Текст книги "Чиновник (СИ)"

Автор книги: Владимир Тимофеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7

Бочкины пришли в гости в половине восьмого. Всем семейством, как было обещано.

Валерия Павловна испекла большой вишнёвый пирог, вернувшийся со службы Аркадий Семёнович прихватил с собой бутылку наливочки, Лиза и Митька… ну те, понятное дело, хвастались друг перед другом подарками. Митька вовсю «пугал» всех своим «стреляющим» пистолетом, Лиза вдумчиво, но не касаясь, примеряла на выставленную посуду, включая пышущий паром и булькающий кипятком самовар, свою «купчиху на чайник».

Тётя Зина наготовила к этому времени целую сковородку оладьев, достала варенья, соленья… Нормальный, короче, стол. Для пятидесятых. Без изысков, зато со скатертью и холодцом в алюминиевой миске, за которым Николай лично спускался в подвал (погреба с ледниками там были у всех жильцов), а когда поднимался, ещё раз отметил в своём виртуальном списке ближайших покупок: «Холодильник – в первую очередь».

Посидели неплохо. Наговорились, наверно, на месяц вперёд.

Дяде Аркаше Николай подарил шикарное кожаное портмоне. Участковому подарок понравился. Но ещё больше он понравился Валерии Павловне. «Будет тебе теперь, где богатства хранить», – сообщила она со смехом любимому мужу. Тот в ответ лишь «зловеще» оскалился и спрятал подарок за пазуху.

Вообще, люди в пятидесятых, «сидевшие» на окладе, а не на сделке, зарабатывали не так уж и много, и Стрельников это прекрасно знал. Аркадий Семёнович, например, со всеми доплатами (за офицерское звание, переработку и прочее) получал в месяц около восьмисот рублей. Валерия Павловна, работая медсестрой в горбольнице в режиме «сутки через двое», зарабатывала пятьсот семьдесят. Если делить на всех, то на одного человека у них в семье приходилось чуть больше трёхсот сорока. Разгуляться, конечно, не выходило, но, в целом, дядя Аркаша и тётя Лера справлялись.

Плюсом, в отличие от более поздних времён, было то, что товарный дефицит в эти годы практически не ощущался. Как бы ни удивлялись этому те, кто в восьмидесятых-девяностых-двухтысячных с непременной брезгливостью вещали через губу, что, мол, в клятом «совке» люди только и делали, что стояли в очередях за самым необходимым.

Да, люди в очередях и вправду стояли. Минут по пять, десять, пятнадцать… Особенно утром, когда в продовольственные магазины привозили свежее молоко, масло, хлеб. И вечером, когда они шли домой после смены. Главной проблемой являлось не отсутствие товара как такового, а недостаток денег. На самое необходимое их, в общем и целом, хватало, но большинству на «излишества» приходилось копить.

А «излишеств» в городских магазинах, как государственных, так и кооперативных, не говоря уж о рынках, было в достатке. По меркам пятидесятых, конечно, а не по меркам двадцать первого века. Бытовые приборы, одежда и обувь, игрушки, книги, музыкальные инструменты, мебель, деликатесы… Всё это было доступно, а временами не особо и дорого.

Стрельников «младший» переживал это всё на собственном опыте. За десять послевоенных лет в стране действительно многое что изменилось, и жить с каждым годом, по крайней мере, до того, как он отправился в армию, становилось всё лучше и лучше.

Стрельников «старший» (он же Николай Петражицкий) в будущем изучал этот период отечественной истории как экономист. А сейчас ему предоставлялась уникальная возможность проверить теорию практикой.

Пока его опыт… точнее, опыт его молодой ипостаси полностью подтверждал: документы в архивах не врали, до 1955-го экономика, в самом деле, росла в стремительном темпе, и люди, обычные советские люди, попросту не могли этого не почувствовать. На мало-помалу наполняющихся прилавках, на снижающихся ценах и растущих доходах, на появляющихся в торговле новых товарах, на постепенном улучшении быта, на появлении свободного времени для досуга, но становящихся всё больше и больше доступными образовании и медицине… И даже на растущих день ото дня возможностях реализовывать не на словах, а на деле уже, казалось, отринутые социализмом предпринимательские таланты.

