Текст книги "Мертвец с улицы Синих Труб"

Автор книги: Владимир Торин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

Лео вдруг ощутил порыв вылезти и что-то предпринять, но его тут же придушила мысль: «Зачем? Это все заботы живых. Меня они не касаются. Да и что я могу сделать? Мой завод… он почти закончился…»

Леопольд Пруддс спустился обратно, отодвинул табуретку и лег. В ушах у него звучала запись стучащего сердца, которую включал ему доктор Доу. Стук все замедляется, становится едва слышным… Мертвец, который почему-то не умер до конца, вот-вот умрет окончательно…

«От меня почти ничего не осталось…» – появилась одинокая мысль в пустом чулане разума, в котором, по словам доктора Доу, все было шиворот-навыворот.

И тут в дверь этого чулана словно кто-то поскребся.

Дождь стучал по черепице, барабанил по трубам. Ворчливый привокзальный райончик Тремпл-Толл приуныл. Как и Плешивый Хью.

Кот глядел на дождь через чердачное окно, и ему казалось, что тот никогда не закончится. На улице все было темно-серым, будто бы стертым. В водостоках гудела вода, лужи постепенно расползались, по канаве вдоль мостовой плыла чья-то шляпа…

Внимание Хью вдруг кое-что привлекло, и он слегка оживился.

По тротуару, сжимая в руке зонтик, торопливо шел человек. Обогнув покосившийся фонарный столб, он перепрыгнул через лужу и двинулся дальше, минуя одну за другой двери узких кирпичных домов.

Узнав его, Хью совсем пригорюнился: это всего лишь Леопольд Пруддс из дома № 8. Пруддс был типом, о ногу которого совершенно не хочется потереться. Такие типы портят настроение котам одним лишь своим видом.

Впрочем, настроение самого Хью внезапно переменилось, и он тут же забыл обо всем на свете, когда в окне дома напротив зажегся свет. Мамаша Фернсби начала готовить ужин!

«Интересно, в каком она сегодня расположении духа? Расщедрится на кусочек сосиски? Или даже не стоит мокнуть?»

Кот все же решил рискнуть: голод перевесил временные неудобства. Выбравшись через дыру в крыше и цепляясь за черепицу, он добрался до дымохода. Там жалобно помяучил – как же он ненавидит этот проклятый дождь! – после чего сполз к водостоку и потрусил вдоль желоба. Вот и труба, которую он обычно использует в качестве моста на другую сторону улицы. Труба узкая и скользкая, но он исходил ее вдоль и поперек. Окошко мамаши Фернсби и честно заслуженный кусочек сосиски ждут его! Они так близко!

Мягкие лапки засеменили по трубе… Фут, еще фут и еще… И тут неподалеку вдруг раздался пронзительный гудок локомотива. Хью дернулся от неожиданности, его лапа соскользнула, когти схватили пустоту, и с диким визгом он полетел вниз. Три этажа и целая жизнь перед глазами пролетели как миг. Хью плюхнулся прямо в глубокую лужу, подняв фонтан брызг.

Через какую-то секунду после приводнения, визжа и воя «Сосиска-а-а-а!», промокший насквозь кот пулей вылетел из лужи и ринулся к двери дома мамаши Фернсби. Никакого кусочка! Он заслужил целую сосиску! Он ее требует! Он на нее обменял свою пятую жизнь!..

Услышав за спиной безумный кошачий визг, прорезавший шум дождя и даже гул поезда, который стучал колесами вдали, Леопольд Пруддс на миг остановился и обернулся. После чего, пожав плечами, продолжил путь.

Кошачьи драмы, как это называла бабушка, на улице Синих Труб не были редкостью. Ба часто говорила, что, если бы не коты, от скуки в этой дыре, где никогда ничего не происходит, можно было бы впасть в летаргию.

Улица Синих Труб…

Всю свою жизнь Лео прожил на этой улице. На ней он и умер. И все же он любил ее – эти подступающие вплотную друг к другу домишки, тесно стоящие двери и круглые окна чердаков, но больше всего он любил здешние крыши.

