Текст книги "Это они, Господи…"

Автор книги: Владимир Бушин

И Великая Отечественная война со стороны немцев пахла расизмом и высокомерием, разбоем и душегубками, грабежом и злобой, жадностью и человеконенавистничеством.

А над Красной Армией, над всем Советским народом витал дух любви к родине и мужества, самоотверженности и свободы. Васильев, к сожалению, ничего этого не учуял, и дедушка ему не подсказал. Да, да, говорит, только запах трупов. Ведь и «остановили немцев только телами убитых, просто телами».

Возможно, американец и хотел тут спросить: «Телами? А что же делали танковые войска, авиация, артиллерия, „катюши“? Или их не было и это лишь сталинская пропаганда?» – но не решился: ведь перед ним сидел живой классик! А если бы спросил, то, вероятно, услышал бы: «Танковые войска? Они как раз и подвозили трупы. И самолёты тоже загружались трупами и сбрасывали их на немецкие позиции, буквально заваливали, и немцы в страхе бежали от трупного запаха в свой фатерланд».

Но услышал американец вот что: «Мужчины рождены, чтобы умереть в бою». В устах 85-летнего везунчика, эти мужественные слова прозвучали особенно выразительно. Тем более, если принять во внимание, что война оказалась для него в два с лишним раза короче, чем для всего народа. По данным интернета, из окружения Васильев выбрался каким-то образом в октябре 1941 года, т. е. месяца через три. Потом – «лагерь для перемещённых лиц», как сказано не совсем точно. Потом – сперва кавалерийская школа, а из неё – в пулемётную школу. На всё это ушло, надо думать, немалое время и зачислить его во «фронтовой стаж» едва ли представляется возможным. После окончания пулемётной школы Васильев направлен в некий «комсомольский истребительный батальон» (Отчизны верные сыны. М.,2000). А в марте 1943-го, по одним данным, «Васильев получает тяжелое ранение» (интернет), по другим – контужен (тоже интернет). И на этом война для него кончилась. Осенью этого года он уже курсант Бронетанковой академии. А война продолжалась ещё почти два года.

Но – ранен или контужен? Всё, кто имел ранения, в 1985 году получили орден Отечественной войны 1-й степени. А у Васильева – 2-й. Приходится сделать вывод, что была контузия и, судя по приёму в академию, по долголетию и редкой активности всей жизни, серьёзных последствий она не имела.

На героическом афоризме о смерти мужчины в бою беседа с американцем и закончилась, но из юбилейного фильма по телевидению мы узнали ещё много интересного и драматического в жизни юбиляра. В частности, о том, что в жизни и в творчестве Васильева достойное место, естественно, заняла еврейская тема. Ну, прежде всего, жена писателя – еврейка. Я не стал бы этого касаться, если бы в этом телефильме он не был поднят и заострён самой Зорей Альбертовной, а продолжен и развит в интернете: «1953 год стал серьёзным испытанием на прочность семьи Васильевых. После раздутого Сталиным дела врачей в стране началась мощная антисемитская кампания. От Бориса требовали либо развестись с женой, либо сделать доклад о борьбе с космополитизмом. Он отказался. Его исключили из партии».

Странно… Во-первых, «борьба с космополитизмом» это 1949 год, а «дело врачей» —1953-й. Во-вторых, жена работала вместе с мужем – на испытательном танковом полигоне, и в первую очередь проклятые антисемиты должны бы уволить её, но почему-то не уволили. Тем более странно, что ведь жена, как и муж, владела всеми «военными секретами»: она сама, как пишут, была испытателем танков. В-третьих, какой же смысл требовать развода с женой, считая её потенциальной шпионкой, если она сама оставалась работать на полигоне, никто её не гнал? В-четвертых, разве доклад о космополитизме мог помешать шпионажу, о возможности коего со стороны Васильева, как видно, подозревали проклятые антисемиты в отличие от тех антисемитов, которые приняли его и жену-еврейку в Бронетанковую академию, где они и познакомились? Наконец, если бы даже её уволили, а он развелся с ней, то разве не мог он передавать ей шпионские сведения и при штампе в паспорте о разводе?