Директорские фонды на предприятиях. Оплата по сделке, а не по времени. Приличные премии за экономию, рационализацию и изобретательство. Курс на внедрение новой техники и повышение производительности труда. Предоставление максимально комфортных условий, в том числе, и кредитно-финансовых, для развития артелей и кустарей, а так же личных подсобных хозяйств сельских жителей.

Последние, как помнилось Николаю Ивановичу по статистическим данным, более чем наполовину обеспечивали потребительский рынок середины 50-х такими продуктами, как молоко, яйца, картофель, мясо и сало, фрукты и овощи. А многочисленные промышленные артели в эти же времена производили широчайшую номенклатуру товаров, включая радиоприёмники, фотоаппараты, стиральные машины, телевизоры, скобяные изделия, мебель, посуду, стройматериалы, обувь, одежду, галантерею и, что особенно интересно, сто процентов всех детских игрушек.

По факту, артели и кустари в эти годы играли роль рыночного регулятора централизованной плановой экономики, гибко реагируя на перекосы планирования и изменения спроса у населения, причём, как в отдельных районах, так и по всей стране. Товары и услуги кустарей и артелей удачно дополняли крупное производство, обеспечивая товарное разнообразие и исключая появление дефицита. Государство же, в свою очередь, обеспечивало кредитно-налоговую поддержку и технологическое развитие артелей, определяло цены артельных товаров при их производстве из госсырья, а во всех иных случаях регулировало ценообразование через сети специальных уполномоченных от Госплана и министерства финансов.

Такой симбиоз между государственным планом сверху и предпринимательской инициативой снизу (только без использования наёмного труда и отчуждения средств производства), по мнению Николая Ивановича, давал потрясающие результаты, как в экономике, так и в общественных настроениях. Простые люди видели результат, видели справедливость системы, видели, что чем лучше работаешь, тем лучше живёшь. И что государство, с одной стороны, не равняет всех под одну гребёнку, а с другой, не даёт наиболее ушлым и предприимчивым наживаться за счёт других, присваивая себе то, что создавалось не ими.

И хоть артельщики зарабатывали неплохо, сказать, что все остальные такой возможности не имели, было бы в корне неверно. Стрельников «старший» помнил статистику по зарплатам рабочих и служащих госпредприятий пятидесятых. Согласно справке Центрального статистического управления от августа 1955-го около двадцати процентов работников получали зарплату «по сделке» не менее тысячи в месяц. Их, кстати, так и звали в то время – «тысячники». При этом более миллиона из них зарабатывали от двух тысяч и выше, а ещё триста тысяч получали более трёх.

А уж то, что в те годы в Советской стране трудились легальные миллионеры: конструкторы, изобретатели, ученые, деятели культуры, – вообще никого опять же не удивляло. Имеют – значит, заслужили, а не украли. И ни о какой уравниловке, понятное дело, никто тогда не помышлял.

Социальные лифты работали для всего населения, и население это прекрасно знало.

А вот торговая мафия, теневые дельцы, врастание криминала в элиту, откровенное воровство на всех уровнях не только властных структур, но и общества в целом… всё это случилось позднее. Но причины этого крылись в сегодняшнем, во второй половине пятидесятых. Именно в это время началась совершенно бессмысленная и совершенно безумная ликвидация того механизма, той системы организации экономики, что позволила СССР победить в тяжелейшей войне и вырваться в сверхдержавы…

– А ты представляешь, Колька, Митрофан Афанасьевич – помнишь такого? – машину купил, «Москвич»! Краси-и-ивую. Аж за пятнадцать тыщ!

– Когда?

– Так уже год как. Ты разве не знал?

– Откуда? Я ж в армии был.

– А тебе что, тётя Зина ничего не писала?

– Да ничего я ему, Валерия, о том не писала.

– Ну, вот и зря.

– Почему?

– А для интереса. Может, наш Колька тоже на «Коммунар» работать пойдёт и тоже себе на «Москвич» заработает.

– Не, Лер, не заработает.

