядом в пустые бесцветные глаза новой горничной, подметавшей пол.

— Простите. Вы кто?

— А вам какое дело?

— Ну все-таки.

— Нюра.

— Анна, стало быть.

— Ну.

— А где Соня?

— Ее перевели.

— За что?

— За что надо.

— А кто, если не секрет?

— Кому надо.

— Вы удивительно учтивы, Аннушка.

— Чего?

Он обратил внимание, что на стуле висят уже не вчерашние казенные вещи, а его личные, похоже, выстиранные и выглаженные. Чувствуя, что что-то произошло, пока он спал, что ветер неожиданно переменился, Иван, дабы прощупать, какова ситуация, поинтересовался:

— Давайте, Аннушка, сбегаем к озеру? Искупаемся, разомнемся. И будем свеженькие. А? Рванули?

— Нельзя.

— Даже под вашим бдительным оком?

— Вас велено, как проснетесь, к завтраку отвести.

— Стало быть, на откорм.

Нюра, помолчав, с обидой произнесла:

— Вы так мудрено разговариваете, что ни шиша не понять.

— Больше не буду, — сказал Иван, перекатывая смешок в углу рта. — Отвернитесь, пожалуйста.

— Чего?

— Отвернитесь.

— На кой?

— Мне надо встать, одеться.

— А, — сообразила Нюра. — Вставайте, я не помеха.

— Неловко. Я голенький.

— Ловко, ловко. Что я, мужиков никогда не видала?

Иван понял, что вновь под арестом.

Быстро умылся, оделся. И Нюра с угрюмым видом отвела его в тот же кабинет-столовую.

Профилакторий как вымер — ни фигурки, ни платочка не промелькнуло, пока шли.

Акулина встретила суховато, хотя и вполне корректно. Ее нынешняя спокойная вежливость лишь подчеркивала возникшее с ее стороны охлаждение, она откровенно и строго соблюдала дистанцию. И официантка Зина сегодня казалась не в пример сдержанней, какой-то закрытой, замкнутой. Однако, когда он допивал ко фе, а Лина ненадолго отвлеклась по хозяйству, Зина, склонившись к нему, прошептала:

— Забастовочка, Ванечка. Девичий бунт. Хотят, чтоб ты остался. Побыл еще. И вообще. Скучно без парней. А шеф ни в какую. Соньку чуть совсем не уволил, одной Нюрке-дурехе у него вера. И тебя, милый Ванечка, до срока вытурят.

— Не убили бы.

— Не, убить не убьют, а выпихнут точно.

Ржагин незаметно, быстро пожал ей руку и глазами поблагодарил. Зина тихо и грустно добавила:

— Девчата слезы льют.

— Поцелуй их всех за меня.

Она улыбнулась, отходя:

— Ладно.

После завтрака Лина передала его Нюре. И они отправились обратно — к избе, в которой Иван провел ночь.

— Чего-то вы все глядите?

— О чем вы?

— По сторонам, говорю, много глядите.

— Высматриваю, Нюра. Нет ли где лазейки.

— Нельзя.

— Интересно. Куда ж прикажете глаза девать?

— Супротив себя. Как по дорожке идете, так и смотрите.

— Утомительно.

— Ну, и много глядеть у нас тоже не положено.

— Разрешите, я буду ваши стати разглядывать?

— Чего?

— Ну, торс. Ланиты, перси, чресла.

— На кой?

— Для смаку.

Нюра подумала и возмутилась:

— В морду получите.

Введя в избу, закрыла его в комнате на ключ, а сама осталась в сенях, погромыхивая ведрами и ворча: «Какие-то стати напридумал. Сроду не слыхивала... Персики... Я б тебе показала персики. Маханула б тряпкой половой...»

Ржагин развалился в одежде на застеленной кровати. Закурил. И крикнул через дверь:

— Надолго вы меня?

— Сиди знай.

Не читалось, не спалось.

Томился бездельем, неизвестностью, прислушиваясь к возне горничной.

Неожиданно дверь распахнулась, и Нюра вкатила столик на колесах. Иван удивился:

— Решили уморить?

— Кушайте.

— Я только что завтракал.

— То первый, а то второй. Положено.

— Спасибо, Нюрочка, я сыт.

— Задарма же. Чего вы кочевряжитесь?