И вот за отказ развестись или сделать доклад героя-фронтовика исключили из партии? Извините, Зоря Альбертовна, может быть, Бориса Львовича когда-то за что-то действительно исключали из партии, членом которой он был с 1952 года, но – за неразвод? за недоклад? Тем более, что ведь у вас, как ныне говорят, нет никаких реалий – ни одного имени проклятого антисемита, ни других конкретных данных. А чего мерзавцев жалеть? Да ведь, поди, уже и перемерли, у антисемитов ведь, согласно исследованиям критика Бенедикта Сарнова, средняя продолжительность жизни как у кроликов.

Между прочим, тут есть одна аналогия. Женой В. М. Молотова была Полина Семёновна Жемчужина (Карповская), еврейка. У Вячеслава Михайловича с годами появилась странная для столь высокого государственного мужа слабость: все, что происходило на заседаниях Политбюро, он рассказывал любимой супруге. А та – подружкам, в частности, когда-то киевлянке Голде Меир, послу Израиля в СССР (1948–1949). Несмотря на всю тяжесть деяния, никто не потребовал от Молотова развестись с избыточно коммуникабельной супругой или сделать в Верховном Совете доклад о борьбе с космополитизмом. Нет, вопрос был решен гораздо проще: Полине Семеновне дали возможность в Кустанайской области наедине спокойно обдумать особенность своей коммуникабельности. И никаких разводов. Вернувшись из уединения, Полина Семеновна, оставаясь сторонницей Сталина, прожила в любви и согласии с Вячеславом Михайловичем до самой своей смерти в 1960 году. Подружка Голда, которую в 1949 году тоже отправили домой, пережила её почти на двадцать лет.

Так вот, мне кажется, что Бориса Львовича не исключали из партии, а вот то, что он одним из первых вместе с Марком Захаровым и другими архаровцами демократии сбежал из партии при первом же шорохе прогресса ещё в 1989 году, это известно достоверно.

Вот, пожалуй, и всё, что хотелось сказать по поводу юбилея Б. Л. Васильева и его интервью американской газете. Чем же нам, читатель, закончить? Вы не против, если я просто еще раз повторю то, что было в начале? Ну, вот: «Дворянин, интеллигент, потомственный русский офицер, литературный классик, родственник Пушкина и Толстого, чистый и добрый человек, он сумел сохранить честь и достоинство, удивительный человек, Человек с большой буквы, встретиться с которым – счастье..». Что ж, никому не возбраняется думать именно так.

«Дуэль» № 16–17’09

^{Поэт Андрей Дементьев выезжает в Иерусалим}

НО ЧТОБЫ ТАК!.. НО ЧТОБЫ ТАК!

Он был певцом страны Советов,

Он комсомольский был вожак…

Да, есть продажные поэты,

Но чтобы так!.. Но чтобы так!..

М. Лопусов

Я не хотел печатать эту статью, но, право, он вынудил меня. Кто? Почему?.. Видели показанный 1 ноября по московской программе ТВ грандиозный концерт в честь 90-летия комсомола, состоявшийся 29 октября во Дворце съездов? Вот там он меня и вынудил. Чем? Наберитесь терпения. А начну издалека…

Минувшим летом я напечатал в «Литературной России» статью «Оба лучше». Писал я там примерно вот что.

У «Литературной газеты» есть свои любимые авторы. Что ж, с этим ничего не поделаешь, это естественно. Я и сам любимец «Красноярской газеты», «Дуэли», кажется, и «Завтра», а может быть, даже и «Правды», – она мне звание камер-юнкера присвоила. Да ещё какой любимец-то! Печатают то и дело, гонорары выписывают пятикратные да всё в твердых шекелях. А у «ЛГ» среди стихотворцев самые большие и закоренелые любимцы, судя по всему, – Константин Ваншенкин и Андрей Дементьев, ну, а потом – Юнна Мориц, у меня, впрочем, ни малейших сомнений не вызывающая. Первых двух газета уж так пестует, так опекает и холит! Печатает их стихи полосами да еще с предварительным уведомлением читателей о предстоящем эстетическом пиршестве, со своим небольшим, но трогательным предисловием или послесловием, с парочкой портретов, а то и с извещением о состоянии их здоровья: пульс, давление, стул… Вот прихворнул как-то товарищ Дементьев – и тут же читателей ставят в известность: «Наш любимец занедужил. Отбыл на поправку в Израиль. Пожелаем ему выздоровления. Стихи же его вот – только что прислал из иерусалимской больницы „Шаарей“, из реанимации». А в минувший День Победы «Литгазета» порадовала читателей трогательной рецензией о Ваншенкине, написанной не кем-нибудь, а самим издателем его книги. Очень ему нравится то, что он издаёт.