– А ты-то, Аркаша, откуда знаешь?

– Так мне контингент уже всё доложил. На «Коммунар», говорят, распоряжение поступило из совнархоза. Разнорабочих, мол, на оклады всех переводят, а минималку повышают до четырёхсот. Да и на первой мебельной, слышал, всё то же самое.

– Ну, и чего? Что в этом плохого-то?

– Так откуда они там деньги возьмут? Только у мастеров и отнимут. Местная пьянь, конечно, довольна, а работяги плюются. Я ж с Афанасьичем третьего дня говорил. Жалуется, что премии за экономию срезали, нормы понизили, в переработку идти не дают. План есть, и ладно. А всё, что сверху, по минимальным расценкам. Так что у них теперь вся бригада полдня в домино играет. И больше тысячи нынче, хоть уработайся, всё одно не получишь.

– Жалко.

– Жалко. Хорошие деньги теперь, по слухам, лишь в Казахстане платят, на целине.

– Ещё чего! Нашего Кольку на целину? Да ни в жизнь!

– Чего ты так строго-то?

– Так ты же сам нам рассказывал, что этот твой… как его там?.. контингент говорит.

– Что Сталин сажал, а Никита пашет?

– Вот-вот, оно самое. Все, кого там тогда посадили, теперь там же и пашут.

– Уела, тёть Зин. Признаю́…

Николай слушал, о чём общаются за столом, и мысленно качал головой. Он, к сожалению, не помнил в точности, когда и в какой последовательности в его прошлой реальности принимали свои дурацкие постановления Хрущёв сотоварищи, но хорошо помнил то, к чему они привели.

Совнархозы «кукурзник» учудил год назад. Аж сто с лишним штук – на это число частей разделили, считай, разорвали по глупости хозяйство страны. Типичный такой экономический сепаратизм, когда центр лишь фиксирует, что творят на местах, да деньги в развитие вбухивает и в план их включает, но, увы, не как цели, а «по фактическому освоению». Года через четыре их, кстати, должны укрупнить, а в 64-м вообще ликвидировать, но лишь для того, чтобы тут же бабахнуть по экономике реформой Косыгина-Либермана. Которая уже окончательно обесценит централизованное управление, превратив в подобие совнархозов каждое предприятие.

А до того на этих же предприятиях внедрят убивающую всякую мотивацию «уравниловку». Начиная как раз таки с нынешних лет, сперва осторожно, с оглядкой, но потом всё увереннее и увереннее, прикрываясь трескучими фразами о справедливом распределении и идеалах ещё не построенного коммунизма.

Стрельников «старший» хорошо помнил сказанное когда-то в сердцах одним из руководителей Госплана СССР и зампредов Правительства[1] о том, что «если на хорошо поставленном заводе сменить хорошее руководство на плохое, предприятие по инерции будет хорошо работать ещё три года». И что «в масштабе страны сбить наше государство на худший ритм можно только искусственными или нарочито глупыми мерами… а при нормальном состоянии страны налаженное хозяйство могло сохранить набранные темпы более десяти лет».

В реальности так всё и произошло. Экономика «микроуровня» перестала быть эффективной в начале 60-х. Экономика в целом, как комплекс, продержалась несколько дольше предсказанного и вступила в стадию явного затухания лишь в середине следующего десятилетия, в эпоху «дорогого Леонида Ильича», названную в дальнейшем «эпохой застоя». Вот уж, действительно, «нашу огромную машину непросто было раскачать, но и нелегко остановить…»

Что же касается целины, то меткая шутка, что «Сталин сажал, а Никита пашет» имела, как водится, сразу несколько смыслов. И главный, как считал Николай, заключался вовсе не в том, что при первом трудились под принуждением, а при втором это делали добровольно. Главным там было то, что вместо плана преобразования природы, целенаправленно проводившегося после войны, вместо лесопосадок, мелиорации, бережного, но одновременно и интенсивного развития сельхозугодий уже освоенных и обжитых регионов страны, по инициативе нового Главы государства начал реализовываться проект экстенсивный – целинный.

