Текст книги "Чиновник (СИ)"

Автор книги: Владимир Тимофеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

«Сбежит?» – мелькнула внезапная мысль и тут же ушла, как будто её и не было.

Словно её отверг не сам Петражицкий, а кто-то другой, сидящий внутри, но не способный что-то сказать или сделать. «Она советский человек, она не может сбежать» – послышалось Николаю Ивановичу.

«Какой интересный сон, – снова обвёл он глазами вагонный тамбур и лежащих в отключке грабителей. – Или это всё же не сон?..»

Новая мысль оказалась настолько странной, что Николай Иванович машинально ощупал себя и даже слегка ущипнул.

Он был одет… в военную форму. Но не такую, к какой привык, а какую-то «старомодную». Похожую на недавно введённую в Российских вооружённых силах парадку, но всё же другую. Стойка-воротничок покороче, пуговицы поменьше, ткань попроще… Хотя медаль на месте. И нагрудные знаки. Всё, как после Афгана. За исключением парадного кителя. В те годы таких не шили.

«Одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмой», – неожиданно всплыло из памяти.

Память была не его.

«А чья?»

Николай Иванович размышлял и одновременно вязал уркаганов. Стягивал им за спиной «ласты» их же ремнями. Брезентовыми, вытянутыми из штанов. В тусклом свете единственной в тамбуре лампочки цвета почти не угадывались, но одежда на урках была какая-то… выцветшая, будто застиранная и сильно потёртая. В восьмидесятых такую, как правило, даже бичи не носили. А вот в пятидесятых…

«Неужели и вправду⁈ Как в той заметке в газете?» – Николай Иванович вскинул левую руку и посмотрел на часы. Ремешок кожаный. Циферблат чёрный. Марка «Победа». Время… Четыре пятнадцать… Если верить тому, что когда-то было написано в детском фотоальбоме (родители сделали запись специально, как напоминание самим себе), он родился как раз в это время – в четыре пятнадцать утра… 15 ноября 1958-го. И это не может быть простым совпадением. Просто не может, и всё. А чтобы понять, почему… надо, наверно, принять своим разумом то, что с силой стучится в сознание. Принять в себя память и душу того, чьё тело он… За́нял?.. Нет, не так. Не занял, а заменил. Заставил родиться заново. Когда умер там, в будущем, в 2025-м…

И едва он решился, тот тоненький ручеёк информации, что с огромным трудом проникал сквозь могучие стены, выставленные собственным мозгом на пути «чужака», вдруг превратился в мощный поток, цунами из образов, мыслей, эмоций, вливающий в душу и разум то, что им не хватало, что требовалось им сейчас больше всего…

Пока шло слияние памяти и упорядочивались нейронные связи, окружающий мир для Николая Ивановича словно исчез. И пускай мозг всё равно обрабатывал приходящие снаружи сигналы и поддерживал жизненные процессы внутри, сознание на то и другое не реагировало. Так что когда Николай Иванович снова пришёл в себя, в тамбуре уже вовсю толпился народ.

– Его этот мелкий ножом пырнул.

– Так как же он их тогда повязал?

– Не знаю. Сначала упал, а после как вскочит.

– Надо его, героя, в наше купе отнести, у нас там аптечка…

– Не надо меня… никуда относить. Сам дойду, – пробормотал «герой» хриплым голосом и приподнял голову.

Новое пробуждение оказалось почти таким же, как предыдущее. Он снова сидел на полу, привалившись к наружной двери, только теперь над ним не нависали бандиты с ножом и кастетом, а хлопотали две дамы. Первая – спасённая им жертва грабителей. Вторая – судя по форме (тёмно-синее мешковатое платье с петлицами и чёрный берет), проводница. Наверное, сменщица той, что проверяла билеты во время посадки…

– Очнулся? – выглянул из-за спин склонившихся женщин человек в милицейской фуражке. – Отлично! Степаныч! – скомандовал он кому-то сзади себя. – Бери за жабры начальника поезда и тащи этих двух уродов в рабочку седьмого. В Грязовце снимем. Уже передали: там примут. Усёк?

