Текст книги "Грум (СИ)"

Автор книги: Владислав Зарукин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

ОБОЗНАТУШКИ-ПЕРЕПРЯТУШКИ

1

День надломился и потускнел. В теплом воздухе зависла серая капельная хмарь.

Только что отшелестел скромный летний дождь, наскоро промыв нечистое городское небо, по слабости так и не прибив живучую въедливую пыль. Привокзальные деревья приосанились и задышали торопливо и полно.

Иван улыбался, шагая в толпе по омытой платформе: прекрасно — можно сказать, уезжаем в дождь. Недавно объявили посадку, и пассажиры, нахохлившись, тянулись к вагонам. В подмокших спецовках потные носильщики, зычно выкрикивая, энергично вспарывали толпу, толкая перед собой перегруженные тележки.

Иван шел спокойно, с ленивой грацией — худой, высокий, долгоногий, длинный козырек кепки спущен на глаза — приметчиво оглядывая пассажиров, считая номера вагонов.

Проводница, женщина без возраста, с усталыми поникшими руками, с лицом, уныло приплюснутым (как ее однобокое купе), равнодушно проверяла билеты и, пусто выслушивая («Это Москва — Хабаровск? Четырнадцатый вагон?», «Мы сюда попали? Четырнадцатый? Москва — Хабаровск?»), молча пропускала своих в вагон, а заплутавших жестами, тяжко, словно всякое движение ей трудно, больно или невмочь, отправляла вперед или назад по ходу поезда.

Покуривая, Ржагин ждал наплыва.

Проводницу наконец обступили и сжали, и он пристроился в очередь.

Как и рассчитывал, она машинально отметила: «Один до Буя», и он протиснулся, влез и дальше действовал уже нахрапом. В одном из отсеков колготилась семья, как часто теперь, безмужняя — дедушка, бабушка, мама, сынок — и Ржагин, переключив себя на «шутливо и весело» («Авось сойду под шумок за ихнего члена»), помог им расставить вещи и обустроиться. Ворчал на новеньких, не пускал: «Занято! Не видите, дети малые?», выяснил, что они до Свердловска («А дальше нам пока и не надо»), представился, втерся — на абсолютном доверии и открытости — и, когда поинтересовался, можно ли забросить рюкзак на третью полку, они, спеша отдариться, готовы были уступить ему даже свою законную нижнюю.

Вагон шатнуло, и в мелко истрескавшемся оконном стекле беззвучно поплыл, отставая, убывающий промозглый день, прощальные печальные фигуры, неприглядные привокзальные строения. Все размытое, блеклое.

Духота. Тесно, пот, шум. Пахло прелой резиной, материнским молоком и тем неназываемо едким, чем пахнет обыкновенно неустроенность, голь.

Ржагин, предупредив, отправился перекурить удачное начало — перешагивая через узлы, чемоданы, нахально вытянутые ноги, вежливо, но настойчиво беспокоя пассажиров, запрудивших проход.

Здесь, в наспех прибранном тамбуре, место в тихом дальнем углу оказалось занятым — там стояли, развязно надломившись, устрашающего, гангстерского вида парень и разбитная девица: сплетничали-кокетничали.

Иван едва прижег сигарету, как вагон дернуло на повороте, самого его приплюснуло к дверной решетке, а сигарету обидно смяло и скрючило.

— Хохотало?.. Ты?

Голос девушки. Обернулся.

— Не узнаешь?

Неся улыбку впереди себя, она приближалась, выставив на стороны руки, чтобы не удариться, если снова качнет. Парень, прищурив подслеповатый левый глаз, наблюдая, смекал.

— Ну, же, Ванек?.. Вот гад плешивый. Этт-то, я понимаю, встреча. Дай, сукин сын, расцелую. Можно?

— Оссподи, — натянуто выдавил Ржагин. — Чего-чего, а этого...

Она взвизгнула и с размаху вспрыгнула ему на грудь, руками обвив шею, ножки, как гимнастка, ловко и плотно сплетя у него за спиной.

— Хохотало ты мое, — ликовала, обнимая, целуя. — Ванек, Ванечка, миленький, как я рада.

Осеклась вдруг, остыла. Уперлась гневными кулачками ему в грудь.