Под распашку ушли все пригодные земли степей Казахстана, Поволжья, Урала, Сибири. Гигантские площади (более 40 миллионов гектаров) требовали гигантских вложений.

Отдача?

Отдача оказалась не та, на какую рассчитывали.

Катастрофическое обезвоживание лишённой прежних растений почвы, постоянная ветровая эрозия, разорение большого числа популяций местных видов птиц и животных, высокий процент потерь урожая из-за неготовности зернохранилищ и транспортной инфраструктуры, оттягивание на малопригодные для эффективного земледелия регионы огромных материальных и человеческих ресурсов, что предсказуемо приводило к запустению многих хозяйств, расположенных в центральных черноземных районах страны – её хлебной житницы. И, как результат, снижение урожайности, резкое повышение себестоимости производства зерна и вынужденное возмещение потребностей населения через продовольственный импорт.

Вот так, получается, «напахали» в итоге.

Вместо того чтобы просто, как раньше, «сажать»…

– Слушай, Коль, а давай к нам в милицию, а? Парень ты вроде правильный, крепкий, служивший. Вон, даже медаль имеется.

– И не только медаль. Гляди, что он в поезде учудил, когда возвращался. А ну-ка, Коля, давай покажи-ка Аркадию свою бумаженцию.

– Какую, тёть Зин?

– А какую ты в Грязовце получил, в отделении…

Когда Аркадий Семёнович ознакомился с тем, что было написано в справке, он как-то по-особенному посмотрел на Стрельникова, а потом перевёл взгляд на дверь:

– Пойдём подымим…

От предложенной папироски Николай отказался:

– Бросил.

– Когда?

– Сегодня.

– Понимаю, – кивнул участковый. – Ну, тогда, значит, рассказывай…

В квартиру они вернулись через пятнадцать минут.

Полезного из состоявшегося разговора Николай вынес то, что, во-первых, Бочкин пообещал ему шепнуть кому надо в отделе, чтобы с паспортом для товарища Стрельникова там не тянули, а во-вторых, рассказал то, что было известно о Левашове. Ну, плюс поздравил ещё с «боевым крещением» и посетовал, что, мол, всё-таки зря Николай отказывается от службы в милиции. Что органам такие ребята нужны, а набирать в них кого попало не дело. И что именно это (когда набирают кого попало) мешает нормально работать.

– Прости, дядь Аркаша, но я уже для себя всё решил, – ответил ему на это старший сержант. – Решил, что буду строителем. А там уже как получится. Мастером, техником, инженером, начальником управления, главка… министром, в конце концов, чем чёрт не шутит.

– Ладно, я понял, – не стал спорить участковый. – Министром – это неплохо. Но если в министры не выйдешь, помни: моё предложение в силе. В органах нам такие нужны…

Когда они вновь появились в гостиной, Валерия Павловна тут же оттеснила мужа от Николая и потребовала от последнего прямо здесь и сейчас показать ей ранение, пластырь и, вообще, ему надо было сразу ей всё рассказать, поскольку кто ж его знает, того неизвестного доктора, вдруг он какой-нибудь коновал, не дай бог, столбняк, заражение и всё такое.

Следующие полчаса вокруг Стрельникова суетились все, кто собрался в квартире, включая прыгающего с пистолетиком Мишку и Лизу, активно советующую матери, как надо лечить настоящих героев…

– Всей школе теперь и всему району растреплют, – сказала Зинаида Степановна, когда Бочкины наконец-то ушли.

– Ну, да и ладно, – махнул рукой Николай, потом принёс в гостиную чемодан, вынул из него свёрток с деньгами и, отсчитав оттуда четыре тысячи, протянул тёте Зине оставшиеся. – Это тебе. Тут ровно семь тысяч.

Женщина округлила глаза:

– Коля, ты что⁈ Зачем⁈

– Тёть Зин, перестань, – улыбнулся старший сержант. – Ты даже не представляешь, как я мечтал это сделать, когда был маленьким. А теперь, став большим… короче, не обижай меня. Ведь если б не ты, я, наверное, никогда бы их не заработал. Да и потом мы ж семья, разве нет?