– Усёк, командир.

– Добро́. А теперь ты, паря, – опять развернулся старший наряда к Николаю Ивановичу. – Ты точно сам идти сможешь? Порезали сильно? – кивнул он на окровавленный китель.

Николай сунул руку за пазуху и вынул оттуда пробитый ножом мельхиоровый портсигар:

– Вот. Подарок генерал-лейтенанта Нестеренко. Если бы не он… – старший сержант болезненно сморщился. Рана на груди, пусть и не слишком глубокая, до сих пор кровоточила.

– Товарищ старшина! Да что вы его всё какими-то вопросами дурацкими мучаете! – всплеснула руками проводница. – Его же перевязать надо срочно. Потом его спрашивать будете, когда он в себя придёт.

– Так он же вроде пришёл уже, – удивился милиционер.

– Вот когда перевяжем, тогда и придёт, – отрезала проводница. – Эх! Если бы доктора ещё отыскать…

– Ой! А у меня сосед по купе вроде бы доктор, – неожиданно вспомнила несостоявшаяся жертва грабителей. – Только он этот, как его, ну, который детишек лечит…

– Педиатр, – подсказал старшина.

– Да хоть ветеринар! Без разницы, – махнула рукой проводница. – Зови! А мы пока это… Старшина, помогай, – она подхватила демобилизованного под мышки слева, старшина справа, и, кое-как подняв его на ноги, они вместе повели Николая Ивановича вглубь вагона.

– Тебя как зовут-то, герой? – спросила женщина перед входом в купе.

– Николай, – негромко проговорил Николай Иванович. – Николай Иванович Пе… Стрельников… Домой еду, в Вологду. По демобилизации…

Глава 3

Остаток пути до Грязовца Николай Иванович провёл в купе проводниц. Ту, которая его сюда привела, звали Клавдия. Её сменщица представилась как Людмила. Обеим было лет примерно по тридцать, и они суетились вокруг Николая, словно наседки. Заставили снять китель и майку, а когда в купе пришёл доктор (заспанный мужичок довольно преклонного возраста с саквояжем в руках), стали активно давать советы, как надо лечить «подопечного». Доктор сперва пытался отшучиваться, но потом всё же выгнал обеих из помещения и занялся нормальным лечением: обработал, как положено, рану и залепил её пластырем.

«Вам, молодой человек, повезло. Ранение пустяковое, неглубокое. По факту, простая царапина,– сообщил он, закончив. – Но в поликлинику или к фельдшеру, когда приедете, всё-таки обратитесь. Пусть ещё раз осмотрят. Вдруг гадость какая попала. А что до всего остального, голова у вас целая, кости тоже, признаков сотрясения, переломов и вывихов нет, только пара ушибов. До свадьбы заживёт… Да! И ещё вам совет: бросайте курить. И чем быстрее, тем лучше. Иначе проблемы с горлом и лёгкими я вам гарантирую…»

Николай Иванович хотел было пошутить в ответ (что, мол, если бы не курение и, в частности, портсигар за пазухой, доктор сейчас осматривал бы не больного, а труп), но почти сразу же отказался. Прежнего Стрельникова никакой портсигар не спас, а появился он, по всей вероятности, лишь потому, что мирозданию срочно понадобилось хоть как-нибудь обосновать неожиданное воскрешение убиенного. И портсигар за пазухой, нельзя не признать, оказался не самым худшим из объяснений.

Когда доктор ушёл («Эх! Даже спросить забыл, как зовут»), в купе возвратилась Клавдия и принесла Николаю его чемодан и шинель. А следом за ней явился старшина Коротченко (представился, как только вошёл) и без всяких обиняков опять выгнал Клавдию из купе.

