Текст книги "Эпизоды одной давней войны"

Автор книги: Владимир Яницкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Века Византия смотрела на Рим, как младшая сестра на старшего брата, века училась у него, подражала ему, слушалась его. Но вот старший брат дорвался до удовольствий, продулся, попал в тюрьму за долги, оттолкнул от себя девушку порочностью своего поведения, перестал служить примером, но кому теперь, как не ей, протянуть ему руку, помочь выпутаться, наставить на истинный путь... поедет сенатор Александр. Он не самый лучший вариант в принципе, но лучший вариант для первого раза, для выяснений, для разведки, для сближения. Потом, когда отношения упростятся, можно будет подумать как следует и послать кого-нибудь другого. Александр хорош именно как человек осведомленный в мелочах римской жизни, но плох своими личными качествами дипломата. Сумеет узнать многое, один раз взглянув, но не сумеет умаслить, обаять, вызвать интерес к себе, к представительству. Юстиниан даст ему деловое письмо, написанное резковато, даже зло, но ничего: правительница проглотит. В резком тоне есть свой резон, и именно возможность намекнуть ей на ее вину, ответственность ее перед народом, народами за необдуманный шаг отдельных подданных.

Но политике нужна церковная облатка. Император далек от кощунства. Видит бог, сколько сил и времени отдает он вопросам церковного строительства, выяснению основных положений великого учения, выработке догматов и руководств.

Последнее время его особенно занимает пункт о благодати, никак не может расшифровать темное место. Спасение, достигнутое равно благодати, или же благодать есть только возможность воздействовать на бога при посредстве церкви и клира и тогда кроме благодати для спасения нужна помощь Христа, ангелов и святых. Так вот не является ли помощь Христа, ангелов и святых продуктом деятельности упомянутой церкви и клира? А если являются, ведь вызваны они именно ею, сама по себе помощь Христа, ангелов и святых входит в благодать, чего уже быть не должно – и тут явное противоречие или логическая ошибка.

Сколько они ни обсуждали с Гипатием, епископом Эфесским, данный вопрос, до истины не доходили, в слепых поисках ее договаривались почти до ереси и начинали бояться за собственные души. Послушал бы их кто тогда! Император со своим ближайшим церковным сановником, крупным ученым по вопросам веры, доходит до точки и выдвигает идеи, за которые обычно смертные, их подданные, преследуются по закону. Там, где одному, о силу высокого положения, разрешается богохульничать, другому позволяется лишь слепо верить.

И таких неразрешимых проблем, как учение о благодати, у них набирается предостаточное количество. Самим не справиться, нужна настоящая, заинтересованная помощь, и они могут найти ее только на Западе. На время оставляют о сторону противоречия, несогласия, разные убеждения, они, Византия, за плодотворное, конструктивное сотрудничество двух церковных систем в области науки и догматики, которое возможно между ними,– они докажут.

Пусть архиепископ римский считает себя первым (самозванец!) и называется pappas (греч.) – отец, наставник, а они считают, как переместившийся центр империи, с неменьшим основанием первыми себя – пусть каждый остается на своих позициях, но публичный спор о них принесет в жертву пониманию, сотрудничеству и добрососедским отношениям.

Итак, с церковной миссией к архиепископу римскому (пусть называют его папой ради такого случая) едут Гипатий, епископ Эфесский, и Деметрий из Филипп в Македонии, достойные, знающие мужи. Должен вскользь затронуться и вопрос об агонистиках и донатистах, но никакая полемика по нему не затевается. Императора просто интересует отношение к инакомыслящим на Западе и то, как с ними справляются в условиях многоверования. Все ли инаковерующие (он имеет в виду не-христиан) относятся к инакомыслящим, или применение термина возможно лишь в рамках какой-то одной веры (по преимуществу христианской), к людям, принадлежащим этой вере, но несогласным с ее постулатами. Пусть выяснят. Если для них это злободневно, они в дальнейшем попробуют выработать согласованную программу.

Теологи слушают Юстиниана, его тихую изысканную волевую речь. Он вызвал их в свой кабинет для сообщения и напутствия. Ходит по комнате, по ковру маленькими неслышными шагами, по диагонали мимо стоящих, вещает плавно, равномерно, изредка надавливая в самых неожиданных местах энергией, укалывая злостью,– говорить умеет. С ними поедет сенатор Александр, перед ним ставится особая цель, но они посвятят его по возможности в круг своих интересов, представят его как своего с тем, чтобы он формально наравне с ними мог принять участие в переговорах, и оберегут, не сковывая его свободы, от чрезмерного внимания посторонних лиц.

