Текст книги "Мертвец с улицы Синих Труб"

Автор книги: Владимир Торин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Кажется, констебли и, в частности, Бэнкс были убеждены, что живой они сестру Хоппера не найдут. Похищения в Габене редко завершались благоприятно для жертв. Чаще всего тех вообще не находили, но изредка жуткие изуродованные тела все-таки обнаруживались на берегу канала, под мостами, забитыми в старые дымоходы, замурованными в стены или закопанными заживо…

Хоппер метался по дому. Сновал из своей комнаты в комнату Лиззи, из одного конца коридора в другой, зачем-то постоянно забирался на чердак. А затем всякий раз возвращался в прихожую и несся к двери, по пути неизменно оббивая себе ногу о стоящий у вешалки старый водолазный шлем. И в итоге садился на стул, который разместил у приемника пневмопочты.

«Я съем целый фунт груш, только вернись, только вернись… Я буду носить все твои колючие шарфы, только будь жива…»

Так ползли часы… Хоппер пытался строить страшные планы мести, но не мог сосредоточиться. Беспокойство за Лиззи захлестнуло его.

Сообщения от Бэнкса приходили все реже и реже, и Хоппер мог бы прочесть между строк, что Лиззи уже не найти, если бы это не было вложено в сами строки.

Мисс Лиззи не найти. Мы обыскали лачуги на берегу – и ничего. Местные шушерники, из тех, кто «пьет чай» с Гоббином, не слышали о твоей сестре. Я подключил Шнорринга, но и он обломал нос… Видать, вывезли ее из Саквояжни или как следует постарались и схоронили. Вернее, захоронили…

Над крышами расстилался грязно-серый тремпл-толльский рассвет. Ближе к утру закончился дождь.

Хоппер уже почти час без движения сидел на стуле в прихожей. Он не заметил, как догорела керосинка, не обратил внимания на то, что темнота в доме чуть рассеялась и все кругом залило темно-синим утренним светом.

Последняя записка от Бэнкса пришла уже довольно давно, и в ней стояло только: «Увы».

Душу Хоппера терзали зловещие догадки. Это Он ее похитил. Выждал момент, подкрался и уволок. Кто же еще? Все эти годы Он только и ждал, когда они с Лиззи утратят бдительность, расслабятся или и вовсе забудут о Нем.

Кулаки констебля сжимались сами собой. Все его тело била крупная дрожь. Он жалел, что не прикончил эту мразь еще много лет назад, когда забирал Лиззи из того дома. Нужно было избавиться от Него: отплатить за каждую слезинку, что выплакала сестра, отомстить за сжитую со света маму. Но тогда Он казался ничтожным слизняком, о которого жалко даже пачкать подошву: ползал, истекал желчью, грязный старик. Убивать такого – все равно что избавляться от слизи голыми руками. Да и мама была бы против: она всегда жалела всякую нечисть.

И вот сейчас этот ублюдок дождался своего, отыскал малышку Лиззи, подкараулил ее и…

– Ну все!

Хоппер вскочил со стула и ринулся к двери.

Ждать больше было нельзя. Пока он здесь впустую тратит время, этот монстр мучает бедную Лиззи! Нет уж, он отыщет мерзавца и разберется с ним раз и навсегда. Он не может сидеть сложа руки, пока Лиззи в опасности.

Хоппер распахнул дверь и, вылетев за порог, захлопнул ее за собой так, что даже стекла в окнах задребезжали. Кругом было сыро, дул промозглый ветер.

Одновременно с тем, как Хоппер оказался на улице, к дому подъехал экипаж. Это был обычный городской кеб: битая дождями крыша, один из двух фонарей разбит, кутающийся в пальто хмурый обладатель клочковатой щетины за рычагами.

Дверь кеба отворилась, и из него появился тот, кого констебль Хоппер желал сейчас видеть меньше всего. Мрачный тип со своим мрачным саквояжем и мрачными манерами. Доктор Самый Умный и господин Полиция-мне-не-указ.