В глазах тёти Зины блеснули слёзы.

– Семья, Коль. Конечно, семья, – она устало вздохнула и обняла племянника. – Но только учти, я их тратить не буду. А вот как женишься, тогда они и пригодятся. Уж я-то знаю…

[1] Владимир Николаевич Новиков, заместитель председателя Правительства СССР (1960–1962, 1965–1980), председатель Госплана СССР (1960–1962)

Глава 8

В первую ночь, проведённую дома, а не в казарме и не на вагонной полке, Стрельников спал, как убитый. Ему даже сны никакие не снились, а поставленный на полвосьмого будильник он отключил машинально, не открывая глаз, как в детстве зимой, когда в школу идти не хотелось.

Окончательно его разбудили доносящиеся из кухни запахи. Тётя Зина жарила на завтрак яичницу с салом и помидорами.

На улицу Николай вышел лишь в половине двенадцатого. А до того тётя Зина заставила его перемерить все вещи, что он носил до армии. Кстати, не зря. Мужская мода, вообще, довольно консервативна, а уж в пятидесятых, когда качественные одежда и обувь стоили достаточно дорого, их чаще всего носили, пока совсем не износятся.

Бо́льшая часть вещей подошла. Брюки, пиджаки и пальто тогда шили и покупали на вырост, так что раздавшиеся плечи «подопытного» помехой не стали. Но вот с рубашками, в основном, пришлось распрощаться. А ещё Зинаида Степановна связала племяннику, пока тот служил, несколько свитеров. Ну, и носки шерстяные, аж два десятка. Хватит, как сказал Николай по этому поводу, строительную бригаду одеть.

А вот обуть её точно б не получилось. Из подходящей для поздней осени обуви годными старший сержант, помимо армейских сапог, признал только пару старых ботинок и валенки с галошами. Последние были, конечно, удобны, их и большие начальники не гнушались носить, например, на охоту или «для встреч с народом» (хотя предпочитали, в основном, бурки «как у Никиты Сергеевича»), однако для городского парня выглядели в определённом смысле анахронизмом.

Зато ботинки с шерстяными носками смотрелись нормально. И по холодной погоде носились с комфортом.

На Старый рынок возле Октябрьского моста Стрельников, как обещал Левашову, прибыл к двенадцати. В кепке, тёплом суконном пальто, в поддетых под брюки кальсонах, он мог бродить меж прилавков достаточно долго. И пусть погода в воскресный день была чуть прохладнее, чем в субботу, где-то в районе нуля, зато совершенно безветренная, да и снега с дождём, похоже, не ожидалось.

«Лешего» старший сержант обнаружил через пятнадцать минут. Тот мёрз возле «Блинной», как договаривались, в кургузой тужурке, без шапки, в истоптанных кирзовых сапогах. Хотя и начищенных, что показалось Стрельникову добрым знаком.

– Пришёл?

– Пришёл, – буркнул Витька, засунув руки в карманы. – Чего хотел-то?

– Поговорить, – хмыкнул Стрельников. – Зайдём? – указал он на вывеску с нарисованным самоваром и тарелкой блинов.

– Угощаешь? – дёрнул щекой приятель.

– Угощаю, – кивнул Николай.

Небольшое кафе, работавшее, по слухам, ещё со времён НЭПа, за три года нисколько не изменилось. В нём всё так же продавали «для внутреннего употребления» и «на вынос» пончики, блины, беляши, чебуреки и наливали в стаканы чай, морс и пиво.

Во время войны его ассортимент по части мясной продукции сначала существенно сократился, а затем и вовсе исчез, но в 44-м, благодаря указам о коммерческих магазинах и ресторанах, возродился, как феникс из пепла. Бывшую «Блинную» перевели в Особторг и до денежной реформы 47-го она, действительно, работала как дорогой ресторан, где за несколько суток на деликатесы и выпивку запросто можно было спустить месячное содержание командира полка, директора фабрики, заведующего отделом облисполкома или главного режиссёра городского театра.