Все-таки Рим, как ни била его последнее столетие историческая судьба, жирнее Византии: говорят о себе накопленные за полтысячи лет несметные сокровища.

Византии надо – с прискорбием отмечают послы – несколько десятков лет самого бурного развития, при условии полной депрессии Рима, чтоб догнать Рим. Маловероятно; они не доживут.

Толщина подкожного жира Запада задевает неустроенного восточного человека, заставляет его в который раз браться за свое благополучие, к которому он не притронулся бы, не имей перед собой западных эталонов.

Рабы задирают нос только на том основании, что они принадлежат империи, которая когда-то была великой, можно представить, как чувствует здесь себя свободный, в то время как в Византии даже средний чиновник корчится под бюрократической тяжестью госаппарата.

Рим ничем не интересуется, ничему не удивляется и никому не завидует, он все знает, все хранит в своей истории. Византии никогда не прошибить его самоуверенности и спеси.

Послы поникли. В Константинополе великий мечтатель Юстиниан говорил им совсем другое: легко прожектерствовать, не выходя из кабинета, не отрываясь от книг, но трудно удержать такие прожекты в столкновении с практикой. Юстиниан не искушает себя прогулками по римским улицам, верит сам и внушает всем вокруг себя веру в великое будущее их нации и империи, а вот его верные слуги, буквально ошарашенные настоящей, подлинной цивилизацией, на деле, а не на болтовне открывавшейся им вдруг, заметно смущены фанатизмом прожектов лидера. Но держаться надо даже в восточных халатах, даже с кривыми кинжалами, тем более что их император считает именно византийцев историческими продолжателями великого Рима, а не пришлых готов, посшибавших верхушки. Кое-как, со скрипом держатся.

В папской резиденции им оказан сносный, вполне достойный их персон прием, и теперь они после однодневного отдыха приглашены к папе. Хитрый старик любит порассуждать ни о чем, но, рассуждая таким невинным образом, не сводит глаз с собеседника, испытывает его, его нервы, знания, способности, по реакции наметанным глазом определяет людей.

– Любить женщину плотью – большой грех перед богом. Но не перед тем, который над всеми и все видит, а перед тем, который внутри нас, которого каждый человек ищет, находит и познает в себе...

Гипатий и Александр, которым слуги вечером в покои провели гетер, знаменитых римских гетер, поднявших нехитрое дело любви до подлинного искусства, потупили глаза.

– Это грех человека перед самим собой, – продолжал развивать свою мысль папа (он не боялся банальностей),– перед своим духом, перед высшей своей материей.

По мнению папы, грешными могли быть только мужчины, потому что им, единственно им, принадлежал приоритет познания бога, женщины не могли познавать бога, так как у женщины слишком много места занимали в теле детородные органы, а в голове – постоянная мысль о них. Женщина есть грех сама по себе, ей не может быть даровано прощение.

Все трое слушают с почтением. Гипатий осторожно склоняет разговор в нужное русло: а как, дескать, быть с благодатью?

Папа, явно польщенный, дает пространный ответ. Они все глубоко заблуждались, термины следует понимать не в широком, а в узком, собственном значении слова как желание самого кающегося искупить свою вину и церкви, пришедшей ему на помощь,– и только.

Но ведь из логики Аристотеля этого не следует – пробует возразить Гипатий.

Из логики Аристотеля следует все – раздраженно перебивает отец – в этом ее величие и смысл. Пусть они попробуют доказать свою правоту, опираясь на авторитет великого ученого, и он, не колеблясь, опровергнет их, опираясь на тот же авторитет.

Он обводит их взглядом, полным величия и легкого безумия, взглядом, который наносит на того, к кому обращен, особый слой невидимой краски почтительности и преклонения.

Он явно претендует на мировую роль, заучивает ее, репетирует, собирается играть на большой сцене перед миллионами верующих. Нормальная человеческая речь не проникает в него, его ум работает на других скоростях, при которых невозможно усваивать обращенное к нему, но возможно только внушить.

Вначале беседы он еще мог сойти за простачка, но теперь, по мере того как входит в раж, отрывается от земли и восстает.