— Пусти, грубиян. Чурбан. Пенек беспамятный. Пусти, говорю.

Ржагин послушно ослабил руки, и она, как монетка из кармана, выпала, звякнув каблучками о металлический пол.

— Не узнал, подлец... Эх, рыло ты непромытое. Фокус я. Надька.

— Кто-о-о?

— Ну, присмотрись. Присмотрись, обалдуй сиреневый... Ну? Разуй глаза.

— Надька, говоришь?

— Эх, ты. Это у меня глаз-ватерпас. Сколько лет прошло? Четырнадцать? Тебе сейчас очко?

— По паспорту двадцать.

— Все правильно... Вот такусенькими расстались, а я помню.

— Погодите, девушка. Давайте все-таки разберемся. Спешить нам некуда. Надька? Надька Фокус? Но простите... у Надьки под левой коленкой... родимое пятно.

— Ой, ну, чекист. Куда ж оно денется, интересно. — Она вывернула ножку и прогнулась. — Спасибо, в юбке.

Иван переменился в лице.

— Надюха! — взревел. — Ты?

Бросился на нее — обнял, приподнял, закружил.

— Надька! Не может быть!... Этт-то, я понимаю, встреча.

— Тихо, уймись, еще об стоп-кран шарахнешь... Слышь? Брось, говорю, задушишь... Ну, ты все такой же остолоп. Ну, Хохота‑ло! Брось! Терпеть не могу, когда меня тискают... Мужских лап на себе не выношу... Ставь, Ванечка. Ты меня, пожалуйста, поставь.

— Надюха! Живая!.. Что ты, как ты? Куда едешь? Где твоя крыша? Надька! Фокус! Надо же... Рассказывай скорее. Ты из этого вагона?

— Созрел.

— На-дю-ха!

— Слушай. Что ты развопился? Познакомься лучше, — наманикюренным пальчиком она повелительно выдернула гангстера из угла. — Жека. Или Драндулет. А это Хохотало — мой, наш, детдомовский.

— Иван.

Они обменялись небрежным рукопожатием.

— Пижон, — сказала Надя. — Трясешься в этой душегубке? А мы в соседнем. Как слуги, прозябаем. Двухместное купе. Скукота. Но поболтать с другом детства там все-таки удобнее.

— В какие степи? — Иван подпал под ее обаяние и, как обыкновенно в таких случаях, какое-то время говорил на ее языке.

— Понятия не имею... Ночь прокантуемся, там. посмотрим. А ты?

— Странствую. Свободу ищу.

— Не дохлый еще. Ну что — почапали к нам?

Ржагин мгновение колебался — вещи, рюкзак, не пронзить ли еще дважды свой стыдобу-вагон, не предупредить ли милых соседей об отлучке?

— А, ладно. Айда. Веди, подруга наших дней суровых.

— Ты, я вижу, все такой же болтун.

— Нет, Надежда. Нынешний проказник хуже прошлогоднего.

В двухместном купе пахло прачечной, было прохладно, чисто и значительно тише. Хотелось прилечь и негромко разговаривать. Пока Ржагин вживался в новый этот, округлый стерильный уют, Надежда, по-хозяйски забравшись с ногами на лавку и влюбленно разглядывая его, млела, купаясь в воспоминаниях. Жека, ничего не объяснив, протопал мимо. Иван щупал все подряд, ворковал, восхищался, но и примечал, что с ней, — он видел, чувствовал, что сейчас она не здесь, далеко, в их мреющем прошлом, которое без остатка занял детский дом и те, наполненные бедой, сумасшедше-веселые дни, проведенные вместе.

Предупредительно постучавшись, вошел вышколенный официант. Поднос, укрытый бахромчатой бежевой салфеткой, на руке его не боялся ни кренов, ни качки — как прибитый. Следом за ним замаячил в дверях Драндулет.

— Добрый день, молодые люди. Прошу, — сказал официант, поставив поднос. — Приятного аппетита, — и, откланиваясь, пятясь, безошибочно вышагнул в дверной проем.

— Оп-па! — Надежда, как факир, сдернула салфетку. — А? То-то, знай наших. Падай, Ванек. Отпразднуем нашу встречу.

— Да, — скуксился Ржагин. — Бедновато.