Лео частенько забирался на одну из них и прятался от упреков и осуждения среди синих из-за дешевой химрастопки дымоходов. Там его не могли достать, туда никто не поднимался, только чтобы прикрикнуть на него или наградить пренебрежительным взглядом. А он, в свою очередь, оттуда видел всех. Видел, как мистер Криггс пытается починить свой старенький экипаж «Труддс», – уже десять лет его чинит. Видел, как автоматон Уитчетов читает газету, что вообще-то несвойственно для механоидов. Видел, как Нэвилл Оули забирается к миссис Саммерс и ворует у нее сливовый джем из кладовки. Жизнь на улице Синих Труб шла своим чередом, вяло текла, как тот самый пролитый из банки джем. И только он, Мертвец, был здесь не к месту, словно неподходящий лоскут, пришитый к этой улочке неизвестно зачем…

Вот и его дверь…

По привычке поправив покосившийся номерок – ржавую цифру восемь – и стараясь вести себя как можно тише, Лео сложил зонтик, осторожно открыл дверь и двинулся вверх по лестнице.

Как он и ожидал, в доме было темно. Сейчас здесь царило так называемое сонное время, когда все семейство Пруддсов перед ужином и ночной работой разом отправлялось спать. Установленный распорядок не нарушался годами: господин Пруддс не хотел, чтобы его музыканты клевали носами на полуночных похоронах.

Лео нарочно выбрал именно этот момент, чтобы проникнуть домой и уйти незамеченным. Нельзя было допустить, чтобы его поймали, ведь в таком случае папа устроит ему настоящую выволочку и уже никуда не отпустит.

Лео так и представлял себе разговор с ним.

– И где ты ошивался, скажи на милость? – спросил бы его отец первым делом, хмуря черные с проседью брови. – Твои братья вернулись два часа назад. Они мне все рассказали! Как ты посмел?! И это после того, что я тебе велел больше такой мерзости не делать?! Мое терпение на исходе, знаешь ли! Еще одна такая выходка, Леопольд, и я сдам тебя в «Эрринхауз»…

Папа частенько грозился отправить его в «Эрринхауз», и в действительности перспектива попасть туда невероятно страшила Лео: было сложно придумать что-то хуже, чем в его состоянии оказаться запертым в палате, да еще и в смирительной рубашке.

И хоть Лео знал, что отец ни за что с ним так не поступит, он бы вяло подыграл ему:

– Только не это! Только не «Эрринхауз»!

Слегка сжалившись, папа тут же сменил бы тему и вспомнил бы о своем отце, как делал всегда:

– Что сказал бы на все это твой дед? Репутация, которую сперва он, а потом и мы с твоим дядей выстраивали всю жизнь, тает с каждым днем. Люди шепчутся, по городу уже ходят пересуды. Нас не будут звать из-за тебя!

Тут бы за Лео вступилась бабушка (она его часто защищает):

– Не злись на него, Уильям. Ты же знаешь, что он не виноват. Мальчик ведь просто болен…

– У него ничего не болит! Он не болен! Это все глупые выдумки!

Отец еще какое-то время продолжал бы возмущаться, но уже по инерции, а братья принялись бы ныть: мол, Мертвяк снова умудрился выкрутиться, – и в итоге Мертвяка отправили бы в наказание на чердак репетировать жуткий и невозможный для запоминания скорбнянс «Монокль Бальбаума». Любому несведущему подобное наказание могло бы показаться несерьезным, но для трубача проклятый «Монокль» был сущим кошмаром. Многие музыканты, пытаясь его выучить, по-настоящему сходили с ума и их на самом деле отправляли в «Эрринхауз». Дядя уверял, что Глухая Мадлен, сумасшедшая, которая играет на своей виолонтубе возле главпочтамта, свихнулась как раз таки из-за этой ужасной композиции…

Что ж, сейчас у него не было на все это времени: ни на препирательства, ни на объяснения, ни на пилюли из нот. Нет уж, он не для того вернулся, чтобы, смиренно склонив голову, отправиться на чердак – с трубой и партитурой.

Лео сунул зонтик в стойку у вешалки, после чего, не снимая фрак и цилиндр, зажег свечу на газетной полке. Взяв ручку, макнул ее в чернильницу и принялся писать.