Опрос непосредственного участника происшествия длился минут пятнадцать. Пока старшина задавал вопросы, Николай не спеша одевался. Медаль и нагрудные знаки с испорченного кителя пришлось снять и привинтить их на повседневную гимнастёрку. Жалко, конечно, что домой придётся входить не в парадке, зато не вперёд ногами. Да и потом, давно ведь известно, не форма красит человека, а человек форму. А китель… ну, в крайнем случае, другой можно приобрести, если, к примеру, справку в милиции соответствующую получить и в военкомате потом завизировать…

– Справку о вашем содействии органам мы предоставим, – будто подслушал чужие мысли Коротченко. – Кстати, хотелось бы ещё раз взглянуть на ваши документы, товарищ Стрельников.

Почему он это спросил, Николай Иванович сообразил, когда проследил за взглядом старшины, брошенным на раскрытый чемодан. Из-под вещей и подарков для родных и знакомых, купленных в ГУМе и Детском мире, пока гулял по Москве, «выглядывал» небольшой свёрток с торчащими оттуда банкнотами.

– И много по нонешним временам военные строители зарабатывают? – поинтересовался словно бы невзначай старшина, ещё раз внимательно просмотрев военный билет и кивнув на свёрток.

– Неплохо, особенно если специалист, а не подай-принеси, – пожал Николай плечами. – А вообще, у нас даже Главк спецстроительства на хозрасчёте работает. И платят почти как гражданским, включая аккорды и ввод. Могу, если надо, выписку показать из финчасти. Предупреждали, что может понадобиться, вот я и взял.

– Давайте, – протянул руку Коротченко.

Николай передал ему сложенный вдвое листок, потом чуть подумал и вынул из внутреннего кармана ещё один документ с обложкой кроваво-красного цвета:

– Возможно, это подойдёт даже лучше. Тут не только оплаченные взносы указаны, но и месячный заработок.

Сказал и мысленно усмехнулся, заметив, как изумлённо вытянулось лицо старшины.

– Эээмм… время вступления в партию… май 1958-го… партком войсковой части номер… – пробормотал тот, подняв глаза на демобилизованного. – Так что же вы раньше молчали, товарищ Стрельников?

– Так вы не спрашивали, тарщ старшина, – улыбнулся бывший военный, забрав партбилет и спрятав его обратно в карман.

После такой демонстрации опрос-разговор закономерно перетёк просто в беседу. Ведь одно дело опрашивать обычного демобилизованного солдата, и совершенно другое – молодого заслуженного (не заслуженного, как известно, медалями не награждают) коммуниста. Шутка ли – стать членом партии в двадцать с копейками, да ещё в армии, да ещё будучи военным строителем, отношение к которым и в 50-х было не слишком… почтительным. Насколько помнилось Николаю Ивановичу, в эти годы они формально даже военнослужащими не считались. Ну, кроме работников тех частей, которые непосредственно подчинялись Главному управлению спецстроительства Минобороны. А именно такие как раз и использовались на строительстве НИИП№5 неподалёку от станции Тюратам в Кзыл-Ординском районе КазССР…

– И ещё я хотел попросить вас, товарищ Стрельников, сойти с нами в Грязовце, – сказал, завершая беседу, Коротченко. – Простая формальность. Чтобы потом не гонять вас туда-сюда как свидетеля. Ну, если конечно вы не торопитесь.

– Да нет, Глеб Матвеевич, не тороплюсь, – мотнул головой Николай. – До вечера меня дома не ждут, так что располагайте. Положено, значит, положено. Я понимаю…

– Ну, вот и отлично. А в Вологду мы вас на пригородном отправим. Лады?

– Лады…

* * *

В грязовецком привокзальном отделении милиции Николай Иванович провёл три часа. Относились к нему подчёркнуто дружелюбно и даже завтраком накормили. Потом появился прокурорский работник, и начались привычные по более поздним временам «танцы с бубнами». Опрос, протокол, опознание, опять протокол, уточняющие вопросы, очная ставка, шутливые размышления о том, как правильно квалифицировать дело и не перевести ли гражданина-товарища Стрельникова из свидетелей-потерпевших в категорию подозреваемых-соучастников.