На подносе высилась бутылка экспортной водки. В вазочках, щедро, горкой, черная и красная икра. Свежие помидоры, огурцы, брикет масла в блюдце. Пышущая жаром молодая картошка в сметане. Рюмки, вилки, ножи.

Жека, войдя и задвинув дверь, присел в отдалении. Надежда красиво все расставила на столе. Наполнив рюмки, Ржагин сказал:

— Так, огольцы. За что вмажем?

И уставился на Драндулета, провоцируя, проверяя, не нем ли, есть ли у него хоть какой-нибудь голос.

— Не лезь, — сказала Надежда, защищая попутчика. — Он разговаривает только в суде. Да и там бы промолчал, если бы за молчание срезали сроки.

— Понятно. Тогда за встречу.

— Ага. Со свиданьицем.

Надежда чуть пригубила. Жека опрокинул махом; не приподнимаясь, жикнув по сиденью, подъехал к столу, начерпал красной икры, перевалил на хлеб с маслом и в два прикуса уничтожил.

— Сегодня не работаем, — новым голосом, деловито и сухо, сказала Надежда, обращаясь к нему. — Поищи себе люлю. Киров в час дня? Вот и прикинь.

Кивнув, Драндулет послушно, безропотно вышел, тщательно задвинув за собой дверь.

Заметив удивление и интерес на лице Ржагина, Надежда сказала:

— Не напрягайся. Лопнешь. Лучше расскажи о себе.

— Еще по одной?

— Капни.

Они выпили. Ржагин, жуя, рассказывал. Вкратце — все эти годы, выделяя то, что ему казалось выгодным ей рассказать.

— Хило. Но ничего, остальное дорисую сама.

— Теперь твоя очередь. Я погибаю от любопытства.

— Плесни.

Они закурили.

— Ты же знаешь, мы на судьбу не в обиде... Как до четырнадцати шлялась — уволь. Несерьезно. Школа, двойки, чумовые приемные родители, колония для малолеток. Потом взялась за ум. Нашлись добрые люди, подсказали. К родителям не вернулась, вежливенько расплевалась, и им не очень обидно, и мне — удобно. Решила — все, одна я, сама себе все чудненько устрою. Если чего-то сто́ю, не пропаду, выбьюсь. И подалась по той дороге, которую нарисовала. Разозлилась, и — восемь классов, отдай, не греши. Ткнулась в техникум, прошла. И почапала по общественной линии. Наездилась, накаталась. Речи толкала. Повидала, кто как живет. И вдруг сникла. Поняла — не мое. Да и вкалывать — бррр, даже там, где работка не бей лежачего. Еще раз присмотрелась к себе, взвесила. Мне в колонии одна говорила, ну, девка, у тебя глаз насквозь. Клад, не будешь дурой, капитальчик себе собьешь. Я тогда не поняла. Про капитал. После дошло. Втюрилась, глупая, а он — вожак, высоко летать намастырился. И жена ему полагается другая, не такая нравная, без прошлого чтоб, ну, покорная, такая, в общем, дохлая мышь. От гусь! Ты ж понимаешь — чтоб меня обштопали и вышвырнули, как пустую пачку от сигарет. Не на ту напал, фрайер. Прикинулась рохлей, такой знаешь, жертвенницей — любовь до гроба, хоть он и подлец. А он и невесту себе подыскал, рыбку золотую, чтоб не стыдно с ней за границу учапать. Что ты, дипломат. И тут попали вместе на какое-то совещание. Он к тому времени мышку свою за собой таскал. Представлял, показывал, чтоб начальство привыкло. Ну, отбарабанили, и вот банкет. Вся местная власть при галстуках и женах. Подвыпили, поласкали друг дружку тостами, наелись. Танцы. Я своему глазками — морг, морг. Вижу, клюнул. Невесте быстренько что-то наврал, подползает. Обнялись, танцуем, а я бедрышком коснусь невзначай, что-нибудь жаркое, смелое пошепчу. Чую, на взводе. И не так осторожен. Про мышку и думать забыл. Я дальше: «Проститься с тобой хочу. Навсегда, — строю глазки. — Люблю тебя. Еще сильнее, чем раньше, и буду любить всю жизнь. Уходи, будь счастлив с ней, бог тебе судья. Проститься хочу. Запомнить тебя. Всего. В последний раз. Любимый». Озирается, гад. «Где?» — «Я знаю местечко. Пойдем». И повела его в боковуху, у меня ключ был, достала. Там диван, и еще одна дверь, прямо на сцену. Радуется, прохвост. На диван поглядывает. За стеной оркестр наяривает, бодрит. Дверь, через которую вошли, я закрыла, вторую подергала, вроде проверили, и потихоньку ключиком чик, «Умница, — лопочет, — как ты все славно придумала». И лезет чмокаться. «Милый, у нас мало времени, — говорю. — Ляжем». — «Ляжем», — говорит и трясущимися руками штаны сдирает. А меня тут в смех. Ну, не могу, разбирает. «Ты что? — побелел. — Спятила?» — «Догони, — говорю. — Поймай». Он за мной, я от него. Поймал, дышит, уговаривает. «Сейчас, — говорю, — милый, сейчас, дорогой», — а сама отступаю, крадусь. Собралась с силами, дверь ногой шибанула да и выволокла его на всеобщее обозрение. Вот номер был. Мне что, я одета. Первыми музыканты сбились — смех разобрал, и давай, кто в лес, кто по дрова. Потом те, что танцевали, и те, что спьяну все еще за столом пухли. А он стоит, жмется, галстуком срам прикрывает.