После реформы, когда Особторг упразднили, всё быстро вернулось на круги своя, и «ресторан номер два» превратился обратно в артельную «Блинную». Столы и стулья в ней, впрочем, остались теми же самыми, «ресторанными». Плюс через год примерно полпомещения выделили под «стоячие места» и поставили рядом с прилавком титаны с горячим чаем. Что любопытно, чаю здесь можно было наливать себе сколько угодно, платить приходилось только за сахар. Ну, или за леденцы, как кому больше нравилось.

«Стоячую» часть заведения Стрельников проигнорировал – сразу отправился к свободному столику в уголке, кивнул приятелю (мол, садись здесь и жди) и двинулся к стойке. Четыре беляша и тарелка блинов со сметаной обошлись ему в двадцать один пятьдесят. Ни леденцы, ни колотый сахар к чаю Николай брать не стал – вовремя вспомнил, что Витька, так же как он, чай всегда пил несладкий. А пиво… нет, угощать приятеля пивом Стрельников не собирался.

Беседовать они начали, когда Левашов умял свои беляши и выпил два стакана напитка. Видно, и вправду давно уже нормально не ел.

– Как мать? – спросил Стрельников, пододвигая ему тарелку с блинами.

– Мать? – поднял глаза Левашов. – А ты разве не знаешь?

– Знаю.

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Хочу узнать твою версию.

Витька на миг скривился, словно лимон проглотил, а затем резко тряхнул головой:

– Ты прав. Это из-за меня, – и начал рассказывать.

История была совершенно типичной. Причём, не только для этого времени, но и для будущего или прошлого.

Ушедший в очередной запой «Леший» спёр из квартиры казённый аккордеон, который Раиса Ивановна время от времени «не по инструкции» забирала из музыкальной школы домой для частных уроков, и вместе с дружками продал его какому-то неизвестному.

Раиса Ивановна взяла всю вину на себя, заявив, что случайно уронила аккордеон в реку. Глупость, конечно, но женщина стояла на своём, и дело, хочешь не хочешь, пришлось заводить на неё, а не на вечно пьяного Витьку. На её счастье, до реального суда не дошло – все материалы передали в школу на суд товарищеский.

Далее всё пошло по накатанной, и если бы Левашову «судили» только коллеги, «приговор», вероятней всего, оказался бы достаточно мягким. Ей просто влепили бы выговор и обязали бы компенсировать школе стоимость утраченного имущества. Однако помимо коллег на собрание явились представители гороно и горкома и в дополнение к «стандартному» наказанию потребовали добавить ещё одно. Ужесточить, так сказать. В назидание. Чтобы другим было неповадно. Так что на бедную Раису Ивановну не только «повесили» обязательство выплатить тысячу двести рублей, но и отстранили её от преподавания и перевели (пока не расплатится) на должность уборщицы с окладом триста девяносто вместо привычных семисот сорока, какие она получала раньше.

Витька ничем помочь матери, понятное дело, не мог. За год после армии он поменял три места работы, на постоянную его нигде больше брать не хотели, поэтому приходилось перебиваться случайными заработками, да только и там всё заканчивалось одинаково – практически всё заработанное он просаживал с дружками на водку.

– Сволочь ты, Леший, – заявил Николай, когда тот закончил.

– Сволочь, – согласился приятель.

– А соскочить не пытался?

– Пытался, да бе́з толку, – бросил с горечью Витька. – С моими хвостами нормальные люди даже говорить со мной не хотят.

– Хвостами? Откуда? Неужто из армии? Что ж ты такого там учудил, что аж на гражданке аукается?

– Что я там учудил? Да просто приказ сначала нарушил, а после… – приятель снова скривился, – А после оно уже без меня… само покатилось…

Витька рассказывал долго. За это время слушающий его Николай успел принести ещё по парочке беляшей да трижды за чаем ходил.

Его приятель действительно служил в Прикарпатье, водителем грузовика в зенитно-артиллерийском расчёте. Нормально служил. Как все. До октября 56-го. А двадцать четвёртого числа того самого месяца их полк подняли по тревоге и дали приказ выдвигаться в соседнюю Венгрию. Пунктом временной дисклокации части стал город Гёдёллё в двадцати километрах от Будапешта.