Записка для папы далась намного проще, чем письмо для доктора Доу. Лео несколько раз переписывал все заново, то и дело подлавливая себя на мысли, что выходит совсем не то, что нужно. Формулировать верно было довольно трудно. Он не хотел оскорбить доктора, и, хоть папа порой в сердцах называл того «бессмысленной тратой времени с постным лицом» и «напрасной тратой денег с высокомерными запонками», Лео был с ним не согласен. Доктор Доу – очень хороший врач, просто ему он помочь не мог. И все же на бумаге выходило слишком резко и обвинительно: «…вы меня подвели…», «…вы меня обманывали…», «…но я наконец нашел тех, кто мне поможет…»

В итоге, кое-как справившись, Лео вложил письмо в конверт, отчаянно надеясь, что доктор поймет его. Записку для папы он зажал между мехами отцовского аккордеона, который стоял на своем привычном месте – возле стойки для обуви. Затем, сняв башмаки, на цыпочках двинулся по коридору.

Не дойдя до гостиной всего пару шагов, Лео понял, что уйти из дома незамеченным ему не удастся.

В коридоре на полу сидел Генри. Генри глядел на него своими черными, без зрачков, глазами, его сморщенный пятак ходил ходуном, а тонкий хвостик-червячок дергался, будто кто-то привязал к нему ниточку и тянул за нее из стороны в сторону.

Генри был хрякксом. Похожи хрякксы на помесь тощей карликовой свиньи и крысы; одни находят их невероятно милыми, другие – непередаваемо мерзкими. Лео был из числа последних и не понимал тех, кто заводит хрякксов в качестве питомцев. Принадлежал Генри дяде Джеральду, и тот был от него без ума, невзирая на то, что хряккс являлся суетливым, непоседливым, вечно все портящим созданием.

Сейчас Генри мог перебудить всех. А это было очень некстати.

– Пошел прочь, Генри, – сквозь зубы процедил Лео.

Хряккс в ответ лишь фыркнул. Затем вскочил на все четыре ноги и ринулся к Лео, свистя, хрюкая и топоча своими крошечными копытцами, как тяжелый механический шагоход.

Лео успел подхватить Генри за шкирку, пока тот его не обслюнявил. Повиснув у него в руке, хряккс со счастливым видом принялся пускать слюни на пол…

– Сейчас совсем не до тебя.

Генри отправился обиженно сопеть в чулан, где хранились ржавые трубы и тромбоны, а Лео вошел в гостиную.

Первым его встретил храп дяди Джеральда. Дядя, такой же толстый, как и его барабан, как всегда, спал в своем кресле. К слову, спал он в обнимку с барабаном. Больше в гостиной никого вроде бы не было. Повезло…

В углу справа от входа стоял стул. Рядом в стене виднелась круглая крышка с вентилем, за которой пряталась труба пневмопочты – именно по ней приходили заказы для «Погребального оркестра господина Пруддса» от убитых горем родственников убитых жизнью господ.

Заказами и всеми пересылками через трубу заведовала бабушка. Она никого не подпускала к ней, дни напролет проводя на этом самом стуле. Однажды Бенни попытался втихаря отправить в капсуле своему приятелю Тому Брекли дохлую ворону, и бабушка, помнится, так рассердилась, что гналась за ним со своей клюкой до самого конца улицы Синих Труб, пока не настигла у Горбатого моста и как следует не оттягала бедолагу за уши. С бабушкой было опасно связываться: она только выглядит старой, а на деле даст фору любому мальчишке.

Лео тихонько сел на стул и потянулся к лежавшей на полке капсуле для пересылок. Прежде он и подумать не мог о том, чтобы взять эту штуковину в руки. Хорошо, что бабушка не видит, иначе…

– Смерть – это еще не повод лезть к моей трубе, – раздался тихий хриплый голос.

Лео вздрогнул и обернулся.

Бабушка сидела в кресле у окна. И как он ее не заметил?! Закутанная под самый подбородок в бурую шаль, она словно замерла на посту, кого-то поджидая. Разумеется, поджидала она именно его.

– Что-то эти мертвецы уж слишком деловые господа в последнее время: где-то пропадают, ведут переписку.

Бабушка всегда относилась к недугу внука с иронией.

Лео скрипнул зубами: его план незаметно прийти и уйти, притворившись призраком, провалился.

– Что это ты делаешь? – спросила меж тем бабушка.

– Ничего.

– Пойти разбудить твоего отца? Думаешь, он подтвердит, что ты ничего не делаешь?

