Текст книги "Мертвец с улицы Синих Труб"

Автор книги: Владимир Торин

– Я… На меня напали. – Лиззи вспомнила кривобокий шапокляк и чьи-то жесткие пальцы, прижимавшие к ее лицу зловонную тряпку. – Кладбище… Меня схватили. А потом… – Она снова попыталась подняться, но не смогла пошевелить ни рукой, ни ногой. – Почему я… я не чувствую собственное тело!

Доктор не ответил. Вместо этого приблизился и обхватил ее обеими руками за голову. Лиззи вскрикнула, но он не остановился – стал ощупывать ее лицо, надавливая пальцами на ссадины. Она зажмурилась и взвыла от боли.

– Не кричите, мисс, мне нужно вас осмотреть. Нам требуется проверить вашу… гм… пригодность. А для этого вы не должны шевелиться. Лучше расскажите мне: у вас есть родственники? Быть может, супруг?

– Т-только Хмырр. Он мой брат. Больше никого.

– Замечательно. А позвольте поинтересоваться, какие у вас с братом отношения? Теплые? Он будет о вас беспокоиться?

– Конечно! Сообщите ему, он должен знать…

Доктор Грейхилл слишком сильно надавил на опухшую щеку Лиззи. Сквозь все ее тело ветвящейся нитью прошла судорога. Она открыла глаза и увидела Его…

Он стоял за спиной сестры Грехенмолл, в своем сальном котелке и бушлате с красной полоской на воротнике. Его редкие длинные волосы влипли в потное багровое лицо, губы сложились в ехидной улыбке. Еще бы: Он нашел ее…

– Нет! – закричала Лиззи. – Я тебе не достанусь! Хмырр не позволит! Он снова спасет меня!

Губы старшего пешего вещателя Боргина едва шевельнулись: «Его здесь нет, а я здесь…» – но она все поняла.

Доктор недоуменно поглядел на сестру Грехенмолл. Старуха покачала головой.

– О ком вы говорите, мисс?

– Он здесь! – Лиззи затряслась, скрипучая шаткая кровать заходила под ней ходуном. – Боргин! Он здесь! Спасите меня!

– Последствия травмы… – проворчал доктор. – Или личная мания. Несущественно. Мисс, здесь нет никакого Боргина.

Лиззи моргнула. И правда: рядом стояли лишь эти двое. Если не считать пациентов, которые никак не отреагировали на ее крики, в палате больше никого не было.

– Но он был… был…

– Нет, мисс. Не было. Лежите спокойно. Мы сейчас проведем некую процедуру. Она может немного вас смутить, ну и, само собой, будет больно. Сестра…

Старуха вытащила из-под кровати ящик, в котором рядами стояли банки с… Лиззи почувствовала острый приступ тошноты от одного взгляда на их содержимое. Во всех банках извивались и корчились багровые существа, похожие то ли на слизней, то ли на пиявок, у каждого из них было по паре глаз на тонких длинных стебельках.

– Что вы собираетесь?.. Нет… Я не хочу!

Сестра Грехенмолл не слушала ее. Открыв банку и подцепив слизня щипцами с расширенными концами-ложечками, она запустила его под больничную рубаху пациентки. И хоть Лиззи не чувствовала своего тела, она прекрасно ощутила, как по ней ползет мерзкая скользкая тварь. А медсестра не останавливалась. Одну за другой она открыла все банки, пересадив на кожу Лиззи не меньше дюжины слизней.

Лиззи закричала, когда одна из тварей присосалась к ее боку…

– Прекратите! Мой брат констебль, он вас всех арестует! Прекратите! Заберите их!

Доктор повернулся к медсестре.

– Проклятый идиот Смайли: притащил сестру констебля.

– Все отменяется, сэр? – спросила сестра Грехенмолл, сняв с передника часы.

– Что? Нет. Загеби ждет свой вагон. На нас ни за что не выйдут. А у Загеби она исчезнет навсегда. Никто ее не найдет…

Мерзкие твари всё ползали по коже Лиззи, оставляя за собой склизкие следы. Насытившись ее кровью в одном месте, они отцеплялись и переползали к другому. А она, неподвижная и беспомощная, ничего не могла сделать, кроме как дрожать и кричать.

– Пора, – сказала сестра Грехенмолл, глядя на часы.