– Ты представляешь, Стрельник, отец мой как раз в тех местах погиб в 45-м, а тут получилось, я тоже туда же. И даже какой-то страх появился, а вдруг и меня… того-этого, – признался «Леший». – С кем тогда мама останется? У нас же, как у тебя с тётей Зиной, вообще никого, ни бабок, ни дедок, ни братьёв, ни дядьёв. Десятая вода на киселе, и тех не осталось… Так что на каждый выход на патрулирование я шёл там, как на последний.

– И много их было?

– Кого?

– Да выходов этих.

– Всего-то четыре. И вот на четвёртом-то всё и случилось…

Про события в Венгрии советские люди знали. О них писали в газетах, да и непосредственных очевидцев хватало. Две армии, общевойсковая и механизированная, плюс отдельные части и соединения, задействованные при подавлении мятежа – это вам не комар чихнул. Хотя цензура, конечно, присутствовала, не без этого. Полную же информацию о случившемся в октябре-ноябре 1956-го Николай Иванович получил в девяностых-двухтысячных, когда появилась возможность свободно работать с архивными документами и воспоминаниями-мемуарами как с той стороны, так и с другой. Соответственно, обе его ипостаси, и молодая, и старая, слушая Левашова, знали в подробностях, что и как там происходило в реальности, и с чем и с кем приходилось там сталкиваться нашим военным.

То, что случилось с Витькой, произошло на первом этапе так называемого «восстания», когда советские части ещё не вступали в активные боестолкновения с мятежниками, а лишь помогали Венгерской народной армии «поддерживать порядок на улицах». Ну, по крайней мере, пытались. В первое время им даже огонь на поражение открывать по мятежникам запрещалось. Максимум, стрелять поверх голов или в воздух, задерживать самых активных и доставлять их в комендатуру.

Вот под это самое «первое время» Витька и угодил…

– Никто ведь даже представить не мог, на что эти твари способны! – со злостью рассказывал Левашов. – Они же не то, что наших, они своих не жалели. Что, мать их, творили, фашисты поганые! Что, мать, творили! Гроздьями на деревьях развешивали. Живьём жгли, глаза выцарапывали, уши ножницами отрезали. Нам ещё объясняли, что местных госбезопасников или сочувствующих эти гады по ботинкам определяли. Ну, то есть, любого, у кого носы у ботинок квадратные[1], подозревали, что, мол, они «ракошисты»[2] переодетые. А с нашими, вообще, поступали по подлому. Вот, скажем, идёт бронетранспортёр, а ему под колёса какая-то девка младенца укладывает. Машина, конечно же, останавливается, старший выходит, чтобы ребёнка убрать, а сверху-то мало того, что брони никакой, так ещё и брезентом десантное отделение закрывать заставляли. Типа, чтобы гражданских никого не пугать. Так эти гражданские, пока машина стояла, зажигалками кузов забрасывали. Я таких БТРов, сожжённых со всем экипажем, не раз и не два видал. А ответно стрелять нельзя. Потому что там, типа, мирные, и кто из них провокатор, а кто зевака, сразу и не поймёшь…

Николай слушал, что говорит приятель, а перед глазами вставали строчки секретных докладов от ГРУ, КГБ и Минобороны по этим и более поздним событиям, уже не в Венгрии, а в Чехословакии 68-го, Польше начала 80-х, Румынии 89-го. Да, собственно, и потом, когда Советский Союз распался, сценарий «цветных революций» нисколько не изменился, и если власть не давила всех этих «революционеров» сходу, как, скажем, в Китае, на площади Тяньаньмэнь, ничем хорошим это для страны не заканчивалось… Хотя некоторые, как обычно, считали иначе. И спорить с ними было абсолютно бессмысленно и бесполезно…