Натаниэль Френсис Доу вызывал у Хмырра Хоппера смешанные чувства. Смешанные, потому что в нем смешивались раздражение и презрение к доктору: тот вечно оказывался в самых неподходящих местах и появлялся в самое неподходящее время, всякий раз выпрыгивая, как Джек-из-табакерки. Этот хмырь то и дело вставал на пути Хоппера и его напарника Бэнкса и каким-то чудом всегда умудрялся обскакать их, разоблачая преступника первым и обнаруживая требуемые доказательства. Хоппер считал, что доктор Доу просто принимает какие-то пилюли для ума и поэтому иногда ведет себя как дурацкий гений, – и только так ему удается всегда быть на шаг впереди со своими высокомерным профилем, важным анфасом и ампутированной улыбкой.

Почему он здесь?..

Хоппер ожидал, что следом из кеба вылезет докторский прихвостень-племянничек – этот мерзкий мальчишка, который вечно составляет компанию своему дядюшке, будто один из жутких хирургических инструментов у того в саквояже. Но ожидания констебля не оправдались.

Доктор Доу галантно протянул руку, и из экипажа, схватившись за нее, вышла девушка в полосатой больничной рубахе и с растрепанными волосами, в которой Хоппер не сразу узнал свою сестру.

– …Лиззи!

Задыхаясь от охвативших его эмоций, Хоппер побежал к ней. Она вернулась! Она была жива! Она…

Сестра бросилась к нему. Возле старого гидранта они встретились и обнялись. Лиззи жалобно затараторила:

– Хмырр! Это было так ужасно! Так ужасно! Я уже и не думала, что спасусь!

– Что произошло? Я нашел твою корзину… Миссис Дин сказала, что тебя не было, и я… Почему на тебе это надето?

Из экипажа меж тем выбрались еще два человека, но констебль Хоппер их не замечал. Всем его вниманием завладело лицо сестры. Его ужаснули ее ссадины, и ему сразу же вспомнился тот самый день. Ужасный день из их прошлого, когда он забрал ее из дома отчима. Тогда она выглядела примерно так же: старый ублюдок и его дружки ее часто избивали. В тот день он поклялся себе, что Лиззи никогда больше не будет страдать. И вот это случилось… снова?

– Что произошло? Что?! Скажи мне!

Лиззи, казалось, вот-вот разрыдается…

Хоппер в ярости повернулся к доктору Доу, который терпеливо ждал чуть в стороне.

– Что вы с ней сделали, доктор?! – заревел констебль.

– Хмырр… – начала сестра.

– Отвечайте мне – или я за себя не ручаюсь!

– Хмырр, послушай…

Лиззи повисла у него на руке.

– Объяснитесь немедленно!

– Хмырр, они меня спасли! Мистер Пруддс, доктор Доу и доктор Горрин!

– Это правда, мистер Хоппер, – кивнул доктор Горрин, чья широкая улыбка сильно контрастировала с коронной невозмутимостью Натаниэля Доу. – Мы спасли вашу сестру. Теперь ей ничто не угрожает.

Натаниэль Доу просто кивнул, подтверждая его слова.

Доктора Горрина констебль очень уважал, потому как тот являлся важным звеном в цепи процедуры расследований (при наличии тела), которыми занимались Хоппер и его напарник. И невзирая на своеобразный черный юмор городского коронера, тот всегда им помогал, да и вообще на лжи или увертках ни разу пойман не был. А еще, по мнению Хоппера, у него имелось в наличии очень честное лицо – ему можно было доверять. Но доктор Доу…

Констебль оглядел его с ног до головы. Доктор Доу выглядел ненамного лучше его сестры. Было видно, что он как мог попытался привести свой внешний вид в порядок, но вышло это у него не очень. Констебль Хоппер впервые видел его без цилиндра. Лицо доктора было невероятно бледным, словно его обладателя только что выпустили из темницы, в которой он царапал стену три десятка лет. На воротничках рубашки алели пятна крови, костюм был потерт и порван, а левая нога выше колена перевязана бинтом, но что самое ужасное, на сюртуке отсутствовала пуговица!

– Что стряслось? Что с вами всеми стряслось? Эй, а ты еще кто такой?