Доктор достал из ящика фонарь, зажег его, и тот задымил. Всего за несколько секунд дым затянул черным облаком и Лиззи, и всю ее кровать.

– Откройте окно, – велел доктор, закручивая фитиль.

Сестра Грехенмолл спрятала часы и направилась к окну. Вскоре облако развеялось, в палату проник шум дождя и холодная, режущая легкие свежесть.

– Снимите их.

Щелкнув щипцами, сестра Грехенмолл принялась собирать с тела девушки усыпленных слизней и рассаживать их по банкам.

– Хмырр… – стонала Лиззи. – Спаси меня… Спаси меня…

– Вас никто не спасет, мисс, – сказал доктор Грейхилл. – И боюсь, все только начинается.

Он извлек из кармана халата жуткого вида инструмент, похожий на крючок для вязания с поршнем, и потянулся к ее лицу.

Лиззи закричала.

Высокие двустворчатые двери раскрылись, и доктор Доу влетел в вестибюль Больницы Странных Болезней.

Он уже и забыл, как звучит это место. Отовсюду раздается многоголосый кашель. Тихий монотонный вой смешивается с приглушенным мычанием: визжать и кричать от боли в вестибюле городской лечебницы запрещалось, во избежание этого на входе выдавались кляпы.

За те несколько лет, что доктор Доу здесь не появлялся, в больнице вообще ничего не изменилось. Все те же тусклые лампы на стенах, все те же корчащиеся тени на темно-зеленом полу, все то же невыносимое зловоние.

Справа, в глубине вестибюля, виднелись похожие на норы окошки регистрационной стойки, в которых проглядывали бледные чепчики медсестер. Издали их лиц вообще было не различить, и создавалось ощущение, что там сидят жуткие безликие создания, выплевывающие из пастей то, что доктор Доу предпочел стереть из памяти сразу же, как в последний раз вышел за эти двери.

Больничные билеты…

Раненые и недужные стекались в Больницу Странных Болезней со всего Тремпл-Толл, из Гари и даже из Фли. Мотыльки, терзаемые болью, летели к этому хмурому зданию на обманчивый свет от фонаря исцеления, вот только исцеление их здесь не ждет, если нет денег на больничный билет. Безбилетников принимал лишь один доктор. Разумеется, прежде чем к нему попасть, можно было умереть, заново ожить и еще пару раз проделать всю процедуру сначала.

Кажется, у стойки и правда кто-то умер, не дождавшись своей очереди: под стеной лежало тело, на которое никто не обращал внимания…

Доктор Доу не стал топтаться у входа и сразу же направился к темнеющей напротив двери лестнице.

В небольшой рубке над ней сидела дежурная медсестра. Эту рубку в больнице называли гнездовьем, а в обязанности дежурной медсестры входило следить за общим порядком в вестибюле, но главное – глядеть в оба, чтобы никто не проник на лестницу без предъявления билета. Перед медсестрой рядком стояло несколько бронзовых рожков на гнутых ножках, и она что-то бубнила в один из них: кому-то угрожала, кому-то что-то запрещала, а порой просто потешалась над кажущимися ей забавными пациентами с их смешными – животик надорвешь! – надорванными животами.

Увидев, что посетитель в черном сюртуке и цилиндре даже не думает останавливаться, медсестра каркнула в рожок:

– Вы это куда, сэр?! Предъявите билет!

Разумеется, у доктора Доу никакого билета не было, но он просто проигнорировал окрик. И тогда медсестра резко склонилась над другим рожком:

– Три-ноль, Три-пять, вперед!

Повинуясь ее приказу, из ниш по обе стороны лестницы выдвинулись два автоматона в белых костюмах санитаров. Рыжие лучи из глаз-ламп сошлись на лице доктора Доу. Скрежеща металлическими суставами и гулко топая ножищами, больничные механоиды угрожающе двинулись к нему.

Доктор Доу остановился и громко проговорил:

– Три-ноль, Три-пять, сон! 11–3–28-Д.В.!

В тот же миг оба автоматона замерли, их глаза потухли, головы опустились.

«Они так и не удосужились поменять директивы», – с презрением подумал доктор Доу и под недоуменные крики медсестры из гнездовья направился вверх.