Очухавшиеся грабители, ясен пень, изо всех сил пытались представить себя невинными овечками, незаслуженно пострадавшими от сбрендившего солдафона. Хорошо хоть, что это дело относилось к зоне ответственности транспортной милиции и прокуратуры и раскрыть его собирались быстро, на месте и по горячим следам. Плюс личность самого Стрельникова ни у следователя, ни у оперработников вопросов не вызывала. Так же как личность второй потерпевшей – здешней школьной учительницы.

А вот личности обоих задержанных вопросов вызывали целое море. Ни паспортов они с собой не имели, ни подтверждающих документов из сельсоветов-колхозов, ни, соответственно, регистрации, сиречь, прописки… Только справки об освобождении из мест не столь отдалённых, и те просроченные, да ещё и с запретом находиться и проживать в больших городах. Плюс кое-какие вещи явно криминального происхождения при них обнаружились, включая финку с кастетом – орудия только что совершённого преступления.

А вообще, этим чудикам дико не повезло. Причём, из-за собственной глупости. Ну, или жадности, как посмотреть. Наталья Владимировна (так звали учительницу) им, можно сказать, едва ли не с неба свалилась, когда они куковали в тамбуре (вероятно, после какого-нибудь удачного дельца в Ярославле или Данилове), прикидывая, где соскочить и залечь на дно на недельку-другую. И тут – бац! – какая-то тётка, прилично одетая, прётся в соседний вагон и как раз мимо них. Как упустить такой случай? Ну, вот они и не упустили… придурки…

Всё это Николаю Ивановичу рассказал прокурорский следователь. А затем повторил, когда в их комнатёнку ворвался какой-то мужик с фотоаппаратом наперевес, сходу представившись корреспондентом «Красного Севера».

Как сообразил потом Николай, в Грязовце в отделении его промурыжили как раз из-за этого – короткого интервью и нескольких снимков. В форме, с наградами и так далее. Не просто так, видать, старшина Коротченко сошёл с поезда вместе со Стрельниковым и скрученными уголовниками, а после, прежде чем заскочить обратно в вагон, долго кому-то звонил из дежурки. Начальству, в прокуратуру, горисполком, горком, местный корпункт… не суть важно. Главное, чтобы в итоге получилась нормальная такая пиар-кампания. Почти как в двухтысячных, только с поправкой на реалии пятидесятых.

«Моя милиция меня бережёт, преступление пресечено и раскрыто, преступники нейтрализованы, советские граждане никого в беде не оставят, поэтому все вокруг живы-здоровы, а коммунисты, как водится, всегда на переднем крае».

И как только это окажется в прессе, плюшки и пряники стопудово посыплются на всех участников действия, включая поездную бригаду, милицейский наряд и их непосредственное начальство. Ну, и товарищу Стрельникову что-нибудь обязательно перепадёт от щедрот родимого государства. Какая-нибудь «Почётная грамота» или даже «ценный подарок». Мелочь, а, как говорится, приятно.

Прежний Стрельников ничего бы такого, конечно, не понял и не осознал, но нынешний…

«А милицейские-то, ёшкин кот, каковы! Даром что социализм с коммунизмом строят на ниве правопорядка и соцзаконности, в рекламу они, оказывают, тоже умеют. Причём, не хуже потомков. Кто бы там что бы ни говорил про „тупой и дремучий совок“ в ещё не наставшие времена демократии головного мозга и плюрализмов сознаний…»

* * *

Справку с пометкой «по месту требования», как обещал старшина, Николаю в отделении выдали, хотя сам он про неё уже позабыл. И на пригородный поезд потом посадили, причём, не просто на свободное место в каком-нибудь из вагонов (стареньких, жёстких, какие, наверное, ещё Гражданскую помнили), а в купе для сопровождающих в багажном полувагоне, что располагался сразу за паровозным тендером.