Он – вождь католического мира, а это больше, чем любой из императоров и королей. Его легаты орудуют во всех частях Европы, тысячи и тысячи людей принимают веру, вливаются в их лагерь, главари племен и даже целых народов становятся его подданными. Они с Юстинианом поделят мир, пусть император управляет руками и ногами людей – он прибережет для себя их сердца и души.

Посланцы не знают, как и ответить, переминаются. Конечно, благоразумнее не спорить, но и императору докладывать не стоит. Пусть говорит тот, кто самый смелый. Навряд ли он будет пожалован: слушать спокойно такую речь – предавать самостоятельность восточной церкви.

Папа – догматик, идеи завладели им настолько сильно, что он теперь – солдат этих идей, он стоит у них в карауле, у них посту, он принадлежит своим идеям, а не они ему, он их раб и ничего не может в них менять. Есть догма – она над папой, она выше его, потом сам святой отец – ее мужественный атлант, потом клир.

Было бы безумием считать византийского императора способным пойти на поклон, но и Рим не уступит и не подчинится. Тогда почему бы обеим сторонам не проявить суверенитет, как и было задумано сначала, и обо всем договориться на взаимовыгодной основе при полном равенстве сторон-участниц?

Дипломатичный Деметрий решает отложить этот вопрос до следующего раза, нетерпеливому Александру, кажется, нужно попробовать сейчас и, если не получится, искать другого случая, и он пытается. Он лезет не в свое дело, не имея никаких полномочий, напрасно Гипатий сзади тянет его за широкий и длинный рукав и больно тычет ножнами в поясницу.

– А разве церковь не есть равенство, разве спаситель искал званий и чинов? – лезет он со своей правдой-маткой.

Этого еще только не хватало! Гипатий негодует: сановник, посланный выработать международные правила и приемы по борьбе с диссидентами, едва ему наступают на его гордость, сам скатывается на диссидентские позиции и на стороне общих врагов начинает бить своих потенциальных союзников только на том основании, что они сию секунду его не поддержали.

Александру затыкают рот, хорошо, папа пропустил его слова мимо ушей. Старикан слишком экзальтирован, слишком взволнован своей речью; его цель одна – мировая победа христианства с центром в Риме, и он собирается к ней идти, сколько хватит жизни, и воспитать последователей. Он зрит на век вперед: человечество пойдет к ним, с ними и их путем. Они могут заключать союз с Византией, могут не заключать, Византия может признать их, может не признавать. Конечно, сейчас им выгоден союз с Византией, как и ее признание, и они, возможно, пойдут на ее предложения, возможно.

Тут тоже стоит подумать, как бы сотрудничество со старым рабским миром не оказалось пагубным, несмотря на все его экономические преимущества, не пошатнули к ним доверие всех прогрессивных людей – они с кардиналами взвесят и посоветуются. Но уже через сотню, через две сотни лет, полностью победив в своей собственной стране, расправившись со всеми предрассудками и традициями рабовладельчества и став оплотом мировых и прогрессивных сил, они не будут нуждаться уже ни в какой Византии, ни в каких с ней договорах и ни в каком признании с ее стороны.

Пусть поторапливается делать это теперь на «взаимовыгодной основе», когда еще не поздно! И еще, что он может со всей прямотой сказать: напрасны все экивоки на древний Рим, он исторически проиграл и реставрировать его нельзя, напрасны все договора, ориентированные на него: он импотентен. Пусть император запомнит, зарубит на носу: христианство – не только духовная, но и политическая, даже физическая сила и в потенции – реальная власть, и не считаться с ней невозможно, пусть сразу по всем вопросам обращается к ним, и только к ним. Они не хотят играть в бирюльки и теологические кроссворды, не хотят и не могут себе позволить заниматься мелочами, но только серьезным делом и только по большому счету. Только так и тогда предполагаемое Юстинианом возможно.

Вот это улов, вот это урожай! Старик сам вышел им навстречу. Годы молчания и затворничества, годы мучений юности и зрелости сказываются в самоуверенности его преклонного возраста. Слишком часто затыкал себе рот, слишком долго молчал в тряпочку, вот и обрушил теперь на послов империи-соперницы весь свой фантазийный пыл. Им довольно интересно расставлены акценты: три мира, первый – Древний Рим, второй – Византия и третий – новый, мир будущего – они, католицизм. Если Византия начнет искать контактов с древним Римом и пойдет с ним, она проиграет, хочет сохранить себя – пусть идет с ними, пока им это выгодно самим. Но стоит им вырваться своими силами, пока Византия там возится с отмирающей античностью, они обойдутся без Византии и тогда уже поступят с ней с позиции победившей силы, пнут ее подальше вместе с антикой.