Она поднесла ему стакан сока. Иван лениво хлебнул.

Голова его тотчас наполнилась вязким сырым туманом, удушливая волна покатила... выше... выше...

Очнулся Ржагин в дороге — от сильной тряски.

Куда-то везли в автомобиле. Судя по звуку мотора, в «козле». Руки связаны, на глазах повязка.

— Эй, — испуганно позвал. — Куда вы меня?

— На свалку, — хихикнул кто-то впереди (мужской голос).

— Помалкивай, — отозвался второй, и Ржагин не понял, с приятелем он так вежливо или с ним.

— Оклемался, — сказал первый. — Самый раз.

— И все-таки, братцы. Куда вы меня везете?

— Тихо! Куда надо!

— Мне обещали свободу!

— Заткнись, тебе говорят! Будешь болтать, долбану вот этим как следует.

— Понятно. С этой минуты я тих и кроток.

Ржагин смолк, и действительно всю дорогу, пока тряслись на ухабах, не сделал больше ни единой попытки заговорить или что-нибудь выяснить.

Охранники переговаривались между собой скупо и редко.

Наконец остановились. Поблизости отчетливо — паровозные пыхи, невнятная суета в отдалении, сдержанные голоса.

Его повели, двое. Уткнули в ступеньки. Ощупкой, с трудом, с их помощью Иван поднялся. Ясно: заталкивают в вагон. Провели по узкому коридору, усадили на сиденье и развязали руки. Цок подковок. И — тишина.

Какое-то время он сидел, как посадили, потирая затекшие руки. Особого страха не испытывал. Поезд лязгнул, дернулся. Поехали, и он зло сдернул повязку с глаз.

Осмотрелся.

Однобокое купе проводников. Один. В кармане рубашки сиротливо торчит билет, рядом у ног рюкзак.

Развернул билет, прочел. Место девятое.

И, подхватив рюкзак, смело отправился по вагону.

В коридоре перекинулся с пассажиром в пижаме.

— В Сибирь, уважаемый?

— Нет. Я раньше сойду.

— Из столицы?

— Вы тоже?

«Стало быть, направление верное. Что ж, уже по-божески. Достали билет и проезд оплатили. Но до какой станции, пока непонятно».

Отыскав свое место, попросил соседа глянуть на билет.

— Понимаете, с рук взял. Кто его знает, вдруг на мошенника нарвался.

— До Свердловска вам?

Иван помялся:

— Ну, да.

— Все правильно.

— Неужто не обманули? И номер поезда, и место? Все в ажуре?

— Не волнуйтесь, у меня такой же, — успокаивая Ржагина, сказал сосед. — Поезд наш, Москва — Новосибирск, вагон одиннадцатый, ну и место, все точно.

— Извините, с детства недоверчивый. Бзик у меня, страшный недостаток, а избавиться никак не могу... Если не трудно, присмотрите за рюкзаком, я перекурю.

Отыскал расписание, висевшее в рамке под стеклом, пробежал названия станций. «Вот те на. Нету!» Отвлек сгорбленную проводницу, подметавшую проход.

— Мамаш, что за станция?

— Где?

— Только что отъехали. Как называется?

— Никак. Случайная остановка.

— А следующая по расписанию Балезино?

— Да. А вам зачем? Вы разве сходите?

— О, нет. Я до Свердловска.

— Идите к себе, гражданин, не мешайте проходу.

Ржагин вернулся в купе и прилип к окну. «Во устроились, а? У них даже своя случайная остановка!»

Вскоре прибыли на станцию Балезино. Иван, как ни высматривал, ничего не увидел — справа товарняк, а слева пассажирский, который в сторону Москвы. Тронулись. Стоящие обок составы остались позади, и сразу, на пустом полотне, Ржагин увидел Вадика. Солдат водил глазами, пересматривал плывущие окна, похоже, заранее зная, что они еще встретятся. И они — встретились. Вадик заулыбался и стволом винтовки шутливо показал, мол, хочешь, вылезай, прокрутим по новой.

По спине у Ржагина порхнула знобкая дрожь. И тут же он осознал, что отпущен, что в безопасности, и, торопливо уперев кукиш в стекло, дробненько хохотнул:

— Вот вам. Все. Ваши не пляшут!