Поезда пригородного сообщения здесь ходили на паровозной тяге. Прогресс до них пока не добрался, но Николая это ничуть не расстраивало. В будущие времена, когда дизель и электричество практически вытеснили с железных дорог уголь и пар, а сам Николай Иванович был ещё пацаном, ему всегда нравилось смотреть на стоящие на путях паровозы. В шестидестых-семидесятых их ещё не бросали ржаветь на заброшенных полустанках и не отправляли массово на переплавку, а ставили в спецотстойники и продолжали обслуживать, поддерживая рабочее состояние.

В народе такие отстойники называли паровозными кладбищами. Николаю это казалось до боли обидным. Красивые мощные машины, сверкающие начищенной медью, сталью отбойников, соединёнными шатунами рядами колёс и воронёной гладью труб и котлов, выглядели настоящим воплощением силы и могущества тех, кто их создавал. А ещё, по сравнению с более эффективными и экономичными, но лишёнными внешней брутальности электро– и тепловозами, они казались Николаю Ивановичу своего рода… одомашненными драконами, оставленными хозяевами в приюте ради новых воспитанников, новых игрушек, работающих по заданным алгоритмам и не требующих постоянного живого участия и ухода.

Эпоха огня и пара против эпохи атома и электричества. Вечная механическая красота против сиюминутной функциональной эстетики. Николай Иванович знал, что прогресс не остановить, что хорошее старое будет всегда сменяться таким же хорошим новым и даже, наверное, лучшим, но всё равно – ему было безумно жаль, что когда-нибудь даже самое прекрасное прошлое уйдёт безвозвратно не только из жизни, но и из памяти, оставшись лишь в пыльных архивах, на выцветших фотографиях да в ржавых остовах разрушенной временем цивилизации…

Пригородный поезд шёл медленно, без суеты, останавливаясь буквально у каждого столба, выпуская пары́ и дожидаясь, пока из вагонов выгрузятся одни пассажиры, а вместо них заберутся другие, вечно куда-то спешащие, беспокойные, нетерпеливые, боящиеся опоздать, опасающиеся, что поезд уйдёт без них…

Хотя зачем ему уходить раньше срока, не закончив посадку и высадку, раньше отмашки дежурного по полустанку или даже просто разъезду.

Дальние скорые и пассажирские пролетают мимо таких не задерживаясь, не обращая внимания на суетящихся рядом с путями людей и реагируя лишь на сигнал семафора и флажки постовых. Местные пригородные поезда такой «привилегией» не обладают. Их задача – собрать всех кому нужно, перевезти куда нужно и выгрузить где положено. А если кто-то опаздывает, то такими, как правило, занимается дежурный по станции. И если он полагает, что надо ещё подождать, машинист поезда, конечно же, подождёт. Ведь график движения специально составляется так, чтобы всегда оставалась возможность не торопиться или же, наоборот, поспешить. В зависимости от того, что нужно обычным людям. Обычным советским людям, а не вагонам и паровозам из выдуманного писателями-фантастами мира стимпанка…

От Грязовца до Вологды поезд ехал почти два часа. Трижды Николай помогал почтовому служащему выносить наружу какие-то запечатанные тюки, а всё остальное время просто сидел у окна, рассматривал проплывающие мимо пейзажи и раз за разом прокручивал в голове воспоминания прежнего Стрельникова.

Николай Стрельников появился на свет в городе Ленинграде двадцатого сентября 1937-го года. Отец, Иван Александрович, мастер «Молочного комбината №1», пошёл на фронт добровольцем и погиб на Невском пятачке в ноябре 41-го. Мать, Вера Степановна (до замужества Алексеева) служила в музейном архиве и умерла в блокаду месяцем позже. Следом умер и старший брат Николая Василий. Сам Николай их почти не помнил. Из воспоминаний того периода ничего довоенного не сохранилось, а из военно-блокадного остались только покрытые инеем стены, стук метронома да ощущение нестерпимого голода.