В стены на лестнице вжимались пациенты в полосатых бледно-серых рубахах. С пустыми глазами, ничего кругом не замечающие, похожие на ожившие иллюстрации из медицинского справочника «Недуг незнакомца». Кое-кого доктор даже узнавал: не по лицам – по болезням. Это были местные Хроники, и некоторые здесь обретались десятилетиями. Больница Странных Болезней получила свое название во многом благодаря им.

У одного Хроника все тело было покрыто зеленоватыми отростками; горловина каждого из этих отростков была перетянута нитью, и все равно из нее капала желтая жижа. У другого вместо кожи была серая чешуя, а раздутая голова напоминала голову слепой пещерной рыбы; ходил он, опираясь на стойку, на которой висел наполненный жидким лекарством пузырь с трубками, – то и дело пациент к нему присасывался. Еще один Хроник обладал глазами, которые располагались по всему его телу.

Их здесь было много – удивительных, вызывающих омерзение или жалость… Женщина с латунным лицом, старик с огненным кашлем, мужчина с отклеивающимся усом… Хотя последний, вероятно, не был больным, а просто за кем-то следил. Что ж, в любом случае доктору Доу сейчас не было дела ни до кого из этих людей.

Сжимая под мышкой планшетку с записями, по лестнице спускался бледный молодой человек в халате. Увидев того, кто поднимался ему навстречу, он замер на месте и пораженно раскрыл рот, не в силах поверить своим глазам.

– Доктор Доу?

Натаниэль Доу бросил на него быстрый взгляд, но даже не остановился. Лишь раздраженно дернул щекой: это был Стивен Степпл – некогда его ученик и протеже.

Молодой человек побежал следом и прирос к нему, словно блуждающее щупальце Вигрена (крайне приставучая мерзость).

– Доктор Доу! Что вы здесь делаете?!

– Пациент, – не замедляя шага, сообщил Натаниэль Доу. – Я пришел сюда за своим пациентом. Он в палате «39/о.у.».

– Он в «39/о.у.»? Вы уверены?

– Я уверен, Степпл.

Молодой человек, видимо, хотел что-то сказать, но промолчал.

– Вы теперь врач?

Доктор Доу кивнул, указывая на халат спутника.

– Да, сэр.

– Небось блистаете в хирургическом театре?

Доктор Доу мог смириться с тем, что его заменил именно Степпл, поскольку сам многому его научил. Степпл всегда обладал страстью к науке и недурными способностями.

– Нет, сэр, – угрюмо ответил молодой доктор. – Меня не подпускают к джентльменской хирургии. Я принимаю бедняков и латаю разве что крысиные укусы.

Что ж, этого стоило ожидать. После того как Натаниэль Доу ушел из больницы, сэр Скруллинг, господин главный врач и больничный диктатор, вероятно, решил отыграться на ученике «величайшего разочарования за всю его карьеру, предателя Доу».

– Когда вы в последний раз спали, Степпл? Ужасно выглядите…

Стивен Степпл был не просто худ – изможден: халат на нем висел, как занавеска на флюгере. При этом, кажется, молодой доктор забыл позавтракать… еще пару лет назад и с тех пор ни крошки не проглотил. Под глазами у него залегли черные круги, моргал он тяжело и медленно – так, что каждое последующее моргание грозило стать последним. Да и в целом двигался он словно в какой-то прострации.

– Очень много больных, сэр, – сказал молодой доктор. – Господин главный врач говорит, что…

– Господин главный врач вами помыкает, Степпл. Меж тем вы, вероятно, забыли мои слова о том, что сонный врач – это плохой врач. Советую вам запереться на ключ в своем кабинете, принять снотворное и выспаться.

– У меня нет своего кабинета…

– Ну разумеется, – проворчал доктор Доу. – Выдали вам стульчик в каком-нибудь темном закутке?

– Мне не выдали стул.

Доктор Доу поморщился.

– Вы всегда мечтали стать врачом, Степпл. Надеюсь, ваша мечта сбылась. – Это прозвучало невероятно жестоко, и даже Натаниэль Доу понял, что был слишком резок. – Вы подавали неплохие надежды, будучи моим ассистентом. – Он попытался чуть смягчить сказанное, но вышло еще хуже: его слова походили на безжалостное напоминание о том, что этот человек ничего так и не достиг и попутно растерял весь свой потенциал, спотыкаясь на кочках беспросветной жизни. – Помнится, вы хотели отыскать лекарство от сумеречной инфлюэнцы… Как успехи?