– Нет, не нужно! – взмолился Лео и, убедившись, что бабушка пока что не планирует воплощать угрозу в жизнь, спросил: – Он очень злится? – Бабушка промолчала, и Лео добавил: – Ладно, скоро он не будет злиться.

– Это еще что значит?

– Доктор Доу мне не помог. Но я нашел доктора, который мне поможет. Меня вылечат, Ба, представляешь?

Лео попытался вложить в свой голос как можно больше энтузиазма. Сделать это тихо было достаточно трудно, и у него вышел какой-то полупридушенный энтузиазм, напоминающий неудачливого висельника. Бабушка, разумеется, это заметила.

– Другой доктор? – спросила она с сомнением и почесала голову через всклокоченный рыжий парик. Размышляя о чем-то, старая госпожа Пруддс всегда становилась похожа на чуть оголодавшую, но весьма эксцентричную птицу. Она легонько покачивалась, а взгляд ее округленных глаз блуждал из угла в угол. – Что это еще за доктор такой, внезапно откуда-то вылезший?

– Он лучший в своем деле, – сказал Лео, прислушиваясь: кажется, до него донеслось сонное ворчание папы из-за стены. – Он принимает пациентов в Больнице Странных Болезней и…

Вся бабушкина ирония мгновенно испарилась. Она вцепилась одной скрюченной кистью в другую и вжала локти в бока. Схожесть с птицей увеличилась многократно. А учитывая ее острый нос и похожую на комок перьев шевелюру, Лео показалось, что она вот-вот каркнет и выпорхнет из кресла.

– Ты что, спятил? – прошипела бабушка. – Кто ж в своем уме в нашу душегубку добровольно идет, если руки-ноги не отваливаются, а? Хочешь, чтобы они тебя там распотрошили и вывернули наизнанку?

– Папа все верно говорит, – сказал Лео, будто не услышав. – Люди шепчутся, я знаю, что из-за меня нас стали реже звать. Я же вижу, как косятся приказчики в лавках и соседи тут же замолкают, когда я прохожу мимо. Дети меня боятся…

– Ты бы еще этих бездельников спросил об угольных акциях или о последней книжке Кэт Этони! Кому какое дело до их дурацкого мнения? – возмущенно проговорила бабушка, всем своим видом выказывая, что она готова отправиться стучать во все двери на их улице и лично выяснить у каждого, есть ли у них какие-то претензии к ее внуку.

Старую госпожу Пруддс на улице Синих Труб боялись и уважали, но даже она не смогла бы заставить людей поменять к нему отношение.

– Папе есть дело, – сказал Лео. – И дяде. И Бенни с Джимми. Они меня стыдятся, и я…

– Как обычно, на какую-то глупость сподобился. С чего ты вообще взял, что они тебе там, в больнице, помогут?

– Мне пообещали.

– О, эти обещания в Саквояжне, как я их люблю…

– Там есть целая палата для таких, как я: «39/о.у.». «О.у.» означает «особый уход», Ба, и только там мне помогут. Тот доктор…

– Да. «Лучший в своем деле», ты говорил. Но неужели ты думаешь…

– Ба, – прервал ее Лео, чего раньше себе никогда не позволял. – Доктор Доу и его бессмысленные пилюли мне совсем не помогают. Если в больнице меня распотрошат и вывернут наизнанку, но потом сошьют заново и я больше не буду мертвецом, это того стоит. Я не особо верю, что мое состояние можно обратить, – мертвое есть мертвое, – но, если этот доктор вдруг справится, ты не будешь рада?

– Буду, конечно, но…

– Думаешь, мама хотела бы, чтобы я болел так же, как она?

– Нет, она не хотела бы.

– Тогда не отговаривай меня.

Бабушка что-то забурчала себе под нос, – видимо, какое-то глубокомысленное и оскорбительное рассуждение на тему молодых глупцов, которым может помочь разве что пилюля от тупости.

– А зачем полез к моей трубе? – спросила она. – Кому пишешь?

– Это письмо для доктора Доу. Я благодарю его за помощь и сообщаю, что иду в Больницу Странных Болезней.

– Я сама отправлю, – сказала бабушка. – Это моя труба, и только я занимаюсь в этом доме пересылками.