– Двадцать шестого это случилось, после обеда, – продолжал рассказывать Витька. – Нашей группой лейтенант Могилевич командовал, я рулил, а он рядом сидел. Выдвигались к окраине Будапешта, там наши каких-то деятелей задержали, их надо было доставить в Текель, где аэродром, у нас там тоже зенитки стояли. Но мы, как почти до места доехали, так разом и встали. На перекрёстке толпа собралась, проезжать не дают. Ну, лейтенант из кабины вышел, пистолет вытащил, начал орать им, чтоб расходились, а тут из толпы кто-то – шлёп! – и пальнул по нему. А я гляжу, там в нас уже из винтовок целят, суки поганые. Такая меня, понимаешь, злоба в тот миг взяла. Ну, думаю, всё, ща месиво будет. Короче, как дал по газам и прямо на скорости да в толпу. Потом сдал назад и ещё раз, а после ещё. Десятка два их передавил. Как тараканов. Ну, наши из кузова тоже пальбу открыли, но только не по толпе, а по крышам. Там часто снайперы тихарились, бутылки с горючкой бросали. Лейтенант, хорошо, живой оказался, но без сознания, в плечо его ранили, кость раздробили. Так мы его в кузов втащили, и в госпиталь. Дальше проехать всё равно бы не получилось, там улицу мусором завалили, без проводника и соваться не стоило. Короче, вернулись обратно в расположение, доложили всё как положено, а вечером меня под арест. Мол, превышение полномочий, нарушение приказов командования и всё такое. Месяц меня потом из города в город возили, на допросы таскали, всё никак не могли решить, давать делу ход или не давать. Там же ведь, знаешь, всё изменилось потом, и наши уже не стеснялись ни танками их давить, ни арто́й, ни «Катюшами». Как только нормальный приказ отдали, так всех, кто с оружием, смели подчистую…

Да, Николай это знал. В конце октября, не имея конкретного политического указания на применение силы и неся из-за этого неоправданные потери, командование вывело из Будапешта войска. Но лишь затем, чтобы когда указание от руководства страны, наконец, поступило, начать подготовленную Генштабом операцию «Вихрь». Четвёртого ноября советские штурмовые отряды вошли в Будапешт и уже к вечеру овладели мостами через Дунай, захватили аэродром Будаэрш и взяли под полный контроль ключевые точки венгерской столицы. В целом, подавление мятежа заняло четверо суток. Утром 8 ноября Янош Кадар, новый венгерский лидер, объявил в Будапеште о переходе всей власти в стране к возглавляемому им Революционному рабоче-крестьянскому правительству…

– В общем, так ничего на меня и не завели, под трибунал не отправили, а просто вывезли с десятком таких же обратно в Союз и передали всех, типа, «в народное хозяйство». Ты представляешь, Стрельник⁈ Из армии никого не уволили, погоны не сняли, но, по факту, назначили хрен знает кем. Сказали, дослуживать вы теперь будете не в строевых частях, а в гражданских…

– Слышал о чём-то похожем, – кивнул Николай, припомнив, что в своё время писали о так называемых «солдатских бунтах» середины 50-х, когда специальными директивами руководства страны военнослужащих-срочников снимали с довольствия и по заявкам промышленных министерств переводили в «мобилизованные рабочие», оправдывая свои действия тем, что военных у нас сегодня переизбыток, а вот рабочих в промышленности не хватает, поэтому пусть работают, а не в войсках прохлаждаются.

– Ты слышал, а многие и не знают. И потом удивляются, откуда ноги растут, – криво заметил «Леший». – Иногда даже думаешь, что лучше уж трибунал и зона, чем вот такое. На зоне хоть пайку дают и робу, да ещё место в бараке, а тут… – Витька махнул рукой и негромко выругался. – Отправили нас, короче, в желдорПМК, узкоколейки строить в Северном Казахстане. Нам-то, два года уже отслужившим, ещё ничего, зато остальные – из них половина и больше призывники-желторотики, а где-то примерно четверть бывшие зэки. Вот с этими там постоянно тёрки случались. Всё порядки свои тюремные наладить хотели. Начальству на это плевать было с колокольни. Для них мы там все были контингент. Дешёвая рабочая сила, и только. Да ещё всё схитрить норовили, дольше срока пытались удерживать и наряды расценками закрывали по самому краю, только чтобы не сдохли от голода. Работать на тех условиях никому не хотелось, а уж обидно-то как, аж зубы сводило…