Доктор Степпл что-то пробормотал: пациенты, отчеты, почистить туфли доктора Скруллинга, извечные путешествия по этой проклятой лестнице… Затем он решил сменить тему:

– Ваш пациент. Чем он болен?

– Синдром Котара.

– Котар! Редкий зверь… И какое вы предложили лечение?

Натаниэль Доу резко остановился. Он сделал это так неожиданно, что молодой доктор, последовав его примеру, едва не упал.

– Лучше скажите мне, Степпл, что это еще за Загеби?

Доктор Доу пристально поглядел на бывшего ученика.

– Простите, сэр?

– Мне сообщили, что моего пациента будет лечить некий доктор Загеби.

– Простите, сэр. Мне незнакомо это имя.

– Неужели?

Доктор Доу продолжил путь, Степпл не отставал. Они поднялись на третий этаж, вышли в коридор. По обе стороны располагались двери палат и процедурных кафедр.

Доктор Степпл кашлянул, не зная, как сказать то, что хотел, и неловко начал:

– Я уж было понадеялся…

– Что я вернулся? Нет уж, этому не бывать. Оставьте надежду, Степпл.

– Да, сэр. Я помню ваши слова: «Надежда – медленный яд».

Может, надежда и была медленным ядом, но вот мгновенно действующим ядом исходил взгляд двух злобных и колючих глаз, встретившийся со взглядом доктора Доу. Старуха-медсестра выглядывала из круглого окна в двери кафедры сердечной депривации, отчего казалось, что ее голова отделена от тела и помещена в какой-то аквариум.

Гертруда Грехенмолл. Тварь, которой доктор Доу с удовольствием лично ампутировал бы голову. Старшая медсестра больницы была самым подлым и коварным человеком из всех, кого доктор знал. Хотя, по правде, он вообще сомневался в том, что она человек. Скорее уж, она была мерзостным порождением Ворбурга.

Внутри у доктора Доу разлилось теплое приятное чувство, когда он отметил страх, на мгновение промелькнувший в глазах сестры Грехенмолл. Но он пришел сюда не за ней.

Дверь одной из попавшихся на пути процедурных кафедр была открыта. Хирургические машины стояли там со вскинутыми скальпелями и иглами. Повсюду была кровь, словно недавно на этой кафедре проходила не операция, а разрывание на куски. Доктор Доу узнал почерк.

– Карвера все еще подпускают к пациентам? – с досадой спросил он.

– Да, сэр. Сейчас он в любимчиках у господина главного хирурга.

– Разочарован.

Они прошли мимо больших портальных дверей в хирургический театр. Когда-то доктор Доу проводил там свои операции под восхищенными и одобряющими взглядами джентльменов-врачей, приезжавших понаблюдать за его работой со всех концов города. Вероятно, Карвера с его топорной секцией и балаганными ужимками туда даже на револьверный выстрел не подпускают: невзирая на протежирование главного хирурга, его методы всегда отталкивали чопорных докторов из Старого центра, Сонн и с Набережных…

Доктор Степпл между тем во все глаза глядел на своего бывшего учителя. Он сразу же понял, что тот стал намного холоднее и отчужденнее. Происшествие в больнице, из-за которого доктор Доу покинул свой пост, надломило его, и, разумеется, Степпл знал о постигшем его вскоре личном несчастье. Натаниэль Френсис Доу и прежде был убежденным мизантропом, но сейчас перед доктором Степплом предстал человек, который будто прошел долгую кровавую войну вкупе с тюремным заключением и вдобавок узнал о собственном смертельном недуге. Гневный прищур ни на миг не меняется, поджатые губы не смягчаются, и, если прислушаться, кажется, будто у него в груди тикает часовая бомба.

Натаниэль Френсис Доу чем-то действительно напоминал бомбу, которая грозила вот-вот взорваться. Как бы то ни было, путь ему преграждать не стоило: он пришел сюда за своим пациентом, и без него он не уйдет, пусть хоть провалится крыша больницы, а стены сложатся внутрь. От его решимости мороз пробирал даже доктора Степпла, который и без того постоянно чувствовал озноб и хронически не мог согреться.