— И он тебя не пришиб?

— Где ему. Слизняк. Я своим, уличным, пошептала. Подловили, предупредили. Затих, как нет его. Потом и я умотала.

— А дальше?

— Дальше я поумнела.

— И стала?..

— Актрисой.

— Брось.

— Народной... Про наводчиц слыхал?

— Откуда?

— Малограмотный. Мой театр — улица, город, село. Пароходы, театры и поезда. Девушка я соблазнительная, дурней с кошельками навалом, а Драндулет на атасе, блюдет мою честь... Дошло?

— Вроде... Но ты говорила — техникум?

— И что? Кому мешает образование?

— А это... как его... трудовой стаж?

— Обойдусь.

— Посадят.

— Если плохая актриса — запросто.

— А ты хорошая?

— Я же тебе говорю — народная.

— За тунеядство прижмут.

— Не-а. Я и тут чиста. Имею полное право.

— Не понял.

— Фонарева помнишь? Ну, Бундеева?

— Саню? Мы ж друзья. Переписываемся. Я кучу его стихов знаю.

— Вот-вот, стихи. Вспомнила про него, списались, потом сама к нему в Ленинград ездила. Ну, и договорились.

— Слушай, не заставляй клещами из тебя тянуть. Выкладывай.

— Не ловишь?

— Где мне.

— О подарке договорились. Стихи — в подарок.

— Его же заклинило? Он же идиотические пишет?

— Перестроился ради такого случая. Упросила — в порядке тренажа, сказал. Обыкновенные, которые печатают сейчас, ну, возвышенные и все прочее... Только молчок. Вань, никому, ладно?

— И мне, хорек, ни полслова. Ну, Бундеев.

— Кремень мужик.

— И что же — вышло?

— Шик-блеск. Как по маслу. Через пару месяцев прислал. Надыбала сопроводиловку — и в издательство. И вышла — под моей фамилией. Примерно месяцев через семь.

— Неглупо.

— Так-то, мой милый.

Между тем стемнело — за разговором они и не приметили как. Под перестук колес, отбивавший игривый вальсок, проплывала теперь за окном томная душная ночь. В чернильной мгле мелькали по-ночному освещенные полустанки, центры милой провинции... Вот так Спиридоша, думал Ржагин, удивил. Ни намека, ни шороха, ни звука... И Надька хороша... Странная парочка, между нами говоря. Интересно, как этот убийца, Жека, Драндулет этот... как он относится к ее рисковому промыслу? Лично сам — как? Ведь все при ней, влюбиться в такую угрюмцу-уроду ничего же не стоит. Неужто совсем не ревнует? Хотя бы как-нибудь тихо, в тряпочку?

И вслух спросил:

— А Драндулет? Не ревнует?

— Когда работаем?

— И до. И после.

— Он трехнутый. Монах. Скопец.

— Еще не легче.

— Что ты, иначе я бы не смогла. Осуждаешь?

— Кого?