Хорошо, послы запомнят – существенный пункт; послы невольно цепляются за бородушку, перебирают ее густые волоски. Но их деятельность не ограничивается визитами к папе. Пока ведутся еще только предварительные переговоры и готовятся черновые варианты соглашений, они – свободные люди, не скрепленные никакими обязательствами, совсем не против каких-то иных дополнительных каналов и за плечами у папы и его агентов по своей инициативе вырабатывают план-дубликат. Для них папино проектанство пока не реально, они трезвые люди и, даже если не хотят, обязаны, как облаченные высоким доверием, жить сегодняшним днем. А сегодняшний день определяет сегодняшняя власть: Амалазунта при своем Аталарихе – формально, а фактически он при ней, значит: Амалазунта, Аталарих, старейшины – расстановка сил.

Бесконечно комбинируют они различные варианты. Чем плох, например, такой: выгодные соглашения со старейшинами, хорошая подножка католицизму, влияние которого Юстиниан явно занижал, и окончательная победа над ним, слияние империй в будущем и перенесение административной и вероисповедальной столицы в Константинополь. Действительно, почему, пока он так молод, не сбить его с ног, не нанести, поверженному, смертельного удара? Почему надо помогать тому, кто так высоко мнит о себе? Надо хорошо взвесить его силы и свои. Или он слаб и боится удара и весь расчет делает на неосведомленность соперника – тогда бить сейчас, немедля, или он уже достаточно силен и все равно поднимется, и тогда лучше не бить, а договариваться.

С тайным курьером шлют они взволнованное письмо Юстиниану, им не хватает его головы, его трезвого ума, ему – их знаний положения на месте. Юстиниан не замедляет с ответом: злым шепотом – они сквозь строчки слышат этот шепот – он советует не соваться пока куда не следует, делать то, зачем присланы, но если случай представится – легкая игривость в тексте,– допускает.

Еще событие: их хочет видеть знатный человек Теодат, сын Амальфриды – сестры Теодориха, двоюродный брат Амалазунты. Александр к тому времени уезжает и они остаются вдвоем.

Желание Теодата понятно и ни у кого не вызовет подозрений. Он известен своей ученостью, так почему трем образованным и умным людям, которые больше всего в свободные часы ценят приятное общество и интересного собеседника, не встретиться и не поворковать в тенистом саду? Встречаются и воркуют.

Знатный гот обходителен и вежлив с гостями, потчует изысканными блюдами, по-римски возлежат на кушетках вокруг стола, отдыхают, купаются в закрытом бассейне – все удовольствия тела, после полудня ближе к вечеру, когда спадает жара, блещут ученостью.

Ни за столом, ни в бане не позволяли себе упоминания великих имен – не достойно, только теперь, к вечеру, в аллеях, полностью сосредоточившись на жизни души, единственной и неповторимой, на наслаждениях, смысл которых известен разве что непорочным ученикам Платона, вызывают к жизни святые дух и Менандра, Анаксагора, Фалеса, Гиппократа, Солона, Сократа – цвет древнегреческой философии. Хором ахают, вздыхают, восхищаются умом людей прошлого. Нет, теперь такого нет. Откуда?

Дружно ругают своих современников. Тот откровенный пошляк, продался и за золото пишет, тот – духовное ничтожество, с непомерным тщеславием выкарабкался в верхи и явно не соответствует своему положению – вся заслуга в карьере. Да какой он после этого философ! Лизоблюд, карьерист, осел закрался в философский огород, выгнать некому! Да, да, куда конь с копытом, туда и рак с клешней – нынче все так. Анатомируют современность перед совестью прошлого дня, не оставляют на ней неиссеченного, живого места.

– Зато чем менее мы славим потомков, тем больше славы достается предшественникам.

– О, да! Пытаются доискаться причины, почему современность так проиграла прошлым векам, и не находят. Пожилым людям вполне естественен факт неполноценности их времени перед прошлым. А сам Платон так не считал?

– Трудно сказать,– Теодат медлит, без всякого умысла, невольно подносит пилюлю.– Платон был слишком занят... Глотают пилюлю.