Стоявший рядом с докторами молодой человек испуганно вжал голову в плечи: он всегда робел перед полицейскими, а особенно перед мистером Хоппером, который живет по соседству и, вероятно, только тем и занимается, что наблюдает за проделками всех, кто обитает поблизости, через свою полицейскую подзорную трубу.

– Я Лео… Леопольд Пруддс, сэр, к вашим услугам, и я…

Хоппер нахмурился.

– Пруддс? Один из трубочистов господина Пруддса?

– Трубачей, сэр, да. И я…

– Обойдемся без услуг господина Пруддса, – пробурчал констебль Хоппер. – Еще чего не хватало…

Доктор Доу поморщился, заметив, как занавески на окне соседнего дома приоткрываются. Еще одно любопытное лицо выглядывало из-за приоткрытой двери дома напротив. Чуть в стороне почтальон, что-то обсуждавший с полным господином в ночной сорочке и колпаке, и сам этот господин повернули к ним головы.

Зеваки… Доктор Доу их всегда презирал и поголовно считал недалекими болванами, а сейчас, после всего, что произошло, их присутствие было для него особенно невыносимо. Они всё глядели и глядели, почтальон забыл, что такое моргать, а толстый господин в домашнем костюме даже открыл рот. Отвратительно. Его так не изучал доктор Моргг в своей подземной лаборатории, как эти досужие длинноносые личности.

– Предлагаю всем пройти в дом, – сказал он. – Мисс Хоппер, мы можем рассчитывать на кофе?

– У нас даже есть корица! – воскликнула Лиззи и вдруг улыбнулась.

– Корица? – сконфуженно спросил констебль Хоппер. – При чем здесь корица?

– Замечательно, – кивнул его сестре доктор Доу и направился к двери. В какой-то момент он пошатнулся, и доктор Горрин, шагнувший следом, уже собрался было поддержать его, но тот резко вскинул руку, давая понять, что справится сам.

Лиззи повела гостей в дом. Доктор Доу преодолел ступени крыльца с трудом, словно взобрался на вершину часовой башни. Доктор Горрин, пройдя мимо Хоппера, приветливо ему улыбнулся, а Леопольд Пруддс опасливо обогнул провожающего его преисполненным подозрительности взглядом полицейского и шмыгнул в прихожую.

Констебль Хоппер уже собрался было последовать за всеми, когда вдруг понял, что соседи глядят на него во все глаза.

– Чего вылупились?! – гаркнул он, развернулся и пошагал домой.

Ручка граммофона натужно скрипела. Проворачивая ее раз за разом, доктор Горрин даже слегка взмок. Наконец что-то клацнуло, ручка дошла до упора.

Когда аутопсист отвел защелку, граммофонная пластинка завращалась на своей платформе. Игла коснулась ее, и в следующий миг из витого рога потекло заунывное, но такое знакомое скрипичное вступление. Зазвучал скорбнянс «Мертвец из Корнамара» – незаслуженно, по мнению доктора Горрина, забытая композиция. Более подходящее для него место, чем больничный морг, трудно было представить.

Доктор Горрин запустил варитель и склонился над секционным столом.

– Да уж, с хрустящей корочкой, – пробормотал он, разглядывая сильно обгоревшее тело, от которого все еще поднимался дым.

Лицо покойника почернело от сажи, волосы подкоптились, как пух у цыпленка на кухне какой-то хозяюшки. Сросшиеся с кожей очки были разбиты, в левом стеклышке зияло пулевое отверстие.

– Ну и работы же мне предстоит…

Печально известный некромеханик из Фли лежал на столе, ожидая, пока его осмотрят, приведут в надлежащий вид и сфотографируют для полицейских отчетов и для газеты «Сплетня».

Было непросто отделаться от назойливого Бенни Трилби, самого ушлого репортера в Тремпл-Толл, но доктор Горрин проявил свое умение быть отвратительным на полную. Пара тошнотворных подробностей, несколько шуточек, приправленных могильной чернотой, коронная плотоядная улыбка вкупе с предложением ассистировать при вскрытии – и позеленевший писака ретировался из морга с обещанием зайти попозже, когда «герой дня перестанет напоминать бифштекс средней прожарки».