— Меня, конечно. За новые фокусы?

— Боже упаси.

— Вижу. Кривишься... Да, гадко. Мерзкие, липкие, похотливые. Хари. О, я знаю, сколько дряни в мужиках... А ну их к бесу в рай!Давай-ка лучше, Ванечка, постелим и баиньки, а?

— Ложись. Я пойду к себе.

— Не дури.

— А Жека?

— Он исчез до утра.

— Вещички там мои, — неуверенно увиливал Ржагин.

— Стели, я пойду умоюсь.

Откопала казенное полотенце и вышла.

Иван, приготовив две постели, прогулялся в свой вагон.

Спали тут страшно. Как попало, внавалку. Сон застиг и одолел — фигуры сидячие, скрюченные, полулежащие. Валетом, по двое, по трое. Головы у сидящих мякло свешены наниз. Храп, посвист, сап. Выпавшие из-под заколки волосы какой-то тучной женщины свисали прямо в проход, и их безжалостно обтрепывали обшлагами брюк одинокие бродяги пассажиры.

Слава богу, старичок в его отсеке, изнывая, пережидал ночь. Предупредил — и скорей обратно.

По пути умылся.

Надежда, укрытая простыней, лежала и курила. Приспустив окно, Иван запер купе на ключ, разделся и, тоже закурив, лег.

— Можно к тебе?

— Валяй.

Она сбросила простыню и поднырнула к Ивану. Голенькая. Устроившись поудобнее у него на плече, сказала:

— Только не приставай, ладно?

— Хорошенькое дело.

— Терпеть не могу, когда меня тискают.

— Ты уже говорила.

— Вообще-то... могу и переспать с тобой, если хочешь.

— По доброте душевной?

— Не совсем. В детстве я была в тебя влюблена. У памяти хороший вкус, как говорят французы... Детский дом... Случайная встреча... Есть повод отпраздновать.

— Странная арифметика.

— Женская, Ваня, женская... Или... но я другому отдана и буду век ему верна?

— Умница. Именно.

Помолчали.

— Но по-настоящему я сплю с мужчинами очень редко.

— Надеюсь, не чаще, чем я с женщинами.

Взбулькнув смешком, она ткнулась губами ему в руку.

— Ты выдержишь, если я буду спать рядом? Или смыться?

— Попробую.

Они погасили сигареты.

— Тебе удобно?

Он хмыкнул.

— Хорошо, правда?.. Вот бы всегда так... Нет, ты гений.

— Муж и жена, которые обрыдли друг другу.

Она чмокнула Ивана в щеку:

— Дурачок.

И счастливо стихла у него на груди...

— Товарищи! Прошу приготовить билеты!

Вкрался испуг. Крик взре́зал редеющие завесы сна. Иван засуетился, одеваясь в спешке.

Пусто в купе, прибрано. Один. На столике рюмка водки, бутерброд с икрой на подтаявшем масле, холодный кофе.

Под рюмкой записка:

«Хохотало!

Спасибо, дорогой, век не забуду.

Нас не ищи, сгинули. Купе до часу твое, потом уматывай. Заплачено. Удачных тебе скитаний.

Надя.

А может, мы с тобой все-таки дундуки?

Целую, пока».

Иван хлопнул водочки за ее здоровье. Зажевал, давясь. Жадно кофе в себя опрокинул.

Повеселел, расхрабрился, вслух подбодрил себя:

— Вяжите.

Дверку сейчас и отодвинули. И суровый пожилой мужчина в форме железнодорожника, не переступая порога, вежливо сказал:

— Добрый день, молодой человек. Позвольте ваш билет.

— Здрасьте. А я гость. Вот, завтракал.

— Но билет у вас есть?

— Там.

— Минутку. Федя! — позвал контролер, отступив в коридор. — Иди-ка займись,

Теперь проем занял Федя, напарник, мужчина корявый, кряжистый; судя по тому, как при виде Ивана устрашающе заблестели его колючие глаза, он был не из очень сговорчивых.

— Чужак, — пояснил пожилой. — Выясни.

И прошел к соседям.

Федя жестко спросил:

— Откуда?

— От верблюда.

— В общем вагоне?

— Да.

— Шлепай.

Иван, стряхнув с себя крошки, повиновался.