Лео кивнул.

– Хорошо, Ба. Так даже лучше. Пожалуйста, отправь письмо за два часа до полуночи.

– Почему именно за два часа до полуночи?

– Так надо, поверь.

Лео поднялся, вернул капсулу на место и положил конверт на стул.

– Ты уверен, что поступаешь правильно, Леопольд? – спросила бабушка. Что-то в ее голосе подсказало Лео: она поняла. Мадам Пруддс всегда была очень догадливой.

– Да, – тем не менее ответил он. – Мне пора, Ба.

Прежде чем выйти из гостиной, он обернулся и поглядел на бабушку.

«Я просто устал… очень-очень устал…» – говорят глаза Лео.

– Они мне помогут, – говорит он сам. – Дадут то, что мне нужно.

Из прихожей раздался заунывный свист.

Отложив газету, доктор Доу поднялся из своего любимого кресла и отправился проверить, что там пришло. Проходя мимо лестницы, ведущей на второй этаж, он крикнул наверх:

– Не нужно никуда бежать! Я уже иду…

– А я никуда и не собирался! – раздалось сверху, и доктор вздохнул. Он знал, что прочие мальчишки обычно помогают по дому старшим (безропотно метут лестницу, ходят в лавки, приносят почту), но ему достался какой-то неправильный, сломанный мальчишка. Второе подобное ленивое существо еще поискать…

Доктор открутил вентиль на приемнике пневмопочты и, откинув в сторону крышку, извлек капсулу. Внутри лежал конверт, на котором было выведено: «Доктору Доу от Леопольда Пруддса».

Доктора посетило недоброе предчувствие. Такое он в последний раз испытывал, когда его экономка, миссис Трикк, сообщила, что приготовит на обед супчик по рецепту своей лучшей подруги – дамы, у которой с доктором холодная, вяло протекающая война и взаимное презрение. Тогда его предчувствие подтвердилось: суп из заячьих потрохов оказался преотвратным.

Разворачивая письмо от Леопольда, он будто ощутил во рту привкус того самого супа.

Доктор Доу!

Начать хочу с того, что я вам невероятно благодарен. Во многом из-за вас я и держался все это время, и, признаюсь, вы меня практически убедили, что это просто болезнь и ее возможно излечить.

Тем не менее, как следует поразмыслив над своей напастью, я понял, что это не может больше продолжаться. С меня хватит лжи, которую вы говорили, чтобы я не покончил с собой.

Я вас не виню. Вероятно, вы и правда действовали из благих побуждений, а быть может, из каких-то личных соображений, но я уже этого не узнаю.

Сегодня я был в Больнице Странных Болезней, и там мне все подтвердили. Я действительно мертв. В больнице мне помогут сделать то, на что не решились вы и, честно говоря, до сего дня не решался я сам. Доктор Загеби знает, что предпринять, ведь он лучший в своем деле…

Мне очень нравились наши встречи, доктор, и лишь ожидание их поддерживало во мне искру. Но вы должны меня понять. Я просто больше не могу так не-жить.

С этого дня я не буду отвлекать вас от важных дел и других пациентов – тех, кому действительно можно помочь.

Палата «39/о.у.» ждет меня.

Прощайте.

Со всем возможным почтением и искренней благодарностью,

Леопольд Пруддс

Последние слова доктору Доу уже было трудно прочесть – так сильно дрожали пальцы и письмо, которое он держал в руках.

– Глупый мальчишка! – прорычал доктор сквозь зубы.

Поспешно спрятав письмо в карман сюртука, Натаниэль Доу подхватил с вешалки цилиндр, а со столика для почты – свой черный саквояж. Нырнув в чулан, он открыл крышку люка в полу и спустился в подземный ход.

Времени дожидаться кеб не было…

Есть в Габене места, от которых дрожь пробирает. Если вы вдруг окажетесь в одном из них, вас, скорее всего, посетят только две мысли: «Как я сюда попал?!» и «Как же отсюда выбраться?!»

Палата «39/о.у.» была именно таким местом. Здесь неуютно себя чувствовал даже Мертвец – тот, кто с самого детства сталкивался со смертью и любил полежать в могиле.