Удостоверившись, что больше никто не собирается мешать ему делать свою работу, доктор Горрин приступил. Поправил новый монокль в глазу – тот постоянно норовил выскочить, – надел перчатки и повернул лампу.

– Начнем, пожалуй, сверху, – пробормотал аутопсист, выбрал из коллекции скальпелей один, по имени Джек (этот инструмент всегда казался доктору Горрину идеальным Джеком), и принялся отделять вплавившиеся в кожу очки.

В коридоре громыхнула кем-то яростно захлопнутая дверь.

– Ну вот, не дадут спокойно поработать…

В морг, пылая от возмущения и негодуя, как сто котов, узнавших о скоропостижной кончине молочника, влетел доктор Грейхилл.

– Горрин!

Аутопсист тяжело вздохнул.

– Я знаю, зачем вы пришли, доктор Грейхилл.

– Ну еще бы!

Доктор Горрин не ответил, подрезал последний соединяющий плоть и очки кусочек плавленой кожи и, отделив оптический прибор, положил его в судок.

– Вы думаете, вам сойдет это с рук?! – разъяренно воскликнул доктор Грейхилл. – Что вы учинили?!

– Я так понимаю, вас не арестовали… пока.

– Нет! Никто не станет меня арестовывать!

Доктор Горрин хмыкнул. Грейхилл всегда проявлял завидную изворотливость. Видимо, прямо сейчас парочка прожженных и начисто лишенных совести адвокатов осаждают достопочтенного судью Сомма, который в столь позднее время согласится на что угодно, пусть только все уберутся подальше и дадут ему поспать.

– Доктор Загеби… – процедил Грейхилл. – В полиции сказали, что его убили именно вы!

Засвистел варитель. Доктор Горрин торопливо снял перчатки и выключил его, после чего принялся рыскать по столику с инструментами в поисках бумажного пакета с запиской «Главному ценителю моих коврижек, доктору Горрину. Евфалия Трикк». Он не предложил доктору Грейхиллу составить ему компанию: еще согласится…

– Что еще сказали в полиции? – спросил аутопсист, шурша бумагой.

Наконец он извлек засахаренную коврижку, которая выглядела здесь так же уместно, как… любая другая засахаренная коврижка в морге, и надкусил ее.

Грейхилл пропыхтел нечто неразборчивое, после чего, осознав, что был не понят, повторил все четко, раздельно и злобно:

– Они в восторге от поимки некромеханика из Фли! Дом-с-синей-крышей вот-вот взлетит на воздух, раздувшись и лопнув от собственной важности. Утром, ровно в восемь, старший сержант Гоббин сделает заявление для прессы. Вероятно, будет разглагольствовать о том, какие подвиги насовершали его храбрые подчиненные, чтобы выследить и обезвредить опасного убийцу. Некоторые из этих дуболомов настроены весьма серьезно. Один из констеблей сказал, что не успокоится, пока мы с сестрой Грехенмолл не отправимся в Хайд. Так мне сообщили.

– Полагаю, вы сейчас говорите о мистере Хоппере. Я не удивлен. Вы ведь отправили на стол к Загеби его младшую сестру – очень милую, к слову, особу.

Доктор Грейхилл разъяренно шагнул к коронеру.

– Здесь не вы меня отчитываете вообще-то! А я вас!

Доктор Горрин не испугался – лишь в очередной раз хмыкнул и пригубил кофе из чашки. По моргу разошелся сладковатый аромат, перекрывший даже запах горелой плоти доктора Загеби.

Доктор Грейхилл поморщился.

– Как вы можете пить эту дрянь?

– А мне нравится, – простодушно ответил Горрин. – Обожаю ваниль…

– Будь проклята ваша ваниль! И ваша легкомысленность! – Грейхилл даже побелел от гнева, а, учитывая его извечно раскрасневшееся лицо, проделать ему это было непросто. – Думаете, никто так и не понял, что именно вы – некромеханик Моргг из Фли? Думаете, никто не догадался, что Загеби был вашим ассистентом?

Повисла тишина. Ну почти тишина… Пластинка крутилась, а граммофон исторгал из себя нарастающую в крещендо партию виолончелей «Мертвеца из Корнамара». Мертвец продолжал вещать о своей нелегкой судьбе, вынужденный выслушивать всю правду о себе от стоящих над его гробом родственников.