Тут заметим, что между любимцами «Литгазеты» порой случаются как бы переклички. Так, оба они в весьма почтенных летах, и вот корреспондент ЛГ спрашивает Ваншенкина, которому скоро 85, не надоело ли «рифму строгать», не тянет ли на покой. Поэт отвечает:

 
Видя в небе некий знак,
В поздние писали годы —
Первым делом это Гёте,
Тютчев, Фет и Пастернак.
 

А почему писали? Известное дело – «женщина – причина». Верно, но что это за «некий знак» в небе? Непонятно. Нельзя умолчать и о том, что Ваншенкин (да продлят небеса его дни!) уже лет на пятнадцать старше трех последних названных им поэтов, а всё выдаёт и выдаёт в «Литгазете» целые полосы. Молодец!

И Дементьев, которому недавно перевалило за 80:

 
В мои года уже стихи не пишут.
Но Гёте был постарше, а писал.
 

Дался им бедный Гёте, но – тоже верно. Правда, к сожалению, ничего гётевского или фетовского в писаниях того и другого мне обнаружить не удалось. Не беда, обнаружат другие, например, Юрий Поляков.

Ещё примерчик духовной близости двух поэтов. Младший:

 
Было всё в моей жизни взаимно…
Люблю Иерусалим.
И чувствую взаимность.
 

Как тут не вспомнить его старшего собрата:

 
Я люблю тебя, жизнь,
И надеюсь, что это взаимно.
 

Что ж, взаимность это во многих ситуациях хорошо, но не в силах я вообразить, чтобы, допустим, пылко любимый ими Лермонтов, воскликнув

 
Люблю отчизну я…,
 

тут же присовокупил бы:

 
И надеюсь, что это взаимно.
 

Невозможно представить, чтобы и Пушкин написал о Петербурге хотя бы так

 
Люблю тебя, Петра творенье,
И надеюсь, что ты уважаешь меня.
 

Но – кто без греха! Нельзя же требовать ото всех, рифмующих «кошка-собака», пушкинского понимания.

Однако эти два поэта при некоторой общности имеют немало и различий как в жизненной позиции, в манере поведения, так и в литературном складе. Например, оба они после долгой комсомольско-партийной жизни вдруг на старости лет, как сказал классик, «у гробового входа» стали антисоветчиками. Но Ваншенкин порочит Советское прошлое очень осторожно, осмотрительно, гомеопатическими дозами, намёками, даже ребусами, которые не всякий разгадает. Допустим, к ядовитой антисоветской инъекции в давней литгазетовской подборке («три четверти века» мы «дрожали» и «висели на подножке» неизвестно куда летящего поезда) недавно присовокупил:

 
У страны своей родной
Мы находились в безднах комы,
В реанимации одной…
 

Но – вышел поэт, побрякивая медалями да орденами, из комы, слава Богу, покинул реанимацию, и, как сказано уже, скоро отметит 85-летие, Медведея ему уже второй антисоветский орден приготовил.

Есть у него ещё стишок «Смена» – о происшедшей в стране контрреволюции, тоже – аллегорический, непрозрачный, в сущности – ребус, рассчитанный на единоверцев:

 
Честно и смело,
Кончив дела,
Первая смена
Нынче сошла.
 

Кто же именно эти честные смельчаки первой смены? Не эти ли – Горбачёв и Ельцин, Гайдар и Чубайс, Черномырдин и Козырев, Березовский и Гусинский? Похоже, что так.

Дальше:

 
Нынче впервые
В первый свой (?) ряд
Вышли вторые
Как на парад…
 

Кто? Дерзнём и здесь предположить: Кудрин да Фурсенко, Зурабов да Христенко, Абрамович да Ходоркович… Но какой же «парад»? Трудятся в поте лица, копая могилу родине.