Серые стены с бурыми следами от протечек и плохо отмытыми пятнами крови навевали лишь беспросветные мысли. Под потолком, срастаясь в узел в углу, проходили ржавые трубы, и из-за стоящей в палате полутьмы казалось, будто это не трубы вовсе, а щупальца притаившейся твари, выжидающей, чтобы наброситься на беспомощных пациентов.

Еще и эти пациенты… Вдоль стен стояли два ряда кроватей, занятых молчаливыми, неподвижными, подозрительно смахивающими на покойников людьми. Либо из-за них, либо из-за методов «особого ухода», которые здесь практиковались, палата была пропитана обреченностью настолько, что в какой-то момент ее вони удалось заглушить не оставляющий Лео ни на мгновение запах тлена. Даже в коридоре, полном стонущих бедолаг, благоухающих ароматами гниения, было легче дышать, чем здесь. Но выйти в коридор возможным не представлялось…

Двое ассистентов доктора Грейхилла скорее напоминали громил из какой-нибудь уличной банды. Запакованные в грязно-белые костюмы, они вросли в пол перед дверью, исподлобья глядя на единственного бодрствующего пациента, будто ожидали, что он в любой момент может вскочить с кровати и попытаться удрать.

Что ж, даже при всем желании вряд ли ему удалось бы подобное провернуть: окно было забрано решеткой.

Дядя как-то рассказывал об одном здешнем пациенте, который настолько испугался предложенного докторами лечения, что сбежал из больницы через окно на воздушном шаре. По всей видимости, после того случая местное руководство решило, что подобное не должно повториться…

Одним из тех, кто заправлял всем в больнице, был уже упомянутый доктор Сэмюель Грейхилл.

Доктор Грейхилл сильно отличался от доктора Доу. Среднего роста, полноватый, с большим красным носом, круглыми очками на этом самом носу и чопорными бакенбардами, суетливый и обладающий ярко выраженной мимикой. После первого же произнесенного им слова Лео почувствовал, будто ему за шиворот запустили слизняка.

– Чудесненько, – ответил доктор Грейхилл на сообщение Лео о том, что он пришел сюда умереть.

Доктор пытался выглядеть сочувствующим, но выходило у него плоховато. Более того, он радовался. Злой, нетерпеливой радостью. Его цепкие садистские глазки будто спрашивали: «Ну когда… когда же?»

Этот человек питался эманациями боли и страданий. Отрезал от пациентов по кусочку, предварительно повязав салфетку, чтобы не брызнуло на халат или костюм. Кажется, он даже немного погрустнел, когда Лео описал ему свои симптомы.

– Синдром Котара… мда-а… – проворчал доктор Грейхилл. – Редкий недуг. Был у нас тут один пациент…

Лео ждал продолжения, но его не последовало.

– Мне говорят, что все это только у меня в голове и я не мертв на самом деле.

– То, что у вас что-то в голове, не всегда исключает того, что вы мертвы, – с важным видом заметил доктор. – К примеру, аневризма: она у вас в голове, но при этом вы уже мертвы, знаете вы о ней или же нет.

– Так вы мне верите, доктор? – с надеждой в голосе спросил Лео.

Доктор приблизился, заглянул ему в глаза, велел открыть рот, пощупал шею, запястье, мочку левого уха.

– Мой вердикт: мертвы! – воскликнул он, завершив осмотр. – Вы совершенно и бесповоротно мертвы, молодой человек!

Лео издал вздох облегчения.

– Так, говорите, вам посоветовали обратиться именно ко мне? – спросил доктор.

– Нет. Мне советовали обратиться к доктору Загеби. Убедили, что только в палате «39, особый уход» мне помогут.

– Да, именно это вы и сообщили на регистрационной стойке. – Глаза доктора загорелись подозрительностью. – А позвольте поинтересоваться, кто вам порекомендовал доктора Загеби?

– Это неважно, – отрезал Лео. – Так что мне делать, господин доктор? Идти домой? Может, мне сказали неправду и доктор Загеби вовсе не лучший в своем деле? Может, у вас, в этой палате «39, особый уход», нет мест и все забито людьми, которым нужен… особый уход?

Доктор Грейхилл встрепенулся, как будто кто-то решил вдруг отобрать у него конфету, которую он уже развернул и практически положил в рот.