Доктор Горрин прищурился и бросил на доктора Грейхилла пристальный взгляд. Никакого добродушия и снисходительности в нем больше не было – одна лишь плохо прикрытая холодная сталь.

– Лучше бы вам даже не рассматривать вариант спасти свою шкуру, разоблачив меня, – угрожающе проговорил, почти прошипел аутопсист, и доктор Грейхилл весь покрылся потом: он знал, на что способно это коварное, поистине злобное существо.

– Я и не думал! – возмутился заместитель господина главного врача. – Я помню о деле. В отличие от вас…

– Я не забывал ни на миг.

– Тогда зачем вы все разрушили? Сожгли лабораторию, завалили тоннель, убили Загеби!

Доктор Горрин поправил монокль, допил свой кофе и вновь надел перчатки. После чего вернулся к секционному столу.

– Я был вынужден, – сказал он, склонившись над телом доктора Загеби. – Доктор Доу обладает поразительной непреклонностью. Если он что-то задумал, то, уж поверьте, дойдет до самого конца, чего бы это ему ни стоило.

– Почему вы не избавились от него? Вы могли это сделать в любой момент!

Доктор Горрин не ответил, и Грейхилл добавил:

– Вы как будто восхищаетесь им!

– Разумеется. Неординарная личность, превосходный врач, хороший друг. Последнее в процессе… Когда доктор Доу появился на пороге морга, мне пришлось действовать быстро и решительно. Конечно, я очень рисковал, отправляясь вместе с ним в лабораторию: Дитер мог проболтаться, в любой момент вся игра грозила развалиться, как треклятый карточный домик. Но мне удалось пройти по нитке и сохранить нашу тайну. Очень странно, что вы не понимаете, Грейхилл: Загеби – вынужденная жертва. Если бы я не предоставил доктору Доу «некромеханика Моргга» на блюдечке, он перевернул бы город кверху дном и размотал бы клубок вплоть до «Сомнии». К сожалению, от Подвальщика также пришлось избавиться. Нельзя было допустить, чтобы Дитер попал в лапы фликов: сложно представить себе лучшего свидетеля.

– Но у них и так есть свидетели! Этот Пруддс и девчонка!

– Нет. Ни один констебль Дома-с-синей-крышей всерьез к словам мисс Хоппер не отнесся. Кроме ее брата, разумеется. Но он ничего не сможет предпринять. Его начальство поспешит закрыть это дело, повесить на него замок, а себе в карман опустить благодарственную премию от господина бургомистра за поимку жуткого маньяка, долгие годы терроризировавшего город. Что касается Леопольда Пруддса, то кое-кто… – доктор Горрин поднял взгляд на собеседника, – а именно ваш покорный слуга, намекнул констеблям, что он не в своем уме, и посоветовал им спросить у него о его самочувствии. Когда была озвучена необдуманно брошенная фраза «Я мертв», все было решено. Так что, как бы констебль Хоппер ни распинался в своих угрозах мести, никакое следствие вестись не будет. Восемь утра, вы говорите? В восемь утра в истории некромеханика Моргга будет поставлена жирная точка, вот увидите…

– Но Пиггс и Смайли! Они ведь их ищут.

Доктор Горрин так выразительно поглядел на доктора Грейхилла, что у того не осталось ни малейшего сомнения: о расхитителях могил волноваться не стоит. И все же слова Горрина его не успокоили.

– Лаборатории больше нет! В газетах пишут о гибели некромеханика! Думаете, после такого клуб «Сомния» продолжит финансировать проект «Каборах»?! Это провал!

Несмотря на возмущение и негодование доктора Грейхилла, аутопсист был крайне спокоен.

– О, они ничего не отменят, можете мне поверить, доктор, – проговорил он и, выбрав на столе скальпель с самой тонкой кромкой, который он называл Перышко-в-подушке, взялся отделять от покойника фартук. Начал с шеи и тесемок. – Им нужен результат, и какие-то волнения в Саквояжном и Блошином районах их нисколько не заботят. План клуба «Сомния» не сможет осуществиться без проекта «Каборах».