Дискутируют на вилле Теодата, в предместьях Рима. Некогда она принадлежала одному из сенаторов, пережила несколько нашествий, в том числе и вандалов, предававших все бессмысленному уничтожению, экспроприирована по закону молодой готской властью, передана Амальфриде, как поклоннице старины, в подарок Теодорихом. Мать отремонтировала ее так, что от прежнего стиля не осталось и следа. После ее смерти Теодат реконструировал дворец по старым проектам, которые разыскал в подвале.

– Ну как, нравится?

– Конечно.

Тогда они могут остаться здесь и жить сколько угодно – следует приглашение. Деметрий и Гипатий смущенно переглядываются: с превеликой радостью, только что подумает об этом папа. Ну раз дело за одним папой, беспокоиться не о чем – говорит Теодат – не такая уж он большая шишка. И еще: у них какое-то поручение к нему? – Нет, ничего особенного, обычные теологические вопросы, возможно, еще не раз придется увидеться, прежде чем они придут к единым согласованным выводам. Объяснять не приходится, как это важно – выработать догмы молодого, захлестывающего мир учения. Однако обижать папу нежелательно. Пустяки – Теодат берется все уладить, послать человека с запиской от них – здесь простота нравов в некотором отношении: покровителей, как и друзей, меняют легко. Соблазн есть соблазн, философское вожделение оправдывает невинное вероломство, и они пишут записку и нижайше просят их извинить за отказ принять участие в завтрашнем обеде, потому как не поспеют к нему. Вот и прекрасно – Теодат берет записку из рук и зовет мальчика: отнесешь по адресу, мальчик бесшумно исчезает.

Папа не будет в обиде, он понимает, как всеядна и всепоглощающа нынешняя столица мира, которая ею и останется. Да, да,– подчеркивает повеселевший Теодат – заложенное когда-то заложено навечно.

– А не исчезнет ваш Рим, как Вавилон, как Египетское государство, как Месопотамия, которым тоже казались вечными свои судьбы?

– Нет, не исчезнет.– Теодат чуть кривит губу, и правая носогубная складка у него на лице обозначается чуть резче левой (выражение скептика – нос на боку). Разговор пошел в то русло, в какое хотелось вельможному готу. Секунду обдумывает ответ. Следовало бы удариться в патетику: дескать, он не отвечает за тысячелетия, но пока в Риме готы, а у власти готские вожди, древний город в безопасности,– но не слишком ли рано? Завтра он сделает новый заход, времени предостаточно, а пока увиливает в Тита Ливия и с жаром, в лицах передает два-три любопытных места из его сочинения.

Послы смеются, Теодат им нравится. Теперь им совсем не трудно добиться взаимопонимания, о чем бы не зашла речь. Конечно, можно спорить, например, о вечности столицы, они-то считают иначе, они считают, всему свое время, время приходит и уходит, но уходит не одно, а уводит с собой за руку или уносит на плечах, и унесет! Можно спорить, но в любом случае спор будет носить благожелательный, а в ином – созидательный характер. Не как с папой.

Наедине Теодат еще раз взвешивает ходы. Ему непонятна и очень смущает их игра с папой, не окажется ли он в дураках? Не должен. Теодат может оказаться в положении беглого раба только в одном случае, если узнает Амалазунта или его принципиальные сторонники по партии, которым преданность чужой земле (не родной – чужой) застилает глаза. Тогда можно принимать яд, резаться, колоться, вешаться, получать на выбор любое удовольствие. Но послы будут молчать в худшем случае, если они развяжут языки и разотрут его на жернове национальных интересов Италии, он после смерти разделается с ними заготовленной запиской к Юстиниану. Другое дело – сам Юстиниан растопчет неверного подданного ради хороших отношений с Амалазунтой – тогда он и выберет удовольствие.

Сомнения не останавливают этого лысого, почти беззубого, в преклонном возрасте человека. Обрывает на полуслове приятный треп и прямо, без хитростей, без русла, как вчера намеревался (как легче), излагает предложение. Он имеет землю в Этрурии. Много земли. Частично от матери, частично приобретена – неважно, бумаги имеются. Согласен сменять на сенаторское кресло в Константинополе, дом, круглую сумму денег, гарантии роскошной жизни. Причина: нуждается в политическом убежище. Криво усмехается: бывает и так. Объясниться можно: здесь все ненадежно, на этой земле. Сегодня пан, завтра пропал. Пока Амалазунта у власти, он еще может через три раза на четвертый вздыхать полной грудью, но ему не видится ее правление долгим, вновь подняли свои несрубленные головы готские старейшины, вожди, знать – правые приверженцы дядиных традиций. Но это вопрос внутренний, их не касается, и он не собирается информировать по нему. Он предлагает, пусть передадут императору на словах.