Надо сказать, что Ваншенкин вообще осмотрителен, осторожен, как стрекоза. Ведь он, между прочим, не подписал коллективное письмо в «Известиях» 5 октября 1993 года, вошедшее в биографии 42 писателей-подписантов как несмываемое пятно под названием «Раздавите гадину!» (о нём мы ещё вспомним). А ведь там – все его дружки-приятели и, надо думать, уговаривали. Ну, разве что не был в Москве тогда. А младший-то собрат Андрюшенька подписал…

У этого младшего немало разного рода «перекличек» и с другими авторами, он частенько просто повторяет их, пересказывает «своими словами», а то и просто цитирует без кавычек. Тут, увы, не всё благополучно. Например:

 
Я хочу и болей и радостей,
Я хочу свою жизнь прожить
Не вполсердца, не труся, не крадучись.
Я взахлёб её буду пить…
 

Похвально, пей. Однако же Пушкин сказал лучше:

 
Но не хочу, о друга, умирать.
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать…
 

А вот:

 
Всё должно быть прекрасно в людях…
 

Да это же усеченный Чехов: «В человеке всё должно быть прекрасно: и мысли, и лицо, и одежда».

Не забыты и старшие современники. Пастернак писал о море:

 
Приедается всё,
лишь тебе не дано примелькаться…
 

А Дементьев хочет сказать нечто подобное о небе, но вот что получилось:

 
Всё на земле повторимо,
Лишь небо нельзя повторить…
 

Во-первых, странная мысль – повторить небо. А зачем? Одного мало? Но если всё-таки неизвестным способом изготовить второе небо, допустим, из крашенной жести, то где его поместить? Куда девать? Что с ним делать? Конечно, в известном смысле что-то и повторимо. Так, Дементьев дублирует Ваншенкина, который еще в 1956 году утверждал: «Всё опять повторится сначала». Но он имел в виду далеко не всё, а – женитьбу, детей, внуков, у которых тоже могут быть дети, внуки и т. д… А попробуй повторить хотя бы вчерашний день. Разумеется, как и вчера ты можешь проснуться, сделать зарядку, принять душ, позавтракать… Но как повторить, скажем, матч наших футболистов с голландскими, выигранный со счётом 3:1? Правильней сказал классик:

 
Ничто не ново под луной…
 

Но и это правильно лишь в высшем философском смысле и только отчасти, ибо кое-что новое появляется постоянно, например, – одна за одной сорок книг Андрея Дементьева.

Шествуя по чужим тропинкам дальше, встречаем у Александра Прокофьева строки, ставшие замечательной песней:

 
Чтоб дружбу товарищ
Пронёс по волнам,
Мы хлеба горбушку —
И ту пополам…
 

А у Дементьева читаем:

 
Можно хлеба краюху
Делить пополам…
 

Можно, конечно, можно. Однако не следует есть чужую краюху и жить за чужой счёт.

Ярослав Смеляков написал когда-то прекрасное стихотворение о женщинах, работающих лопатами у железнодорожного пути. И у Дементьева – о том же самом. И что же? Гвоздит прораба, который «здесь вроде витязя», да какое-то неведомое безымянное начальство. Смеляков же не ищет виноватых где-то:

 
А я бочком и виновато,
и спотыкаясь на ходу,
сквозь эти женские лопаты,
как сквозь шпицрутены, иду.
 

В первом случае – профессиональная привычка комсомольского вождя к обличительным речам, навык прятаться за чужую спину, во втором – честная поэзия личной ответственности на родной земле за всё.

Обилие таких «перекличек» и заимствований делают Дементьева похожим на торговца осетриной второй свежести.

Но поэт занимается не только этим. Он ещё страшно любит ходить в гости к знаменитым собратьям. Как Чичиков. Как Винни Пух с Пятачком. Помните?

 
Кто ходит в гости по утрам,
Тот поступает мудро!
 

И вот —

 
Я приехал в гости в Тютчеву…
 

Потом заваливается к Пушкину, Лермонтову, Толстому…И так вплоть до Мандельштама. Ну как только не страшно! Даже если ограничился бы визитом только к Осипу Эмильевичу. Ведь тот наверняка сказал бы:

– Андрей Дмитриевич, вы написали:

 
Господь одарил Мандельштама
Талантом влиять на слова…
 

– Что вы имеете в виду? Назовите хоть одно слово, на которое я повлиял. И что с ним стало? Голубчик, совсем не то: я пытался влиять не на слова, а на людей – словами.

А вы ещё пишете, будто при этом я хотел,

 
Чтоб скучные млели от шарма,
А злые теряли права.
 