В межвагонье, под лязг сцепок и подвыв сквозняка, Федя вдруг ухватил Ржагина сзади за ворот и грубо встряхнул.

— Сдурели, дядя? Вы что?

Многозначительная ухмылка корежила могучие Федины скулы — будто знал он про Ивана много больше, чем он про себя сам. Не говоря ни слова, Федя ухватил Ржагина за ворот рубашки, вытряс как пыльную тряпку и, отпустив, залюбовался.

Иван долго чихал, кашлял, отфыркивался, как бычок, мотая склоненной головой. Все еще не понимая, что происходит, выдавил:

— Товарищ Федя. Одно из четырех: или вы обознались, или вы клинический ненормальный.

И тотчас получил кулаком в живот. Скрючился и сквозь боль и стон услышал сверху здоровый веселый смех.

— Ваши не пляшут!

Не мешкая, Федя развернул Ивана и с наслаждением, как переставший играть футболист, соскучившийся по мячу, сзади пнул с размаху ногой — Ивана швырнуло, он вовремя выставил руки, иначе дверь в тамбур вышиб бы лбом.

Иван стих. Приподнимаясь, обминая ушибленные кисти рук, насторожился — понял, что шуток его оценить некому. Не до жиру.

И прошмыгнул в вагон.

Здесь по-прежнему битком. По-прежнему душно. Идти самостоятельно Федя не позволил — подсек сзади за ноги, Ржагин грохнулся об пол и распластался в проеме. Федя вздернул его за многострадальный ворот и вновь смачно пнул коленом — кувыркаясь, Иван пролетел чуть не до своего отсека.

Обеспокоенные пассажиры разволновались — безобразие, что происходит, никакого покою от них нет.

— Граждане, не волнуйтесь! — хрипло и громко объявил Федя. — Пойман опасный преступник!

Иван, побитый, а не выдержал, огрызнулся:

— Что вы мелете?

— Умолкни, мразь! — рявкнул Федя. — Прибью!

Вокруг зашептали: «Убивец. Поймали-таки. Намедни, слыхала, вдову с поезда скинули. Он это, он». — «Тот другой был, в карты с нами дулся, черт, тот со шрамом и грудь волосатая. А этот рецидивист». — «Бандит, небось ресторан обчистил, я туда ткнулся, а там шаром покати, он и обчистил». — «А неделю назад у нас девушку ссильничали. Студентку. Хоро-о-ошенька-ая». — «Насмерть?» — «Да не, живая осталась». — «Ох, жива, это еще слава богу, а вот у нас...»

Ржагин чувствовал, что все безнадежно, ситуация проигрышная — бить себя в грудь и доказывать глупо и бесперспективно; человеку в форме доверяют не в пример охотнее. Даже семейка, с которой, кажется, сдружился, поглядывала на него сейчас настороженно, хмуро.

Примчалась на шум проводница.

— Что? Кого поймал? У меня?

— Болтает, что едет у тебя, а сам в чужом вагоне шарил.

— Да не шарил я. Завтракал!

— Документы! И билет! Живо!

Иван лениво слазил за рюкзаком; поставив у ног на попа, дернул за шнурок, растянул горловину и зарылся внутрь руками.

— Чего копаешься? Живее, сказано тебе!

— У меня по вашей милости, — не оборачиваясь, буркнул Ржагин, — грудь саднит. Спина гудит и башка не варит.

Нащупал, вынул документы — паспорт, студенческий билет. И как бы невзначай выронил вчетверо сложенную бумажку, письмо. Проводница проворно нагнулась, цапнула с пола и протянула Ивану, возвращая. А он, отвернувшись, снова в рюкзак полез, сердито нашептывая:

— Билет. Куда я его мог сунуть? Растяпа.

Федя дернул письмо из рук проводницы, развернул, однако сам читать не стал, вернул ей и приказал:

— Чего там? Зачти.

Она окунулась, прочла жадно — и лицо ей выгладил испуг. Поманила Федю:

— Пригнись.

И часто-часто зашептала.

— Иди ты, — не поверил Федя. Письмо взял опасливо, словно ему горячило, сам прочел.

— Корреспондент?