Вскоре доктор Доу и едва поспевающий за ним Стивен Степпл оказались у тупиковой палаты коридора на третьем этаже. На двери висела табличка: «Палата № 39. Особый уход». «Особый уход» на деле означал «особый уход из жизни». Сюда отправляли умирающих – с бьющимся сердцем эту палату означенные пациенты уже не покидали.

В голове у доктора Доу сверлом прокручивалась мысль: «Он еще жив. Я должен успеть. Я должен…»

Перед дверью «39/о.у.» стояли Бергман и Фольмер – личные прихвостни доктора Грейхилла. Безмозглые злобные типы, способные лишь бездумно выполнять приказы своего начальника. Мастера запугивать пациентов и профессиональные господа-усмирители, с ними предпочитали не сталкиваться даже служащие больницы. Впрочем, доктор Доу был из числа тех немногих, кто их не боялся.

– С дороги! – велел он с такой яростью в голосе, что даже Бергман, который, казалось, мог проглотить его целиком, и Фольмер, при подобном исходе закусивший бы его цилиндром (с него бы сталось), вздрогнули и нерешительно переглянулись.

– Сэр, вы не должны…

У доктора Доу не было ни времени, ни желания выслушивать, что он там не должен.

– Вам лучше убраться с моего пути, или вы забыли, кто я такой?!

– Нет, сэр, доктор Доу, не забыли, но мы не можем…

Натаниэль Доу не стал дослушивать и одну за другой открыл защелки на саквояже. С каждым «клац» оба громилы судорожно и шумно сглатывали. Они побелели, губы их затряслись, но применить свое средство убеждения жуткому доктору все же не довелось.

– Доу! – раздался возмущенный голос со стороны лестницы, и Бергман с Фольмером, не сговариваясь, вздохнули с облегчением.

К дверям палаты «39/о.у.» подошел доктор Грейхилл – левая рука господина главного врача. Вдвоем с рукой правой (главным хирургом доктором Шеннибергом) они считали Больницу Странных Болезней своей собственностью.

Доктор Грейхилл всегда был гнилым человеком и пах соответственно, невзирая на все парфюмы. По мнению доктора Доу, он позорил профессию врача одним тем фактом, что испускал свое зловонное дыхание в воздух. В личной пыточной доктора Доу, которую тот выстроил у себя в воображении и в которую то и дело отправлял неугодных ему раздражающих личностей, доктор Грейхилл заслуживал отдельный – именной – стол.

– Я даже не поверил, когда сестра Мид описала ворвавшегося в больницу человека! – Толстяк одарил доктора Доу широкой улыбкой и снисходительным взглядом из-под круглых очков. – Как гром среди ясного неба! Как дождь из черных кошек! Уж не вы ли тогда говорили, Доу, что ноги вашей здесь не будет? И что же я вижу? – Доктор Грейхилл демонстративно опустил взгляд. – Обе ваши ноги стоят на этом полу. Вы ведь в курсе, что все громкие заявления мгновенно обесцениваются, когда поступки им противоречат?

– Леопольд Пруддс, – отчеканил доктор Доу. – Мой пациент. Где он?

– Простите, мне это имя ничего не говорит, Доу. Здесь нет никаких Пруддсов.

– Он просто болен. Если вы задурили ему голову и убили его…

– Что? С каких это пор медицинское умерщвление из сострадания стало считаться в Габене убийством? И вообще синдром Котара подразумевает…

– Я не говорил вам о синдроме Котара. То есть он был здесь!

– Сэр, – неожиданно встрял в разговор доктор Степпл, обращаясь к доктору Грейхиллу. – Доктор Доу считает, что его пациентом занимается какой-то доктор Загеби. Но у нас ведь нет докторов с таким именем, верно?

В глубине мелких глазок Грейхилла зажглись огоньки ярости. Он поправил очки и скривился: судя по всему, молодой доктор не просто неудачно вмешался, а еще и сказал что-то не то.

– Степпл, вам нечем заняться?

– Есть, сэр. Я просто…

– Вот и займитесь своими пациентами. Иначе я доложу доктору Скруллингу, что вы ошиваетесь без дела. Он все еще на вас злится после того инцидента, когда вы вытащили из его мусорной корзины и съели заплесневевший сэндвич.