Кто это – скучные и злые? Откуда вы их взяли? Соседи по квартире? Ваш сосед в Безбожном не Феликс Кузнецов? А что ещё за шарм? Вы хоть понимаете, что означает это слово? Почему от него млеют и именно скучные? А какие права почему-то теряют из-за этого шарма злые – избирательные, родительские, водительские?

– В таком духе у вас и дальше:

 
Господь одарил Мандельштама
Талантом предчувствовать речь…
 

– Какую речь? Чью? Товарища Сталина, что ли?

 
….Где даже нежданная драма
Старалась надежду сберечь.
 

– Вы можете объяснить, что означает этот словесный конгломерат?

 
И рушился мир Мандельштама
Сквозь боль и растерянный взгляд.
 

– Так-таки именно сквозь взгляд и рушился?.. Знаете, любезный, позвольте вам выйти вон.

Я не исключаю такого разговора с таким финалом. Но уверен, что это ничуть не смутило бы гостя, и он тут же помчался бы, допустим, к Фету.

– Да, – сказал бы Афанасий Афанасьевич, – прочитал я четыре полосы ваших стихов в «Литературке» за недолгое время. Отменно!.. А вы, между прочим, не из дворян?

Это пунктик Афанасия Афанасьевича. Его отец А. П. Шеншин, дворянин, женился за границей на католичке Каролине Фет, православный обряд венчания не был исполнен, и потому в России брак и родившегося сына не признали законными. Поэт долгие годы потратил на то, чтобы стать Шеншиным и дворянином. А когда, наконец, стал, Тургенев усмехнулся: «Ну вот, у вас было имя – Фет, а теперь вместо него вы получили фамилию Шеншин». Радуйся, мол…

Дементьев был бы удивлен вопросом и ответил бы стихами:

 
Теперь все хвалятся дворянством.
Мой предок был из крепостных!
 

– Если из крепостных, то почему так плохо русский язык знаете? – спросил бы Фет. – Ведь гены должны тут подсказывать и на язык работать, а они у вас, как мне сказали, почему-то работают на Израиль.

Дементьев оторопел:

– Я плохо знаю русский язык?! Да известно ли вам, сколько у меня орденов и премий за стихи? Что ж, они написаны плохим языком?

– Вы без конца пишете о любви. – сказал Фет. – Мы, классики, тоже писали о ней много. Но как! Например:

 
Шепот… робкое дыханье… трели соловья…
Какое счастье! Ночь и мы одни…
 

А вы как?

 
Я с любовью навеки повенчан…
Велик запас моей любви…
 

Сказали бы еще «велик ресурс». В другом вашем стихотворении я прочитал:

 
Золотого запаса
Мне время не намыло…
 

Вон о чём ваша печаль – о золотом запасе! Коллега Маяковский писал:

 
Мне и рубля не накопили строчки…
 

Подумайте только: он о рубле, а вы – о золотом запасе, как Государственный банк. А у Маяковского дальше так:

 
И кроме свежестиранной сорочки,
Скажу по совести, мне ничего не надо.
 

Вот – истинный поэт! А вы тоскуете о персональном золотом запасе. Вам бы еще наш Стабилизационный фонд получить из Америки, если отдадут. Стыдно, батенька. Стыдно!..

А представьте себе Дементьева в гостях у Пушкина. Тот наверняка сказал бы:

– Я когда-то писал о своём Михайловском:

 
Приветствую тебя, пустынный уголок,
Приют спокойствия, трудов и вдохновенья,
Где льётся дней моих невидимый поток
На лоне счастья и забвенья…
 

А что у вас читаю на эту же тему, месье?

 
Очень я люблю свою квартиру —
Шесть окон, цветы, портрет жены…
Очень я люблю свою квартиру,
Где уют – превыше всех богатств…
Очень я люблю свою квартиру,
Где встречаю праздники и труд.
Мне с квартирой сильно подфартило,
Потому что(!) я люблю уют.
 

– Отменно! Но, черт подери, известный мне коллега Бушин тоже любит уют, однако, ему, как и многим, подфартило гораздо меньше, чем комсомольским активистам: получил 35 жилых метров на троих-четверых за свои трудовые…

– Пожалуй, приведённое стихотворение – одно из наиболее характерных для вас. В частности, и потому, что на первом месте – праздники, а уж потом труд. А у меня-то наоборот: сперва труд, потом – отдохновенье. Как в народе-о говорят? Делу – время, потехе – час. А вы какой-то антинародный.