Доктор Грейхилл почувствовал несуществующий сквозняк, прошедшийся по его ногам.

– Вы что-то знаете об их планах?

Доктор Горрин покачал головой.

– Все держится в строжайшем секрете. Я знаю лишь то, зачем мы с вами делаем то, что делаем.

– Да-да, наша конечная цель, но…

– Но?

– Но что нам делать дальше? Согласно графику, мы должны были перейти на вторую стадию проекта совсем скоро.

– Я уже известил «Сомнию». – Доктор Горрин отметил недоумение в глазах Грейхилла и пояснил: – Для продолжения экспериментов меня устроит и запасная лаборатория, а Воршек все подготовит для начала работы. Мне удалось спасти журнал Загеби. Проект «Каборах» не закрыт. Несмотря на возникшие проволочки, задержка не предвидится. Что касается господ из Хирург-коллегии, то в дальнейшем, боюсь, им придется обойтись без новых изобретений: некромеханик Моргг мертв, помните? – Доктор Горрин кивнул на обугленный труп. – Доктор Доу читает обо всех открытиях в медицине – не будем вызывать его подозрения.

– Так вы полагаете, Доу вообще ничего не понял?

– Каким бы ни был умным и догадливым этот превосходный во всем джентльмен, порой он поразительно слеп к тому, что происходит под самым его носом.

Доктору Грейхиллу вдруг показалось, что Горрин сейчас говорит не только о своей тайной жуткой личности, но уточнять он не стал.

Аутопсист добавил:

– Ну а вы, Грейхилл, надеюсь, впредь будете осмотрительнее. Нас скомпрометировала именно ваша беспечность. Не забывайте: вы посвящены в тайну, вы один из немногих, кто знает, что ждет этот город. Больше не заставляйте меня жалеть о том, что я ввел вас в круг осведомленных лиц и… Думаю, сейчас самое время, чтобы избавить меня от вашего раздражающего присутствия.

Доктор Грейхилл кивнул, развернулся и на негнущихся ногах пошагал к выходу из морга.

Он чувствовал себя опустошенным, словно чернильная тварь с дюжиной щупалец оплела его, впилась в кожу своими присосками и принялась высасывать из него саму жизнь. Тело сковал озноб, руки дрожали. Доктор Грейхилл знал, что Горрин, этот страшный человек, прикидывающийся нелепым простофилей, сейчас глядит ему вслед, – вероятно, поглаживая большим пальцем скальпель и вовсю представляя, как разделывает его.

За спиной трагично завывал скорбнянс, и Грегори Горрин забормотал, подпевая ему:

– Они меня зароют в землю, не зная, что я тут. Они меня заро-о-оют в землю… не зна-а-ая, что я тут…

Лиззи Хоппер улыбнулась. Невероятно доброй, замечательной, намного более теплой, чем кошачье брюшко или чугунок каши, улыбкой.

Эту улыбку нельзя было спугнуть, и Лео, стоя у дома Хопперов и глядя на Лиззи за окном, боялся пошевелиться, чтобы все не испортить каким-то глупым движением.

Как он тут оказался?

Был вечер. Лео откуда-то возвращался домой (он не помнил откуда), специально дождавшись, когда все лягут спать: ему не хотелось разговаривать ни с кем из домашних, которые все никак не успокоятся и продолжают выпытывать у него подробности о случившемся. И тут вдруг что-то потянуло его в переулок Гнутых Спиц. Он подошел к дому Хопперов, ругая себя за то, что поступает по-дурацки и вообще его никто сюда не звал, когда вдруг увидел ее в окне.

Лиззи поливала растение в горшке. Мухоловка тянула к ней свою раскрытую зеленую ловушку, девушка уговаривала маленького плотоядного монстра набраться терпения и обещала, что если тот будет хорошо себя вести, то на обед получит целых три мушки. Мухоловка тем не менее была очень настойчивой и пыталась цапнуть саму Лиззи за палец.

Элизабет Хоппер почувствовала, что на нее глядят, и подняла глаза. Увидела его. Улыбнулась. Той самой теплющей улыбкой. Она помахала ему.