ЗОЛОТОЙ ЧЕЛОВЕК

1

Начальник, командовавший детским домом, — такой же доходяга, как и его подопечные, — выслушав маму Магду, Василия, устало ощупал меня, оглядел и отошел.

— Больно хил.

— Он жилистый, — вступился Василий. — Просто по конституции классический астеник. Любую работу по дому делал.

— Понимаю, знатный работник. Что ж тогда к нам?

Васька и тут нашелся:

— А разве вам работящие парни не нужны?

— Сколько ему?

— Вроде пять, — вздохнула мама Магда. — А там кто его знает.

— Пятилетние у нас на голову выше. И крепче.

Мне этот треп надоел. С голодухи (измучился за дорогу да и тут еще натоптался по коридорам) не выдержал и вспылил:

— Бюрократы! Совсем вы здесь, да? Вам же русским языком говорят: не могут они. Понимаете? Не могут! Вы обязаны проявить гуманность. Слышите? Обязаны! Вам общество поручило ответственное государственное дело. Мало ли откуда берется безотцовщина. Мы, дети, не виноваты, а ваш долг воспитывать всякого, кто в этом нуждается. А вы тут, понимаешь, развели канитель. Распорядитесь, куда мне идти и где моя койка!

— Только без демагогии, малыш, без демагогии, — сказал усталый начальник. — Нам ее и без тебя хватает.

Мама Магда прижала меня к животу — испугалась, что наговорю лишнего.

Начальник повертел в руках «Документ об усыновлении».

— И это все бумаги?

— И ее-то с боем выцарапала.

Тогда начальник еше походил, зачем-то посмотрел на портрет (со стены за нами присматривал) и вроде решился.

— Ладно. Как демагог и начетчик, беру ответственность на себя, — сурово окинул меня с ног до головы. — Ведите в среднюю, к Серафиме Никитичне.

— Благодетель вы наш... — начала было мама Магда.

— Не надо. Идите, устраивайтесь. Надеюсь, он у нас приживется.

2

В длинной палате на сорок коек Василий придирчиво осмотрел мою тумбочку, потрогал пружины, матрац и сказал:

— Условия барские. Позавидуешь.

— Ладно заливать-то, — сказал я.

Мои переговорили с Серафимой Никитичной (ее ребята во дворе облепили) и засобирались в обратный путь.

Я потопал с ними за ворота — проводить.

— Слушай, — сказал, пожимая Василию руку. — Береги ее. А то я вырасту, и тогда вам всем там... несдобровать.

И тут мама Магда, охнув, смяла меня, стиснула и зацеловала.

Я очумел.

Почти как тогда, в младенчестве, когда мне было пряно и душно у нее на груди, когда я млел от ее запаха, терял сознание и проваливался куда-то далеко-далеко, черт знает куда, в какую-то иную галактику, цветную и бесподобную, где мало что напоминало нашу неправдоподобную жизнь.

Ё-мое. Снова-здорово?

Мне казалось, что те зловредные клетки время давно иссушило и выжгло, что я, пусть немного, но все же окреп, и с этой стороны достаточно защищен. А оказалось...

(Да, самое время сознаться.

Здесь жуткий наворот, какой-то страшный фрейдистский комплекс, от которого мне, несмотря на все уловки и ухищрения, несмотря на помощь могучей психоаналитической техники, до конца избавиться, по-видимому, не суждено.

Жуть голубая. За что? Я-то чем виноват?

Еще тогда, когда я целиком пребывал в стихии бессознательного, и уже хотя бы поэтому не мог задумываться о последствиях, маме Магде почему-то дьявольски нравилось целовать меня в округлый, дирижаблеобразный от постоянного недоедания, несчастный мой, голый животик — и особенно в нежную выемку, в самое его лакомое место, в шрамик, в послед родовой связи. А я не знал, куда деться, визжал и хохотал до слез, потому что невозможно щекотно. Пустяк, кажется. Шалость, невинная женская слабость. Но поскольку пуповину все-таки рвали не ей, а лекальщице, и от того, что мне было душно и стыдно, и я страдал, и чувствовал несвободу, впоследствии, начиная прямо с завершения латентного периода, у меня развился сильнейший комплекс неполноценности.

Долго, очень долго, я попросту удирал от девчонок. Я бегал от них столь стремительно, как, наверное, не побежал бы от хулигана, если бы гнался за мной с ножом.