– Теперь уже в давние годы была пародия, кажется, Александра Архангельского на Иосифа Уткина:

 
Я люблю свою жену
И гитарную струну,
Папу, маму, тётю, ну,
И Советскую страну.
 

А ведь у вас не только страны, но и жены нет, а только её портрет да окна в трёх-или четырёхкомнатной квартире. Поставьте-ка это рядом с другим знаменитым портретом:

 
О подвигах, о доблести, о славе
Я забывал на горестной земле,
Когда передо мной в простой оправе
Твоё лицо сияло на столе…
 

– Вы можете представить здесь упоминание о количестве окон или о метраже квартиры?

– А это что такое, месье:

 
Поэзия превыше суеты…
 

Верно. Только ведь я ещё когда сказал:

 
Служенье муз не терпит суеты….
 

С тех пор это стало общим местом. А вы и дальше в той же манере прихватизации:

 
Поэзия с небес нисходит в души.
Она – то «гений чистой красоты»,
То отзвук бед…
 

Ну, сколько можно мурыжить моего «гения красоты»! Да и не мой он, я и сам-то позаимствовал его у Василия Андреевича. Ну, один-то разочек по дружбе можно было…

– Банальностей у вас невпроворот! Кроме моих, тут и замусоленные строки то Лермонтова об «одиноком парусе», то Тютчева о России, уме и аршине; тут и заезженная «дорога в храм», по которой, мол, непременно приведёт к счастью; и эксгумированный ныне Нострадамус; и вдруг нахлынувшие в русскую поэзию обитатели небес – сам Создатель, и Христос, и бесчисленные ангелы порхают, машут крылышками… Но сколько бы вы ни воспевали небесах, месье, всё равно видно же, что в прошлом вы были замзавотделом агитации и пропаганды ЦК комсомола и, конечно, занимались там антирелигиозной пропагандой.

Тут Дементьев, надо думать, изумится бы: откуда, мол, знает?

– Да это же не только пророкам видно, – ответил бы Александр Сергеевич. – Вот вы объявляете:

 
Поэт всегда – номенклатура сердца…
А мой пегас – номенклатура счастья…
 

– Так мог сказать только человек с Маросейки, где было ЦК комсомола, или со Старой площади, где ЦК партии, только Акакий Акакиевич, живший в мире этой номенклатуры.

– А это откуда? —

 
Ангел по зову звёзд
На небо своё вернулся…
 

– С чего вы взяли, что ангелы подчиняются звёздам? На небе, сударь, совсем иная субординация. Или вот ещё:

 
В то утро Богу было недосуг…
 

– Недосуг! Как о своём израильском дружке Алексине или Щаранском. Конечно, Бог поругаем не бывает, но это же оскорбительно для верующих. Бог всеведущ, вездесущ, всемогущ и всемилостив. Неужели это не знали в ЦК комсомола?

– А дальше просто кошмар:

 
В небе мерцают искры,
Словно там курит Бог.
 

– Это уж прямое богохульство! Всевышний с «беломорканалом» в зубах. Неужели от советских людей скрывали и то, что Бог некурящий? Творец, может, когда и баловался – ведь и табак дело его рук, интересно попробовать, что получилось, но ещё до ноева потопа Он решительно завязал.

– А вот и такая чушь —

 
Я продолжаю влюбляться в тебя
Так же безумно, как некогда Тютчев.
Так же неистово, как в Натали
Пушкин влюблялся в счастливые годы.
 

– Что значит «влюблялся»? Сегодня влюбился, завтра разлюбил, потом опять влюбился. Так, что ли? Я влюбился в Наталью Николаевну и – навсегда. Что вы мне навязываете свою амурную суетливость! А ещё и такой букет:

 
И полыхают над краем земли
Наши года словно краски восхода…
Я окунаюсь в царство красоты,
Где мы с тобою вновь помолодели…
Как будто бы сиреневое пламя
Незримо опалило души нам… и т. п.
 

– О, Господи, сколько велеречивой трескотни – безумие, неистовство, пламя да ещё сиреневое, полыхание, опаленные души, царство красоты, вечная молодость, и всю эту непотребщину суёте читателям, прикрываясь нашими именами да премиями в нашу честь. И суёте со страниц не какого-то «Пульса Тушино», а «Литературки», главной писательской газеты, которую я основал, и под моим профилем на первой полосе.