– Что вы, что вы! Вам сказали правду, молодой человек. Доктор Загеби – лучший в своем деле, и вам помогут в палате «39, особый уход», я обещаю. Вы получите то, что хотите.

– Понимаете, – угрюмо сказал Лео, – это ужасное состояние. Просто невыносимое. Я устал. Мои близкие… Я мучаю их.

– Я вас понимаю. И мы вам поможем. Прекратим ваши страдания.

Лео опустил взгляд. Его немного смутило, что этот человек не стал его отговаривать или убеждать в чем-то, как доктор Доу. Доктор Грейхилл сразу же согласился его… убить.

– Доктор Загеби примет вас. Но сперва вас нужно подготовить. Палата «39, особый уход» ждет вас…

Именно так он и оказался здесь, переодетый в полосатую больничную рубаху, с гложущим, ноющим чувством внутри. Доктор проводил его и, кивнув на свободную кровать, сказал, что скоро вернется: «Болезни болезнями, но стейк из крольчатины по расписанию».

Когда этот странный Грейхилл ушел, Лео хотел было подойти к окну, но санитары у двери одновременно и весьма недвусмысленно покачали головами. Один из них буркнул: «Пациенты здесь не ходят», и Лео сделал единственное, что ему оставалось.

Окинув взглядом с виду деревянную и покрытую зелеными пятнами подушку, он подавил в себе омерзение и лег на кровать.

Мысли Лео тут же перенесли его в переулок Трокар, к доктору Доу. Любопытно, как он воспринял письмо. Лео очень надеялся, что доктор не будет сильно злиться и поймет его. Хотя чем больше он об этом думал, тем меньше сомневался. Доктор Доу – очень умный. Он всегда все понимает.

Лео испытывал к нему больше чем уважение. Этот человек одним своим присутствием – всего лишь тем, что был где-то там, в городе, – внушал необъяснимое ощущение покоя. В нем таилось нечто такое, что заставляло верить: все будет хорошо. Доктор Доу был тверд и суров, – казалось, нет ничего такого, с чем он бы не справился…

Время шло. Ожидание с каждой минутой становилось все невыносимее. Оно постепенно вытеснило из головы Лео мысли о докторе Доу, и, когда тот ушел из них, забрав с собой последние надежды, душу наполнил страх.

Лео все гадал, когда же придет доктор Загеби, и пытался представить, как все будет происходить. Доктор начнет с него или сперва займется другими пациентами? Он сделает все прямо здесь или отправит его в какую-то процедурную? Будет больно?

Воображение начало рисовать одну картину ужаснее другой, неизвестность пугала сильнее всего, и в какой-то момент Лео уже пожалел, что пришел сюда.

«Как будто у меня был выбор, – напомнил он себе. – Разве я мог поступить иначе?»

Вредный голосок в голове уверял, что мог и что сейчас он должен быть с отцом, дядей и остальными, а не здесь, лежать в этой стылой палате в ожидании, когда его убьют. Убьют по-настоящему.

«Почему ничего не происходит? Где же он? Почему так долго?»

Когда страхи Лео уже практически обглодали его до костей, в коридоре послышались шаги, громилы у дверей расступились и в палату вошел доктор Грейхилл. Тенью за ним проследовала медсестра – старая и, судя по выражению ее лица, крайне злобная. Чрезмерно напудренная старуха в чепчике и переднике поверх темно-серого платья с узкими манжетами и тесной горловиной воротника в какой-то безумной улыбке будто съела нижнюю губу, демонстрируя полукруг кривых зубов.

Лео, впрочем, больше волновало то, что она делала, а не то, как выглядела. На кармашке передника в петельках у нее висели часы на цепочке и несколько стеклянных шприцев. Достав один них, с какой-то серой микстурой внутри, она двинулась к нему.

– Что это?

Лео испуганно поглядел на иглу.

– О, просто снотворное, – успокаивающим мягким голосом сказал доктор Грейхилл. – Чтобы вы спокойно спали, пока доктор Загеби не сможет вас принять.

– Если вы считаете, что я передумаю…

– О нет, мы так не считаем, – все в той же манере отвечал доктор Грейхилл, и Лео пробрало от этого «мы». – Мы ваш единственный выход, единственная возможность обрести покой. Только мы вам поможем. Только доктор Загеби.