Лиззи была рада его видеть. Кажется, она уже позабыла тот кошмар, который они пережили вместе совсем недавно. Это было очень доброе и нежное создание, и оно просто не могло долго хранить в себе отчаяние и ужас. Видимо, уже на следующий день после возвращения домой Лиззи схватила щетку и как следует счистила с себя весь упомянутый ужас, превратив его в пыль, которую, в свою очередь, собрала в совок, а затем выбросила за порог: «Ужасу в доме не место!»

Лео отмер и помахал ей в ответ. И тут произошло то, чего он и опасался. Раздался извечно недовольный голос констебля Хоппера:

– Этот трубочист снова там отирается?!

Дверь распахнулась, и на крыльце показался громадный полицейский. В одной руке он держал опасную бритву, в другой – сэндвич. Его щеки были намылены, а челюсти ходили ходуном.

– Добрый вечер, мистер Хоппер! – поздоровался Лео.

– Никакой он не добрый! – хмуро возразил констебль.

– Вы снова собираетесь за мной гнаться, сэр? – с улыбкой спросил Лео.

Лиззи рассмеялась, и брат бросил на нее осуждающий взгляд через стену, после чего повернулся к Лео и рассеянно поскреб ногтями свой мыльный квадратный подбородок.

– А то как же! Чтобы ты приближался к моей сестре? Нет уж! Только не на моей смене, Пруддс!

– Но у меня ведь нет никаких дурных намерений!

– Да, Хмырр! – поддержала Лиззи. – Он хороший! Хватит уже за ним гоняться!

Констебль окинул Лео подозрительным взглядом, счел, что нисколечко ему не доверяет, и, подняв палец, сказал:

– Нет уж, Пруддс!

Он уже собрался ринуться к Лео, но тот остановил его дельным замечанием:

– Вы забыли ваш шлем, сэр.

Констебль пощупал макушку и раздраженно фыркнул.

– И верно. Постой здесь, Пруддс. Я только вернусь за шлемом – и тут же схвачу тебя!

Он бросился в дом, но Лео был не настолько глуп, чтобы оставаться и добровольно ожидать взбучки. Сорвавшись с места, он припустил по переулку Гнутых Спиц.

Констебль Хоппер, на ходу закрепляя под подбородком свой шлем, выскочил из дома и побежал следом, вопя на весь квартал:

– Пру-у-уддс! Хватит ошиваться под нашими окнами! Ты мне не нравишься, Пруддс! Ты мне не нравишься!..

Вот только Лео был уже далеко. Злому констеблю его ни за что не схватить. Пусть попробует в следующий раз!

А Лиззи все смеется… звонко-презвонко. И смех ее походит на стук капель дождя по трубе.

Она смеется…

Смеется, и так тепло от ее смеха…

Лео открыл глаза. Светало. В окно пробирались голубоватые сумерки. Шел дождь. Это он стучал по трубе.

Лео лежал в своей кровати. И Лиззи, и мухоловка на окне, и преследующий его констебль Хоппер исчезли: они растворились, хотя их тени еще какое-то время будто бы сновали по комнате.

Это был сон… И пусть он немного походил на вчерашний день, а что-то в нем было от позавчерашнего (мистер Хоппер тогда гнался за ним с намыленным лицом), но тем не менее это был сон. Самый настоящий!

Сны так давно не снились Лео, что он даже сперва не понял, что происходит, где он находится и куда все подевались.

Внутри расплывалось позабытое чувство чего-то недосказанного, призрачно-ускользающего, фрагментарно-забывающегося. Лео проснулся, но будто бы не до конца. Сон постепенно таял. Исчезал, забирая с собой тени из комнаты и тень из души Лео.

Дождь все шел… В конце улицы Синих Труб стучал колесами поезд. За окном мяучил соседский кот, сетуя на непогоду. А тень из сна, чем-то напоминающая добрую и замечательную девушку из переулка Гнутых Спиц, таяла так медленно, словно бы нехотя…

Почувствовав, что губы сами собой расползаются в улыбке, уловив, как колотится сердце, все еще боясь поверить в происходящее, Лео счастливо вздохнул и сказал:

– Я жив.