— Совершенно верно. — Ржагин немедленно перешел в контратаку. — Вот паспорт, сверьте. Направляюсь в Сибирь по заданию редакции. «Просим все общественные организации, а также частных лиц оказывать посильную помощь и поддержку». Так?

Федя качнул головой, ошарашенно глядя на Ржагина.

— А билет в рюкзаке, не могу найти. Но проводница может подтвердить, что садился я нормально, с билетом. И товарищи вот, соседи, они до Свердловска, тоже, надеюсь, не откажутся подтвердить (станцию Буй миновали давно, еще ночью).

— Хороший парень, — подтвердил старичок, обрадовавшись, что Ржагин не бандит, а корреспондент. — Вежливый. Он нас совсем не беспокоил.

— Да, я помню, — неуверенно произнесла проводница. — Он в Москве садился.

Федя стоял, дико напыжившись, бледно-бурый. Сложное чувство вины, досады и страха обезображивало его прямо на глазах. Его как-то странно пучило, раздувало — казалось, щелкни его, и он ответит густым гулким звоном.

Ржагин сообразил, что торопить события не следует. Исподволь наблюдая за Федей, он просто ждал, когда завершится в нем внутренняя перестройка.

Наконец, решив, что Федя дозрел, что уже можно, Иван солидно поинтересовался:

— Продолжим?

Федю закоротило. Он долго молчал, безумно ворочая выпученными глазами.

— Кажется — тяжко выдохнул, — ...ошибка... Пройдемте к старшему.

— С вещами?

— А?

— Мы вернемся или нет?

— Ну, возьмите. Может, мы вас переселим.

— Послушайте, Федя, — дожимал Ржагин. — Прежде чем мы уйдем, я настаиваю, чтобы вы громко и внятно признались перед пассажирами, что допустили ошибку.

— Есть, — Федя выпятил грудь и заорал: — Граждане! Промашка вышла! Паренек не преступник, а это... наоборот! Корреспондент из Москвы!

(О, если бы Федя знал... В институтской многотиражке у Ивана был «свояк», и в комитете комсомола тоже; перед отъездом он их свел, упросил, и вместе они составили письмо на фирменном бланке.)

— Чудненько, — кивнул Ржагин. — Я готов. Потопали.

Они отправились в обратный путь.

Иван шел самоуверенно, впереди, Федя понуро, но не отставая. В спину их подталкивали ворчливые голоса: «Хе, насильника отловили. А он, вишь, писатель». — «Вот и верь им после этого». — «А еще форму напялил». — «Дрался, гад такой. Как он его по морде, по морде, писателя-то, вспомни». — «Гнать таких надо. Не разберутся как следует, и сразу рукам волю, паразиты». — «Точно. Им бы лишь невинному в харю закатать. Избаловались...»

Ржагин наслаждался, слушая разумные речи. «Как стихийно справедлив народ!»

В тамбуре Федя неожиданно дернул Ивана за рукав.

— Парнек, — взмолился. — Дети малые. Ну, побей, а? Побей, облегчись. Виноват я. Христом-богом молю.

— Перестаньте.

— Облегчись, а?

Ржагин смотрел на него, раздумывая, как поступить. Отпустить с миром? Промолчать? Благородно простить?.. Нет, решил, прощение у таких в памяти не задерживается. Если после тридцати все еще хам, — это, пожалуй, неистребимо... Что ж, пусть самостийно, но принцип неотвратимости наказания надо блюсти.

И он с размаху, что было сил, въехал Феде по скуле.

Всплеснув руками, Федя крупно качнулся, но не упал. И моментально подставился снова.

— Еще, — запросил, — еще.

У Ржагина разнылись с непривычки костяшки пальцев.

— Вам мало?

— Побей. Еще.

— Тогда... Прошу согнуться.

— Как?

— Отвернитесь. Мне видеть вас неприятно.

— Понял.

Федя проворно развернулся, и Ржагин сзади ему ногой наподдал.

— Теперь мы квиты.

— Еще, а? Хошь? Только не выдавай. Ну? Лупцани.

— Хорошенького понемножку.

— Я ж понимаю. Обознался...

— Учтите, Федя, — строго перебил Иван. — Если услышу от кого-нибудь, что вы избиваете пассажиров, договор наш считайте недействительным. Я раздавлю вас через прессу!

— Ни в коем разе, что вы, скорей руку откушу.