Доктор Степпл не смел поднять глаза на доктора Доу. Униженный и подавленный, он кивнул и предпочел поскорее скрыться. Кажется, молодой доктор сейчас сам желал, чтобы его лишили жизни в палате «39/о.у.».

– Напоминаю вам, Доу, – продолжил Грейхилл, – что эта палата предназначена для произведения сострадательной эвтаназии. Процедура была произведена. Вашего пациента больше нет в живых. Вы опоздали. Пятнадцать минут назад все было кончено.

Доктор Доу застыл, почувствовав, что в легких будто закончился весь воздух. Он ощутил невероятное и при этом несбыточное желание повернуть время вспять… хотя бы на шестнадцать минут назад.

– Какое вы имели право?..

– Мне стоит напомнить вам, что это законно? И мне не требуется чье-либо, кроме самого пациента, дозволение?

– Он был болен. Ему нужно было лечение… а не умерщвление.

– Он говорил иное.

– И вы с радостью подыграли! Его жизнь только началась…

– Но что это была за жизнь? – Доктор Грейхилл сложил руки на животе и сцепил пальцы. – Вы, видимо, забыли, что жизнь есть благо только тогда, когда в целом удовольствия превалируют над страданиями, положительные эмоции – над отрицательными.

Доктор Доу, казалось, сейчас на него набросится.

– Я помню формулировку… – проскрипел он и двинулся на громил-санитаров. – В сторону. Пропустите меня.

– Вы здесь больше не командуете, Доу, – сказал доктор Грейхилл, наслаждаясь тем, как эта фраза прозвучала. – Вы здесь нежеланный гость. Лечите ваших крыс у канала.

– В сторону, – прорычал доктор Доу. – Или хуже будет.

Бергман и Фольмер неуверенно глянули на доктора Грейхилла, тот самодовольно кивнул, и тогда санитары разошлись в стороны.

Доктор Доу толкнул дверь. В «39/о.у.» было темно, но благодаря лампе в коридоре и свету фонарей, проникающему через окно, он смог разобрать, что в палате никого нет: койки пустовали.

– Вы опоздали. Как я и сказал, его здесь нет.

– Где он?

– Его уже поздно лечить…

– Где он? – яростно повторил доктор Доу, обернувшись. Тени на его лице будто ожили, и оно утонуло в непроглядной чернильной темноте.

Даже доктор Грейхилл на миг испуганно замер.

– Там, куда попадают все тела из больницы.

Он кивнул на крышку мертвецкого лифта.

Доктор Доу щелкнул замками на саквояже и ринулся обратно к лестнице.

– Я помню, что вы сделали, Доу! – крикнул ему вслед доктор Грейхилл. – Вы думали, все забыли, но я помню! Вам не удалось стереть мне воспоминания! Вам не уйти от расплаты, Доу! Я все помню!

Доктор Доу остановился. Обернулся. Пронзил доктора Грейхилла убийственным взглядом.

– Если вы все помните, – сказал он, – то понимаете, что вам со мной лучше не связываться.

Доктор Грейхилл не выдержал и ретировался в палату.

До боли в пальцах сжав ручку саквояжа, доктор Доу продолжил путь к лестнице. Испуганно глядя на него, разбегались с дороги и вжимались в стены пациенты. Двери палат и процедурных кафедр захлопывались одна за другой. Даже лампы вдруг отчего-то замигали.

В коридоре повисла зловещая тишина, в которой будто боем часов звучал лишь стук каблуков: тук… тук… тук…

А затем и он стих.

…Дверь распахнулась, и доктор Доу ворвался в морг.

На стуле стоял граммофон, исторгающий из себя нечто невразумительное под названием «музыка, от которой дохнут даже мухи». Разобрать мелодию практически не представлялось возможным из-за гулкого эха, в котором тонула прозекторская. К тому же ее значительно портило мерзкое хлюпанье крови, стекающей по желобу в сток.

Доктор Горрин, местный аутопсист и коронер, обнаружился здесь же, у стола для вскрытий. В окровавленном фартуке, с моноклем в левом глазу, маниакальной улыбкой и руками по локти в теле женщины.