Пусть покажет бумаги. Пожалуйста, только они в них не понимают, и он может подсунуть любые, кроме его честного слова, гарантий нет. Но какие гарантии в предложении? Если императору приглянется, может прислать юрисконсульта, и они займутся всерьез. Гипатий и Дементий согласны, булькаются в бассейне, набирают в рот воду, пускают фонтаны, струи, пузыри – разумеется, полная тайна, передадут обязательно.

Теодат больше не задерживает гостей, не задерживается и сам. Философия побоку. Довольно времени отдано мудрости, довольно его еще будет впереди, надо уметь обеспечивать себе это время. Собирает манатки, высылает в Этрурию доверенных лиц, выезжает сам.

Задача номер один: обобрать соседей, всеми правдами и неправдами нахапать побольше земли рядом со своими владениями, выровнять их: если в его поля вдается чужой клин, брать себе клин, если граница наделов грешит зубцами, сделать ее по прямой, проведенной через крайние точки зубцов. Землемеры, счетоводы, солдаты, судейские – целая армия занята им на работах по грабежу. Жалеть некого: тут нет ни вдов, ни сирот, ни нищих, ни калек, ни обездоленных – все свои, рвачи, как и он, каких мало. Кое-кто за тридевять земель, подавай сюда его наделы, не все, все не надо, он не настолько хам – прилегающую к его территории спорную часть. Пока прознают, пока суд да дело, да все проволочки, а ему подскажут, как можно затянуть процессы, земля его. Он владеет ей с неменьшим основанием, чем предшественники. Воспоминание о том, как землю брали в дни молодости его матери, дают ему полное право брать ее сейчас. В ход пускает свой ученый гуманизм – облегчает оброки колонам, отпускает рабов. Его интригует заинтересованность в труде, дающая народу процветание, его предшественники такой заинтересованности не понимали, земля, по его мнению, нашла себе настоящего делового предприимчивого хозяина на смену неумейкам, расточителям и плутам.

Ходит в грязной обуви, с грязными икрами, с комьями чернозема на коленях, в алом, но засаленном, почерневшем на подоле паллии; тычет палец в жирный чернозем, энергично распрямляется, не отряхивая руки, смотрите: он не брезглив, вытирает пот со лба, говорит спич. Щедр на спичи. Пусть все видят нового парня, который поднимет всегда цветущий, но нынче запустевший край. Кому отдавали они свои урожаи? Неизвестно кому, разбойникам, прощелыгам – оттого и бедно жили! Теперь объявляется новый порядок: каждый работает на себя, арендная плата понижается.

Суд не будет считаться с тем, насколько благодетель позаботился о труженике села, но сторонники теперь у него есть, и если кто вздумает просто так сюда прийти, встретит отпор, да и через суд восстановить прежние границы непросто, нужны солдаты, много солдат – опять насилие, протесты, недовольные, угрозы бунта. Теодат в Этрурии стоит прочно.

Он сам от себя не ожидал такой резвости, предприимчивости и прыти, его толкал бес, заставляя неожиданно отыскивать захватывающие хитрые ходы по конфискации. Идеи осыпали его как манна небесная, не успеет начать воплощать одну, приходит другая. Теперь Теодат понял, какой он талантливый парень. Да у него просто государственный ум, стоит только разогреться, почувствовать интерес. Больше пятидесяти лет оставил позади себя, а до сих пор не знал своих способностей, считал себя кабинетным ученым, думал; кесарю – кесарево, то есть кому-то страной управлять, кому-то книжки читать. Нельзя было ограничивать себя с самого начала ни в чем. Беда всех неудачников – их самоограничительная, сковывающая позиция, их нравственное окаменение. Правда, Теодат изредка и раньше совершал вылазки в деятельность (написанные им книги, трактаты, пояснительные записки не в счет), пробовал занимать командные высоты, особенно во второй своей молодости, когда имел чуть за тридцать, но оставил так же, как в двадцать оставил спорт: беспричинно обидевшись, махнул рукой. Теперь пробует опять, правда, на узколичной почве и присматривается к себе: надолго ли его хватит – хватает пока.