— Ведите к старшему.

— Слушаюсь.

За окном промелькнули неказистые постройки. Поезд сбавлял ход.

— Станция? — спросил Ржагин. — Я с вами потерял счет времени. Где мы находимся?

— Да Зуевка.

— Город? Поселок? Есть здесь что-нибудь интересное для пишущего?

Надежда на избавление вспыхнула в глазах Феди. Помявшись, решил рискнуть. И прилгнул.

— Есть. Стройка есть. На ней люди хорошие.

— А недостатки?

— Ну, товарищ корреспондент, где их нет?

Кашлянув сцепками, поезд встал.

— А вы не обманываете меня, Федя?

— Что вы, как можно.

— Тогда я, пожалуй, сойду. Соскучился по работе. Откройте мне, если это вас не затруднит.

На радостях Феде изменила профессиональная сноровка — некоторое время он бестолково тыкался ключом мимо замочной скважины. Наконец совладал. Выдрал неподатливую пыльную дверь.

— До скорого, приятель. Помните наш уговор.

Федя по-блатному чиркнул ногтем о передний зуб:

— Гадом быть.

— Чудненько.

И Ржагин весело спрыгнул с высоких ступенек.

2

Станция Зуевка выглядела уныло и как-то неприбранно. Серо, дымно. С десяток железнодорожных путей. Застойно скучающие товарные составы. Безлюдно — редко где мелькнет одинокая человеческая фигурка. Пусто-печальное, бедное и крохотное здание вокзала с изнывающей, бездельной буфетчицей, пытавшейся сделать план кильками и прошлогодним сыром.

Информация, которую Ржагин получил, расспросив вязавшую детскую шапочку беременную кассиршу, ничего отрадного не сулила. Поезда в нужном ему направлении ожидаются только вечером, ночью и утром следующего дня. Билетов, разумеется, нет. Да если бы и были, он бы не взял. Как оказалось, доехать зайцем до Байкала пара пустяков, во всяком случае, вовсе не доблесть, и как цель отпадает; и суток не прошло, а уж четверть пути отмахал — торопиться тоже надо знать где.

Удобно устроившись в зачахшей и изрядно истоптанной пристанционной куртине, Ржагин написал домашним письмо:

«Можно сказать, курорт.

Экспортная водка, икра. Сплин. И скорость.

Атакован молоденькой куртизанкой, звать Тамаркой. Поверь, Ин, стоило немалых усилий сохранить тебе верность.

Чуть не убили.

Но все хорошо.

Не взыщите, писать буду нерегулярно и кое-как.

Несчастье ваше».

Запечатав письмо, расслабился, глядя в барашково-голубое небо. Спокойно. Одиноко. Чу́дно.

Неожиданно брызнул дождик и тотчас перестал. Странно: тишь, бодрое солнце, смирные облачка, голубень — откуда сырости взяться? Приподнялся из цветов и все понял — дворник из шланга поливает.

— Минутку, товарищ, — всполошился Иван, подбирая рюкзак. — Зачем? Я и так каланча пожарная.

— Ух, едренть. Напугал.

— Я нечаянно.

Поспешно нацепил рюкзак на плечо и отошел от греха. Просунул письмо в увертливую щель подвешенного на столбе ящика, осмотрелся и решительно зашагал, перерезая пути, к паровозу, который, медленно пятясь, сближался с длиннющим товарняком. Чумазый машинист, высунувшись в свое окошко по пояс, наблюдал и за Ржагиным, и за тем, как идет сближение, сцепка. Стараясь перекричать пыхи пара, свистки и лязг, Иван, шагая вровень с движущимся паровозом, долго упрашивал машиниста взять его с собой. Жестами объяснял, что согласен помочь, потрудиться, уголек в топку, например, пошвырять. На загоревшем и прокопченном лице машиниста какое-то время ничего не отражалось, и Ржагин, оборавшись, пал духом. И тут машинист что-то там в кабинке переключил и неожиданно очень спокойно спросил:

— Чего егозишь?

— А?

— Далеко тебе?

Ржагин, не сразу сообразив, показал рукой в сторону, куда смотрел нос паровоза.

— Куда надо-то?

— Туда. Куда-нибудь.

— На край света, что ли?

— Вроде того.