Этот крайне своеобразный джентльмен считал себя близким другом доктора Доу. Неизвестно отчего он так решил, ведь ему не дали для этого ни единого повода. Тем не менее, вооружившись своим «тлетворным оптимизмом», пару раз в неделю он неустанно обивал порог дома № 7 в переулке Трокар в надежде напроситься на чай или ужин. Доктор Доу терпеть не мог эти явления. Длинными холодными вечерами, когда он с удобством устраивался в своем любимом кресле у камина в гостиной и с улицы раздавались какие-то странные звуки, почти не оставалось сомнений, что это доктор Горрин скребется в дверь. И тогда длинные холодные вечера становились еще длиннее и еще холоднее.

В общем-то доктор Горрин, несмотря на свой мрачный и отталкивающий вид, был крайне одиноким и совершенно безобидным человеком. И еще он был невероятно счастлив, увидев, кого занесло в его морг.

– Где он?! – не церемонясь и не тратя времени на приветствия, воскликнул доктор Доу.

– О, доктор, я так рад, что вы меня навестили…

– Где он, я повторяю?! Куда вы его дели, Горрин?!

– Кого? – испуганно проговорил аутопсист, по-прежнему не вынимая рук из мертвой женщины. Его недоумение было понятным: он не мог припомнить, чтобы прежде доктор Доу проявлял подобную ярость, – до сего момента этот обычно очень меланхоличный человек был чуть более щедр на эмоции, чем трехдневный покойник.

– Леопольд Пруддс. Восемнадцать лет. Отправлен сюда из «39/о.у.».

– Здесь таких не было.

– Не лгите мне, Горрин.

– Я скорее отрезал бы себе язык и прислал бы вам его в конверте в качестве свидетельства моей несравненной честности.

Доктор Доу даже не поморщился, как он это делал обычно, стоило доктору Горрину выдать очередную черную шутку, и тогда аутопсист окончательно убедился, что дело весьма серьезное.

– Почему вы решили, будто тот, кого вы ищете, здесь? В котором часу он скончался?

Доктора Доу словно иглой кольнуло от этого «скончался». Он видел Леопольда Пруддса только вчера. Этот мальчишка сидел на стуле у него в кабинете, полнился переживаниями и раздирающими его противоречиями, и вот теперь он…

– Меньше пятнадцати минут.

– Но в морг не поступал молодой человек в указанное время. За весь вечер ко мне в гости зашла лишь мадам Тикс, подавившаяся горстью часовых стрелок.

Он кивнул на свою «пациентку».

– Мне не до шуток, Горрин!

Доктор Доу шагнул к аутопсисту, и тот отшатнулся, потянув за собой и тело. Нога мадам Тикс сползла со стола, – казалось, женщина решила слезть на холодный плиточный пол, но в последний момент передумала.

– Грейхилл сказал, что его отправили туда, куда попадают все тела из больницы. – Доктор Доу ткнул рукой в крышку люка на стене. – Шахта мертвецкого лифта оканчивается в вашем морге. И если в ней нет никаких развилок, мой пациент должен быть здесь.

Доктор Горрин опустил взгляд – слишком резко, и этим себя выдал: он что-то знал.

– Говорите, Горрин! Где он? Где мой пациент?

– Я могу потерять работу… – отчаянно залепетал аутопсист.

– Если вы сейчас же не скажете мне…

– Последняя! – воскликнул вдруг доктор Горрин и достал из мертвого тела часовую стрелку, которую все это время на ощупь нашаривал.

Швырнув ее в судок, к еще дюжине окровавленных стрелок, он принялся лихорадочно вытирать руки полотенцем. На лице доктора Горрина проступила внутренняя борьба, проходившая сейчас в его голове. Вряд ли он так уж опасался увольнения, скорее аутопсист действительно боялся того, о чем спрашивал доктор Доу.

– Хорошо, – наконец принял он решение, – только не зовите меня «Горрин»: всякий раз кажется, что вы велите мне гореть. Я ведь просил вас называть меня Грегори.

– Мы это обсудим после. Что вы скрываете? Это как-то связано с доктором Загеби? Вы знаете, кто он?

Услышав это имя, доктор Горрин вздрогнул, но испытывать терпение доктора Доу еще больше не осмелился.

– Я слышал… Ходят слухи.

– Что еще за слухи?