Последний десяток лет прожит им не очень удачно. Отвертелся от заговора старейшин, хотя настойчиво звали, настраивал их на воинственный лад, наставлял, а в последний момент отказался разделить судьбу: я-де книжный червяк. К Амалазунте, ее любимчикам тоже не примкнул – считал недостойным себя прятаться под юбкой у женщины. Был бы мужчина, был бы лидер, Теодат согласен быть вторым и идти до конца. Но такого первого для Теодата не находилось. Заговор старейшин отводил ему роль в лучшем случае третью, четвертую, по зрелому размышлению казалось унизительным кому-то служить. После Амалазунты и Аталариха он считал себя самым близким к трону, таким и являлся, но Амалазунта и Аталарих жили и правили, оставив Теодату право чахнуть над папирусами. Заговор старейшин, в случае его победы, мог выплеснуть его наверх,– но при поражении первой полетела бы его голова. По личным качествам ему подходила роль первого советника при всемогущем решительном человеке, каким был Теодорих. История посмеялась над Теодатом, принеся Теодориху дочь и поставив ее над ним.

Он не игрок, всю жизнь не приобретал, потому что боялся потерять. Находился рядом с рулевым веслом, но ни разу не подержался за него, не попробовал вертеть носом корабля, на котором плыл, и теперь, на склоне лет, на самом глубоком месте вздумал пробить в днище дыру.

Амалазунте сообщают о поведении родственничка, но она не ведет ухом: слишком занята для таких мелочей. Пусть поступают по совести, а ее не впутывают, впрочем, она еще вмешается, если он окончательно обнаглеет, тогда пусть подождут.

Сейчас она занята византийским вопросом и ждет Александра. Пока тот трясся в своей колымаге на деревянных колесах, обложенный подушками, в Равенну прискакал ее агент и доложил о послах. Миссия носит строго церковный характер по своему внешнему виду – так заключает агент, поэтому послы и находились все это время в Риме, а не у нее. Больше ничего разнюхать не удалось. Теперь каждая весть оттуда для Амалазунты событие, и ведет она себя словно новобрачная в ожидании венца.

Прежняя политика, прежнее развитие государства исчерпали себя, теперь ей ясно, они не смогут развиваться самостоятельно, в лучшем случае – станут топтаться на месте. Готам не понять. Им давай рычаги, давай страну, эксперимент дорого обойдется – они разобьют страну, завладев ей. Нужна империя, все шло к тому. Либо сильная власть здесь, либо покровительство сильного оттуда. Сильная власть здесь. Ее никогда не будет объективно, потому что в стране развился дуализм, двоецентрие и два сильных начала: традиционное римское и новое готское; субъективно, потому что ее Аталарих не способен править.

Уже не так важно, чей он ставленник – ее или старейшин, не так важно, из чьих рук получал птенец зерна, кого считает предшественником, кого собирается продолжать (государственного в ней больше, чем материнского), былые страсти за влияние на него давно сошли на нет, теперь важно его иметь, в принципе, как государя, а они не имеют.

Рано приобщившийся к пороку, окруженный дружками-соблазнителями, рано узнавший все способы и премудрости любви мужчины к женщине, мужчины к мужчине и визуально женщины к женщине, юноша всему предпочел вино. Науки, спорт, военные упражнения, театр, искусства, как лодки в океане, потонули в посудине с зеленой жидкостью.

Дружкам на руку, только поощряют. Ходят по стеночкам, паясничают, ночью – с факелами, жгут дома, визжат, как кошки, живут в лупанариях. Крушение нравов. Спят днем, совершают ужасные выходки ночью, играют в шайку, как-то ограбили кого-то, смертельно напугав, устраивают над людьми страшные шутки под эгидой борьбы с мещанством и загниванием. Все проделывается с энергией, с размахом, с незаурядными способностями, с вычурной серьезностью, В лупанарии, все перепробовав, придумали так называемый «ручеек» и всех ему научили. Девки в восторге, но описывать не представляется возможным.

Аталарих не играет роль заводилы, организатора, но поощряет. За его именем им все сходит с рук. Аталарих знает одно: приналечь на винишко. К полудню, как правило, нализывается, к вечеру протрезвляется, отсыпается и всю ночь, пока не свалится, гужует. Отношений с матерью нет никаких. Что делается во дворцах, на чем держится мир божий – его не интересует. Он лишен элементарного любопытства нормального человека среднего уровня развития. Лупанарий – мир, постель – Италия, чаша с вином – суть всех идей о мире.