Из Ленинграда его вывезли по Дороге жизни в сорок втором, в феврале. Как это было, Николаю рассказали позднее. И про бомбёжку в пути, и как одна из машин в «детском» конвое ушла под лёд, и как их кормили бульоном и кашицей по ложечке в час, потому что чаще было нельзя, по медпоказаниям…

Вместе с другими детьми Колю Стрельникова отправили в Вологду. Точнее, под Вологду, в посёлок Молочное, где тогда находились военный госпиталь и интернат для сирот. А через два месяца его отыскала там тётя Зина – Зинаида Степановна Красова, родная сестра его матери. Она жила неподалёку, в Заречье, на набережной 6-й Армии. Ну, то есть, не сказать, что совсем уж поблизости, но по меркам огромной страны это было и вправду фактически рядом – километров пятнадцать, не больше.

Своих детей у Зинаиды Степановны не было, двое её сыновей умерли один за другим перед самой войной, муж и деверь воевали на фронте, в двух комнатах в коммуналке проживали только она да свекровь – баба Даша, как её называл Николай.

Жить тогда было, конечно, трудно. Особенно в сорок втором, когда и карточки не всегда отоваривались, и даже на рынке не всегда получалось найти того, кто за деньги, а не на обмен продаст молока или масла. В сорок третьем, когда тётя Зина стала работать в швейной артели, жить стало немного полегче. Да и часть аттестатов от мужа и его брата начали, наконец, поступать как ей, так и Дарье Михайловне. Вот только, увы, это длилось недолго. Похоронка на деверя, Алексея Савельевича, пришла к ноябрьским праздникам. А через полгода Зинаида Степановна получила ещё одно извещение. Что Виктор Савельевич Красов, её законный супруг, погиб на Волховском фронте, под Лугой.

Работать, чтобы прокормить малолетнего Кольку и помогать бабе Даше, тёте Зине приходилось теперь не только в артели, но и на дому. Днём она шил-вязала масксети, чехлы и палатки по заказам для армии, вечерами – чулки и носки для обмена на рынке и у мешочников.

Николай же, едва пошёл в школу и ощутил себя практически взрослым, устроился учеником и помощником истопника дяди Жоры. У последнего не было левой руки и, если с регулировкой котла, задвижками и заслонками он худо-бедно справлялся, то чтобы выгрузить уголь, набрать воды, наколоть дрова, помочь с текущим ремонтом, приходилось привлекать кого-то со стороны. За деньги, за вещи, за часть пайка. Пацан-пострелёнок, как быстро сообразил дядя Жора, невзирая на его явную «слабосильность», обошёлся бы и ему, и жильцам, и жилищной конторе гораздо дешевле. Деньгами парнишке, понятное дело, никто не платил (официально платить во время войны разрешалось только с двенадцати лет), но вот делиться продуктами не запрещалось. Вот дядя Жора с ним и делился. По-божески, отдавая весь доппаёк, положенный ему как работнику горкомхоза.

До сорок седьмого, когда отменили карточки, провели денежную реформу и в первый раз снизили цены, Николай научился многому: работать с трубами и паяльником, менять задвижки и краны, махать топором и лопатой, собачиться с угольщиками и водовозами, играть в футбол и пристенок, драться с посадскими за сараями около Красного, дёргать за косички девчонок из соседней школы (в те годы учились раздельно)…

В сорок девятом их коммуналку на втором этаже разделили на две квартиры. Три комнаты и кухня достались семье участкового Бочкина. Две комнаты и кладовка, в которую провели воду и тоже сделали кухней, достались Зинаиде Степановне, бабе Даше и Николаю. А ещё их дом подключили к центральной канализации – чудо-чудное, диво-дивное. Вот только топить продолжали по-прежнему, от угольно-дровяного котла в пристройке. Хотя всё равно – по меркам послевоенной Вологды, в основном, деревянной, малоэтажной, с люфт-клозетами, водяными колонками, печным отоплением и дровницами во дворах, их каменный дом на набережной с видом на колокольню (до революции в нём проживал какой-то купчина) в глазах окружающих выглядел почти что дворцом.

Жаль, правда, идти до него от станции было далековато, практически через весь город, а потом через мост, за речку…