– О докторе Загеби предпочитают не болтать, и все же по больничным коридорам и лестницам ползет шепот. Одни говорят, доктор Загеби состоит в штате больницы, другие уверяют, что у него частная практика, а третьи – что его и вовсе не существует. Сам я никогда его не видел, но порой мне попадаются на глаза отчеты, подписанные буквой «З». Однажды я пытался узнать, кто их составляет, но мне намекнули, что, если я сам не хочу отправиться на… кхм… прием к доктору Загеби, мне не стоит задавать лишних вопросов.

Доктор Горрин замолчал и бросил испуганный взгляд на дверь морга, как будто за ней кто-то стоял. После чего вышел из-за секционного стола и, подойдя к доктору Доу, зашептал:

– Мне известно только то, что доктор Загеби забирает себе часть покойников из больницы. Никто не знает, зачем они ему, но все уверены, что он проделывает с ними нечто ужасное. Единственное, в чем все сходятся по поводу этого доктора, – это то, что он лучший в своем деле. Не имею понятия, что это за дело такое… Вы сказали, доктор Доу, что если в трубе нет развилок, то все трупы должны попадать сюда, но… – Горрин на миг смолк и снова поглядел на дверь, будто бы прислушиваясь. – Дело в том, что в ней как раз таки есть развилка. Один путь ведет ко мне, но второй…

– Куда? Куда он ведет?

– В старый морг.

Доктор Доу дернул щекой. Именно этого он и опасался.

Подземный зал на глубине трех этажей под больницей давно перестали использовать в качестве морга. Уже около двадцати лет там располагалась котельная, во тьме которой билось паровое сердце, питающее все здание: газовое освещение, отопление, лифты, хирургические машины… Котельная была мрачным местом, куда практически никто никогда не спускался. Больничные старожилы уверяли, что там живут призраки всех, кто умер в стенах лечебницы.

А еще там однажды произошло то, что умертвило последнюю доброту в сердце доктора Доу.

Только лишь подумав об этом, вспомнив, он почувствовал болезненный скрип внутри, словно шестеренка споткнулась о шестеренку.

– Доктор? С вами все в порядке?

Натаниэль Доу глубоко вздохнул, насильно успокаивая себя, и ему это удалось – ярость, охватившая его с момента, как он перешагнул порог больницы, забралась обратно в футляр, – в голове будто один за другим щелкнули замки. Его глаза сузились, в них появилась холодная решимость.

Доктор Горрин не моргая следил за ним и сразу же понял, что он задумал.

– Только не говорите, что вы собираетесь…

– Именно это я и собираюсь.

– Но…

– Подвальщик все еще там?

– Да, но…

– Благодарю за сведения, Горрин.

Не прибавив ни слова, доктор Доу развернулся на каблуках и направился к выходу из морга.

Доктор Горрин пораженно глядел ему в спину. Высокая фигура в черном стремительной тенью скрылась в коридоре. Дверь захлопнулась. Ее стук вырвал аутопсиста из оцепенения. Он вздрогнул, поспешно снял фартук, подхватил сюртук с саквояжем и бросился следом.

Граммофон на стуле все продолжал вещать, игла скользила по пластинке, а из витого рога вырывалось:

 
Гляди во тьму, давай, гляди,
вон там, внизу, ты видишь?
Давай я покажу тебе в колодце кое-что,
гляди, вон там, внизу. Ты видишь?
Что? Ничего не видишь? Ты наклонись вперед…
немного… Ну же! Все еще не видишь?
Склонись чуть ниже, ниже… Да, вот так!
Тебя немного в спину подтолкну —
бесследно сгинешь.
…Твой крик затих, раздался хруст,
когда на дно упало тело.
А я колодец вновь накрою крышкой.
Землей его поверх засыплю.
И нет колодца
больше…
 

…Снизу доносился приглушенный гул, словно бурчащая утроба встречала новую порцию на ужин.

Железная клетка лифта тряслась и вздрагивала. То и дело механизм издавал скрежет, кабинка на мгновение замирала на месте, а потом снова продолжала спуск.

Доктор Горрин поглядывал наверх, опасаясь, что в любой момент тросы не выдержат, лифт оторвется и они рухнут вместе с ним в шахту. Но ничего не происходило, и он снова переводил взгляд на погруженного в свои мрачные мысли спутника.