Стоило какой-нибудь Дюймовочке приблизиться ко мне метра на два, или даже издали состроить глазки, как мне тотчас делалось невыносимо душно, щекотно, потно и страшно, я снова ощущал знакомую угрозу, и, сгорая со стыда, спасался бегством.)

— Мамулечка. Спасибо вам. Прощайте.

Она всплакнула. Все прятала доброе виноватое лицо, — да разве скроешь, когда на душе такая печаль.

— Не боись, Ванюха, — Василий подобрал вещи с пыльной дороги. — Мы тебя навещать будем.

Мама Магда тяжко водрузилась на телегу. И все избегала смотреть на меня. И все равно — смотрела.

Я поднялся на носочки, потрепал лошадку за пенную горячую губу, и они поехали.

Я смотрел, как они пылят, удаляясь, и леденел от тоски, одиночества и страха.

 
Не убей меня, мир,
Не убей.
Ну, пожалуйста,
Не убей…
 

3

Первый день с непривычки тянулся долго — весь в опасениях, неуклюжих пристройках, тягостной настороженности.

Серафима Никитична, молоденькая и неглупая, водила меня, как теленка, за руку, и почти не отпускала от себя. Представила остальным сорока.

Поскольку завтрак я пропустил, она отомкнула ключом висячий замок на своем воспитательском шкафчике и одарила меня куском хлеба с солью.

Я безмятежно зажевал. Однако вскоре почувствовал себя как-то неуютно — вроде что-то давит, жмет, хотя ничто на меня не жало и не давило. Вскинул вопросительно глаза на Серафиму Никитичну. А она:

— Ешь, Ванечка, ешь. Они уже позавтракали.

Э, нет, сказал я себе. Не торопись, подумай. Момент ответственный. Формально ты, конечно, зачислен, но настоящего места в коллективе у тебя еще нет. Его придется завоевывать.

Разломил кусок и большую часть протянул девочке — она стояла ко мне ближе других.

— На, подкрепись.

Она не поверила, но взяла. Быстро оглянулась и вгрызлась зубками. Ее дернули сзади за волосы и повалили. Что смогли вырвать, вырвали. Подбирали с пола рваные мякиши и глотали, не жуя. Под шумок и у меня из рук сцапали. Серафима Никитична пыталась их утихомирить, разнять, но у нее ничего не получилось. Эпизод не занял и минуты. Уничтожив все до последней крошки, встряхнулись и успокоились, снова встали как ни в чем не бывало.

С моей стороны было бы легкомысленно не сделать нужных выводов.

Серафима Никитична построила нас парами и повела на прогулку.

Я наблюдал и оценивал.

Девчачья часть группы интересовала меня сейчас постольку поскольку. Главное внимание уделил мужской половине — я рассудил, что к ней мне предстоит примкнуть и что именно она верховодит, задает тон, потому что и многочисленнее и сильнее. Разумеется, понять, что здесь живут по законам, которых я пока не знаю, труда не составило. Сложнее эти законы усвоить и научиться использовать к собственной пользе.

Терпение и выжидание, сказал я себе, вот твои добродетели на первых порах. Смотреть и наматывать на ус. И если уж выскакивать, то никак не раньше, чем просмотришь ситуацию хотя бы на два хода вперед, чтобы после того, как утихнет заваруха, непременно оказаться в стане победителей.

Пока дети бесились на лужайке, Серафима Никитична мешала мне спокойно анализировать — мягенько интересовалась моим прошлым. Я отвечал невпопад, то есть врал недобросовестно, ненадежно.

Когда нас привели в столовую на обед, я понаблюдал и понял, что большинство обид, ссор, драк, длительных непримиримых конфликтов у ребят из-за того, что они постоянно хотят есть. Хотя кормят все-таки сносно, чувство голода не покидает их ни на минуту, и похабная привилегия сильных — съесть не только свое, но и чужое — практически никак и ничем не пресекается. А надыбать лишнее тому, кто сам слаб, — доблесть, едва ли не подвиг. Я понял, что тут за министра — желудок, донельзя растянутый, распухший на лихолетье, сосущий, ненасытно требовательный — он управляет, он, а их незрелые души в плену и не виноваты.

Быстренько прикинул и решил, что мне тут вполне по силам выбиться в люди.