– Но ведь её нынешний главный редактор сам, как говорит, «профессиональный поэт, автор нескольких книг стихов и лауреат премий именно за стихотворчество». (Между прочим, премии имени Маяковского, о чём нехорошо умалчивает). А ведь еще и диссертацию защитил о поэзии. Во всём доходит до точки! И не может кандидат наук не знать, что Пушкин не «влюблялся» в Наталью Николаевну, а влюбился – и точка. Не может кандидат не понимать, чего стоят в базарный день все эти безумные полыхания и пламенные неистовства. Не может не видеть, что на страницах его газеты идёт беспардонная спекуляция именами классиков. Так что же его заставляет профанировать поэзию? Я сказал бы так:

 
Редактор слабый и лукавый,
Патлатый щёголь, литзвезда,
Нечаянно пригретый славой
В газете царствовал тогда…
 

Но Дементьев не может жить без общения с писателями хоть в каких-нибудь формах. И вот он встаёт на защиту тех, кого называет «изгоями», «гонимыми пророками», «поруганными талантами» – Бунина, Мережковского, Гиппиус, заодно и Галича, Аксёнова, Войновича… Всё в одну кучу! Но, во-первых, какие они пророки? Что они напророчили? Во-вторых, сами были отменными ругателями талантов. С какой злобой Гиппиус писала о Блоке! С каким нобелевским высокомерием Бунин оболгал после их смерти Горького, Есенина, Маяковского. А Аксёнов? А Войнович?.. В-третьих, никто их из страны не изгонял – сами рванули. У Мережковского и Гиппиус еще до революции была квартира в Париже, туда и смылись.

К гонимым причислена и Галина Вишневская, ненавидящая не только Советскую власть, взрастившую её, но даже – до сих пор! – покойного отца, давшего ей жизнь. Оказывается, к гнусным воспоминаниям певички Дементьев сочинил послесловие:

 
Даже выслали голос,
А имя снесли(!) с афиш…
 

Снесли, конечно, коли её нет в стране. Но и эту фурию никто не высылал. Сама снесла себя за границу вместе с мужем, замечательным музыкантом и великим барахольщиком, как явствует из её воспоминаний.

И после перечня гонимых страдальцев Дементьев восклицает: «Что же это за страна!». Совершенно как Чубайс. Тот однажды на телевидении в очередном приступе полоумия стал уверять (у него отец был полковником политотдела), что оборонительные линии у всех стран – у французов линия Мажино, у немцев линия Зигфрида, у финнов линия Маннергейма – были обращены, естественно, в сторону предполагаемого противника, а вот советская линия Сталина – внутрь страны. Зачем? Почему? А чтобы советские граждане не убежали за границу, говорит. И гневно воскликнул: «Что же это за страна!». И вот такой недоукокошенный деляга уже двадцать лет под покровительством трех президентов играет важнейшую роль в политической и экономической жизни страны! Впрочем, возможно, Дементьев воскликнул первым, и Чубайс лишь позаимствовал хлёсткую поэтическую формулу.

Ваншенкин, в отличие от юного собрата, в гости к знаменитым писателям, слава Богу, не ходит. У него другие увлечения, иные темы. В его публикациях «Литгазеты» и в книгах есть и печальные стихи о давнем прошлом («Арагви», 1964), и нытьё о старости («Он то и дело на момент задрёмывал средь разговора»), и ожидание смерти («Дело близится к концу…»), и странное, даже изуверское восхищение «чистотой» и «тонкостью» некого художника, поскольку он —

 
Художник, видящий в ребенке
Старухи будущей черты.
 

Надо полагать, автор считает ещё более тонким художником, а не извращенцем и психопатом того, кто видит в гробу в белых тапочках человека любого возраста.

Но главное, чем поэт изумляет – молодое буйство на тему «стариковских эротических мечтаний» (Твардовский о Бунине). Вы только посмотрите заголовки: «Женщина, которую любили», «Женский пляж», где, естественно, все телешом, «Прежняя жена», «Женщина под душем», «Женщина с мужем»…

В этих эротических мечтаниях автору видится многое: то всего лишь мужская рука, которая «во тьме аллей там, где ей нужно, шарит» у женщины; то таинственная дама, что «совершив полёт (сексуальный), лежит охваченная ленью»; то ещё одна женщина, которую милый друг, не зная других средств развлечь, равнодушно целовал, «просто, чтобы не скучала», а она в ответ кусала; видятся ему и столь пылкие любовники, что «встречались днем», поскольку «не могли дождаться вечера»; и законные супруги, у которых, «как ни старались, не было детей», но они при любой погоде «не оставляли сладостных затей и вдохновляли всячески друг друга»; и больной старичок, негодующий по поводу того, что вызванная по случая инфаркта врачиха «скорой помощи» «и не подумает обнять»… И это всё ещё что! А однажды автору привиделся «мир, где бабы в разных позах». Целый мир!..