– Но зачем такие сложности? Почему просто не ввести мне какой-нибудь яд?

– О, не забывайте, что у вас особое состояние и «просто» в вашем случае не сработает. Вы ведь мертвы, не так ли? – Лео кивнул, и доктор продолжил: – Тогда о каком яде может вообще идти речь?

Он как-то упустил, что в таком случае и от снотворного нет толка.

Старая медсестра весьма грубо задрала ему рукав рубахи.

– А какие побочные эффекты? – спросил Лео, глядя, как старуха маниакально медленно подносит шприц к его руке.

– О, вы беспокоитесь о побочных эффектах? – расхохотался доктор Грейхилл. – Вы же… мертвы! Какая смешная шутка!

Медсестра ввела или, скорее, воткнула иглу под кожу, и Лео вскрикнул.

– Сладких снов, – сказала старуха сухими потрескавшимися губами.

– Я не вижу снов: мертвым сны не сня…

Голова Лео откинулась на подушку, глаза закрылись, он вздохнул.

– Уже подействовало? – удивился доктор. – Так быстро?

– Это очень хорошее снотворное, – сказала медсестра.

– И без вас знаю, Грехенмолл. Проверьте его.

– Спит.

– Тогда займемся главной пациенткой.

Доктор Грейхилл сложил руки за спиной и направился к кровати, стоявшей у окна.

– Проклятый Смайли! – выругался он, подойдя. – Речь была о том, чтобы она попала к Загеби невредимой.

– Сэр, вы полагаете, эти ссадины помешают доктору Загеби?

– Не имею ни малейшего представления, – нехотя признался доктор. – Я не знаком с его процедурами. В любом случае нужно проверить ее состояние и покормить лимацидов. Приведите пациентку в чувство.

Сестра Грехенмолл достала из петли на кармашке фартука шприц с рыжеватой жидкостью и сделала укол…

…Лиззи открыла глаза. Голова гудела, словно в ней завелись пчелы. Все тело ломило от боли.

Взгляд заметался из стороны в сторону, выхватывая фрагменты: темный потолок, керосиновая лампа на тумбочке, ряд кроватей, на каждой из которых кто-то лежит. Она лежала на такой же кровати, в спину впивались пружины, и худой матрас не мог их смягчить.

Почувствовав, как заледенели ноги, Лиззи скосила взгляд. Ее платье куда-то подевалось, и его заменила полосатая больничная рубаха. А еще она увидела, что у кровати стоят какие-то люди.

– Что… где я?..

Из пересохших губ вырвались хрипы, надорванный голос показался ей чужим.

Лиззи попыталась сесть – и не смогла даже оторвать голову от подушки.

– Не нервничайте, дорогая, – сказал полный мужчина в круглых очках и белом халате, наклонившись к ней. От него пахло пряным табаком и лекарственными смесями.

– Где я?

– В Больнице Странных Болезней, – сообщил мужчина. – Я доктор Грейхилл, это сестра Грехенмолл.

Старуха, стоявшая рядом с доктором, улыбалась или… ела свою нижнюю губу? Понять, что именно она делала, было невозможно, но Лиззи склонялась ко второму.

– Вы помните, кто вы? – спросил доктор.

– Да. Мое имя Элизабет Хоппер.

– Где вы живете, мисс?

– Переулок Гнутых Спиц, № 14, – сказала Лиззи и вдруг поймала себя на том, что не стоило ей этого говорить. – Почему я в больнице?

– Вы получили серьезные травмы. Поглядите.

Сестра Грехенмолл взяла прислоненное к стене зеркало и подняла его над кроватью, направив на пациентку.

Лиззи не узнавала себя. На нее глядело жуткое и в то же время испуганное существо. Ее лицо опухло, оно все было в багровых ссадинах, на разбитой губе запеклась кровь, а под носом алели две тонкие алые дорожки…

Она отвернулась и заплакала.

– Ну-ну, – с безразличием в голосе утешил ее доктор и кивнул сестре Грехенмолл. Та убрала зеркало. – Вы помните, при каких обстоятельствах получили эти травмы?

Лиззи сморщила лоб, и голова отозвалась болью. Воспоминания продирались наружу, как полк солдат в игольное ушко. Солдат? Почему она подумала о солдатах? Верно! Тот человек говорил о солдате…