Волю в кулак, подсоберись, сказал я себе, сделай так, чтобы довольствоваться тем, что дают. Радуйся, что кормят. Бесплатно же. Заставь себя не смотреть в тарелку соседа. Не забрасывай в себя пищу бездумно и наперегонки, а смакуй, извлекай духовную энергию и думай о возвышенном и о том недалеком времени, когда потребности наши будут полностью удовлетворены. Я был уверен, я знал, что способность к внутренней работе (она досталась мне, наверно, от Фроси) штука бесценная, если пользоваться ею с умом. И меня и на сей раз не подведет. И решил, будь я не я, если не избавлю себя от низменных побуждений, порождаемых брюхом. Мощные сорняки, ну, те, что забивают культурные злаки — жестокосердие, сила-правда, угнетение и унижение слабых, воровство, всякого рода примитивные и низкие обманы, подножки, дуракам понятные хитрости, бездарное вранье, угрюмую тупость, несправедливость и злую память, — я на свои грядки не допущу. Прополю, вычищу. Чтоб мне лопнуть. И взамен дам вырасти свободному волеизъявлению, незамутненному рассудку, стремлению к истине и к добру, что, по моим расчетам, в итоге, должно духовно меня раскрепостить, а стало быть, и привести к внешне неприметному, но абсолютному лидерству. (У лидера больше степеней свободы, так я тогда думал, а значит, и путь свой он должен пройти естественнее, быстрее и легче.) Какая выгода за такую малость — не сжирать, не забрасывать в прорву утробы, а именно по-человечески есть, наслаждаться каждой крошечкой, каждой ложкой пресных жиденьких щей, каждым ломтиком беспартийной котлеты. (Между прочим, то же самое советуют древние практики, над которыми все еще хихикают надутые цивилизованные ученые мужи, хотя сами страдают от язвы желудка.)

Потом был «мертвый час». Или тихий. Час кипучей, автономной, особенной жизни, до краев заполненный сделками, спорами, устными рассказами, беседами, поучениями, наставлениями и еще всякой важной детской мелочью.

Серафима Никитична торопила, раздевала, усмиряла. И неудержимо зевала — прикрывала длинными тонкими пальцами топырящиеся нецелованные губы. Она садилась на кровать — с прихода в углу, чуть в отдалении от наших спаренных, по двадцать в ряд — и отстегивала застежки на черных туфельках. Потом одним легким неприметным движением вбрасывала согнутые в коленях ноги в чулках на одеяло и укладывалась на бочок, чтобы нас видеть. Ее неизменная серая долгополая юбка вытягивалась по верхнему бедру вгладь, и тело ее минуту-другую сохраняло строгую упругость линий, ту волнообразную округлую мягкость, что свойственна только женскому телу. Затем все это медленно опадало, ломко рушилось. Она засыпала, а будить ее приходил по договоренности дядя Петя — увечный наш сторож и дворник, влюбленный в нее, как в дочь, — когда время «мертвого часа» кончалось. Днем она спала с нами, в одежде, ночью в тесной каморке на трех воспитательниц, и никто из нас, даже самых отчаянных и дотошных, не мог похвастаться, что когда-нибудь видел ее полуодетой или как она раздевается.

Естественно, спать считалось предосудительным. Более того, наказуемым. Как только Серафима Никитична отходила к Морфею, начиналась пальба. Я долго не мог в толк взять, кто с кем воюет и за что. Враждовали группы девочек между собой, мальчиков между собой, группы девочек с группами мальчиков, смешанные со смешанными, тут сам черт голову сломит. Встречались и гордые одиночки, которые вроде как над схваткой. Меня немедленно завербовали ближние, снабдили оружием и указали примерное направление, где находится противник. Стреляли мы плотно скатанными бумажными галками — пулями при помощи тонких резинок (дергали из трусов). Привязал резинку к большому и указательному, и вся недолга. Патроны многократного использования. Вражьи пули подбирали специальные сборщики, в основном из неметких или проштрафившихся чем-нибудь. Бить старались наверняка, экономно, редко, но чтоб уж закатать зеваке как следует. Особенно этим отличались девчонки, во всем остальном такие транжиры. Мне запиндярили в правую лобную долю, а я даже не понял, кто стрелял и откуда. Нырнул под одеяло — больно-то как, зараза; разозлился и из-под подушки взялся палить наобум, куда попало. Но тут меня свои осадили.