Надо заметить, что эротические сюжеты Ваншенкина порой весьма драматичны. Хотя бы вот, почувствуйте:

 
Сколько нужно было сил
Отказать ему словами,
Потому что он просил
Главным образом руками!
 

Ну, вообще-то говоря, автор, видимо, подзабыл, что всё это главным образом именно руками и делается: они обнимают, заваливают на постель (диван, кушетка, стог сена) и т. д. А как иначе «просить»? Заявление, что ли, писать? «Гражданка Иванова, довожу до вашего сведения, что терпежу больше нет. Прошу не отказать. Ваншенкин, лауреат Государственной премии».

Заканчивается стихотворение не совсем понятно:

 
Видеть свет его лица
Вплоть до следующего раза
И держаться до конца —
До последнего отказа.
 

Так что, удержалась до конца или нет? Гораздо все ясней в стихотворении, что так и озаглавлено – «Отказ»:

 
Заупрямилась, не пожелала,
Подбородок склонила к плечу:
– Моего объяснения мало?
Было, да! А сейчас не хочу.
 

Впрочем, похоже, что тут дело не столь катастрофично: ведь «сейчас» это не «теперь», не «отныне», не «больше», а – в данный момент.

Так вот, приняв во внимание всё сказанное, не удивлюсь, если вскоре Ваншенкин напишет стихи, которые будут начинаться так:

 
Я люблю тебя, жизнь,
И хочу разных баб в разных позах!..
 

Однако есть у поэта странные стихи совсем на другую тему:

 
Хлебнув немало на веку,
Как и другие хлопчики,
Он спит тихонько на боку,
Как прежде спал в окопчике.
Шёл по лугам и по лесам,
По танкам бил из пушечки.
Теперь он спит. Теперь он сам
Как орден на подушечке.
 

Или:

 
Рад и я слегка,
Что один воробышек
Всё ещё пока
Бьётся между ребрышек…
 

Если учесть и это, то итог можно подвести тоже в стихотворной форме так:

 
Он родом из семьи солдатиков
И, может, из своей винтовочки
Разил он мерзких супостатиков
Почти пять лет без остановочки.
 
 
Теперь за восемьдесят с хвостиком,
А любит вкус клубничной пеночки,
О чём чирикает так простенько
Седой воробышек Ваншеночкин.
 
 
Вот, разорвав оковы этики,
Рисует петушка на курочке,
И в том потворствуют эстетики
Из милой всем «Литерадурочки».
 

А тут ещё

ДВА СЛОВА

 
Это ведь не муж с женой —
Оговор и оговорка.
Смысл у них совсем иной,
Где ни лада и ни торга.
 
 
Суть глубинная не та
И наружная обшивка:
Мерзость, подлость, клевета
И – невольная ошибка.
 

О чём тут? Не муж с женой, а кто? Кого оговорили? Какая обшивка? В чём ошибка? Где мерзость? Кто на кого клевещет? На чьей совести подлость? В чём тут «глубинная суть»?..

Однако Андрея Дементьева «Литгазета» любит, пожалуй, больше, чем Ваншенкина: именует его не просто старым другом, как того, а – знаменитым другом. Да и как не любить хотя бы за хронический оптимизм! В недавно вышедшей его книге, озаглавленной, почти как всегда, в духе такого оптимизма «Нет женщин нелюбимых», Дементьев несколько раз объявлен «всенародно любимым поэтом». Там на радость народу поэт восклицает:

 
Нет женщин нелюбимых,
Пока мужчины есть!
 

Но вот что несколько озадачивает: сам-то женат, кажется, третий или четвертый раз… А почему разошелся с прежними? Надо полагать, разлюбил? А полюбил ли кто оставленных? Согласились бы они радостно спеть вместе с тобой и твоим другом Кандидом, воскресшим через 250 лет: