332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Владимир Матлин » Куклу зовут Рейзл » Текст книги (страница 16)
Куклу зовут Рейзл
  • Текст добавлен: 8 ноября 2017, 00:00

Текст книги "Куклу зовут Рейзл"


Автор книги: Владимир Матлин






сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Весна в тот год наступила к концу марта, и это было первое по-настоящему весеннее утро с тёплым солнцем, ясным небом и еле ощутимым ласковым ветерком. Лучезарное утро субботы 25 марта 1911 года.

– Ты заметил, как отец нервничает эти дни? – спросила Рози.

Вопрос был неожиданный: Исаак был готов к разговору о неправильных английских глаголах или, там, о конструкции вопросительного предложения, а она вдруг заговорила на родном языке на сугубо домашнюю тему.

– А знаешь, почему? Из-за того что мы должны сегодня работать, а сегодня суббота. Он вырос в этих представлениях, ничего не поделаешь…

Рози сокрушённо покачала головой и замолчала. Они прошагали ещё целый квартал («блок», как говорил теперь Исаак), прежде чем он несмело признался:

– Знаешь, мне тоже не по себе как-то. Не то чтоб я такой религиозный… но как-то… Шаббас всё-таки…

– Вот именно: «как-то», – возбуждённо заговорила Рози. – Это и есть предрассудки. Сам не знаешь, как объяснить, а почему-то боишься. На этом вся религиозная жизнь построена: ни логики, ни смысла, одни смутные ощущения. – И решительно: – Пока люди не освободятся от предрассудков, пока не научатся рассуждать рационально на основе фактов, так и будут жить в невежестве и бедности. Особенно мы, евреи.

Исаак надолго замолчал и, когда уже свернули на Грин-стрит и подходили к фабрике, со вздохом проговорил:

– Наверное, ты права. Но нам ведь с детства внушали… И так сразу взять и отказаться…

Фабрика занимала три верхних этажа в десятиэтажном кирпичном здании. Рози поднялась на восьмой этаж, Исаак – на десятый. Рабочие, как правило, пользовались грузовым лифтом. Помимо лифта, внутри здания была лестница с выходом на Грин-стрит, обычная лестница, притом только одна. И потому, когда на восьмом этаже вспыхнул пожар и сразу же охватил эту лестницу, пятьсот рабочих фабрики, в большинстве своём молодые женщины, оказались в огненной западне – единственный путь к спасению был отрезан…

Позже ни одна из следственных комиссий так и не смогла установить, от чего начался пожар. В течение считанных минут пламя, распространяясь по кучам сухого тряпья, рулонам ткани и кипам изделий, охватило восьмой этаж, пошло вверх, перекинулось на девятый, а затем на десятый этажи.

Рабочим на десятом этаже, можно сказать, повезло: когда начался пожар, диспетчер цеха с восьмого этажа позвонила на десятый и подняла тревогу. Люди кинулись к лестнице, увидели огонь и вспомнили про единственный выход: через чердак на крышу. На крыше горящей фабрики сгрудилось более сотни человек – все, кто был на десятом этаже, и немногие, сумевшие проскочить на десятый этаж с восьмого и девятого. Несколько молодых девушек и парней, в их числе Исаак, решились перепрыгнуть на крышу соседнего здания. Проход между домами был не такой большой, но крыша соседнего здания была несколько выше, и это затрудняло прыжок. Так что большинство людей продолжало толпиться у края в надежде на помощь.

И тут на крыше соседнего здания, в котором размещался юридический факультет Нью-Йоркского университета, появились студенты с лестницей. Они перекинули её в виде мостика на крышу горящей фабрики, и три студента перебежали на другую сторону. Им удалось навести порядок, успокоить людей, построить их в ряд и одного за другим перевести на безопасную сторону. Так были спасены все, находившиеся на крыше.

Иначе развивались события на восьмом этаже. Увидев огонь, Рози бросилась через весь огромный цех к выходу, к лифту, но пока она добежала, там уже сгрудилась большая толпа кричащих людей. Они тщетно вызывали лифт. Рози вспомнила про лестницу, побежала к двери, ведущей на площадку, но там тоже билась толпа обезумевших от страха женщин. Они пытались выломать железную дверь. «Пустите меня, я открою! Пустите!» – услышала Рози мужской голос. Димарко пробивался через толпу к двери. «Внутрь! Дверь открывается внутрь!» – кричал он. Наконец ему удалось приблизиться к двери, но толпа напирала, и он не мог оттянуть створку. Димарко уперся ногой в стену и тянул дверь на себя, отодвигая спиной людей назад. Ценой огромных усилий ему удалось приоткрыть дверную створку, и в образовавшуюся щель протиснулись три-четыре девушки, но тут же с криком метнулись назад: на лестнице полыхало пламя.

Тогда люди бросилась обратно в цех, к окнам. Несколько девушек вскарабкались на подоконник. С высоты восьмого этажа они видели толпу, через которую пробивались к горящему зданию пожарники с лестницами. Они кричали пожарникам: «Помогите!», одна сорвала с себя блузу и махала ею над головой. Пламя подступало всё ближе, и пожарные лестницы были их единственным шансом спастись. Пожарники внизу понимали ситуацию, они спешили как могли, изо всех сил крутили ручки барабана. Лестница ползла вверх невыносимо медленно, одна секция постепенно вырастала над другой. Вот она достигла четвертого этажа… пятого… «Скорей! Скорей!» – кричали из толпы. Люди видели, как, вырываясь из окон, языки пламени обвивают сгрудившихся на подоконниках девушек. У одной загорелась юбка, она пыталась сбить огонь, не выпуская из рук оконную раму.

И тут люди увидели, что движение лестницы вверх прекратилось. Лестница замерла, едва достигнув шестого этажа, не дотянув до несчастных девушек футов тридцать. «Всё, это вся длина», – мрачно говорили пожарные. Девушки в окнах тоже это поняли. У некоторых уже горела одежда и дымились волосы. И тогда одна из них прыгнула… Может быть, она рассчитывала зацепиться за лестницу, но пролетела мимо, пробила навес над тротуаром и врезалась в асфальт. Трупа не было – сплошное кровавое месиво…

Толпа взвыла от ужаса. «Не прыгайте! Не прыгайте!» – кричали снизу. Но девушки, одна за другой, а то и группами по три-четыре, стали прыгать из окон. На что они могли надеяться?..

Рози и Димарко видели это, находясь внутри цеха. Рози рванулась было к окну, но Димарко удержал её за руку. Он сдёрнул с себя рубашку, разорвал её пополам, одной половиной замотал себе голову, а другую подал Рози. Она тоже обмотала себе голову. Через бушующий огонь они перебежали к боковой стене цеха. Этой стороной фабрика выходила в узкий проход, отделявший её от здания университета. Окна здесь были уже, чем со стороны фасада. В одном окне билась совсем молоденькая девушка лет шестнадцати. Она пронзительно визжала. Димарко вскочил на подоконник. Напротив, в окне здания, футах в семи от себя, он увидел Исаака – тот орудовал обломком письменного стола, пытаясь перебросить его как мост из окна в окно. Но доска была слишком коротка.

– Не так! – крикнул Димарко. – Положи доску на подоконник! А теперь ложись на нее грудью!

Исаак прижал доску к подоконнику всей силой своего веса. И тогда Димарко проделал немыслимый трюк: он зацепился ногами за раму окна и, пружинисто перебросив своё тело над пролётом, ухватился руками за доску на противоположной стороне. Его спина и доска образовали что-то вроде моста над пропастью.

– Придерживай мои руки, – прохрипел он Исааку. Челюсти его были сжаты от напряжения. – Давай, ползи!

Эта команда относилась к Рози, но та подсадила на подоконник визжащую девчонку. «Ползи!» Не прекращая визга, девушка благополучно переползла через живой мост, и на другой стороне её подхватили прибежавшие на помощь студенты. «Давай скорей!» – скомандовал Димарко, и Рози начала свой путь по его спине. Она была вдвое больше той визжавшей девчушки, и Исаак чувствовал, как задрожали от напряжения руки Димарко. И вот когда Рози доползла примерно до середины, на подоконнике возникла охваченная огнём фигура женщины. Прежде чем кто-нибудь успел что-то сообразить, она с криком бросилась на спину Рози. Исаак изо всех сил вцепился в руки Димарко, кисти его рук мертвенно побледнели, из-под ногтей выступила кровь. Студенты через голову Исаака тоже пытались удержать Димарко, но тяжесть была слишком велика. Исаак чувствовал, как руки старого итальянца сползают с доски – это приближалась катастрофа… Последнее, что врезалось в память, – расширенные от ужаса глаза Рози и багровое, напряжённое лицо Джино Димарко.

Тело Димарко опознали по усам, а Рози опознать так и не удалось: её обезображенные останки не отличались от останков других работниц, погибших в этот день на фабрике. Среди ста сорока шести погибших было сто двадцать женщин.

То, о чём молчали годами, вдруг выплеснулось наружу и стало предметом страстных дебатов: «потогонная система», безжалостная эксплуатация иммигрантов, антисанитарные условия труда, производственные травмы и пожары на предприятиях…

Собрание рабочих проходило на фабрике дней через десять после пожара. Многие работницы сидели на собрании с незажившими ожогами, забинтованные, в гипсе. На стене висел список погибших – ещё не полный, пополняющийся каждый день. Помимо рабочих, присутствовал владелец предприятия Макс Бланк и представители городского управления, полиции, пожарной службы.

Мистер Бланк открыл собрание пространной речью. Он искренне скорбел о потерянных жизнях и обещал сделать всё возможное, чтобы подобное не случалось впредь. Затем он заговорил о причинах и обстоятельствах пожара. Собственно говоря, причину установить пока не удалось, но что важно подчеркнуть: администрация фабрики соблюдала и выполняла все предписания закона относительно пожарной безопасности на промышленных объектах. И у администрации есть доказательства. Вот, например, составленный в прошлом году по всей форме акт о соответствии фабричного помещения требованиям пожарной безопасности, подписанный представителями пожарной инспекции, городского отдела промышленных зданий, городской полиции. И Макс Бланк тряс над головой бумагой с лиловыми печатями и кружевными подписями. Однако пожар всё же произошёл. Что поделаешь – ничьей вины тут нет, это как стихийное бедствие: случаются же ураганы, штормы, землетрясения…

Рабочие приуныли. Они понимали, куда клонит Бланк: раз нет вины, то и спрашивать не с кого, и значит компенсаций за потери и ранения в законном порядке не будет, а так – что хозяин захочет, то и даст, и скажи спасибо.

Мистер Бланк ещё не закончил свою речь, когда произошло нечто неожиданное. Собственно говоря, для Исаака это было такой же неожиданностью, как и для других. В последнее время, со дня пожара, он пребывал в страшном нервном напряжении. Сцены гибели друзей преследовали его, он не спал по ночам. На собрание пришёл без всяких специальных целей, не собираясь вмешиваться в ход событий. Совершенно неожиданно для себя он вскочил на ноги и громко заговорил – по-английски, в первый раз в жизни публично и по-английски.

Нельзя сказать, что речь его отличалась гладкостью и правильностью. Он не говорил, а кричал, скорее, даже выкрикивал английские слова, которые всё же складывались в осмысленные фразы. И самое главное – эти фразы абсолютно соответствовали настроению и мыслям рабочих, они тоже громко закричали, выражая поддержку Айзеку Чайкину. Смысл его слов сводился к тому, что люди погибать не должны ни в каких случаях. Если правила соблюдены, а люди погибли, значит это плохие правила, и за них должны отвечать и те, кто их составил, и те, кто их применял. Погибли люди, наши друзья, мои друзья, и не может быть, чтобы за это никто не ответил. А что здесь происходит? Здесь владельцы и городские власти пытаются снять с себя ответственность за случившуюся трагедию. Но им это не удастся! Мы, рабочие, не дадим себя обмануть! Мы закроем фабрику и не впустим никого, пока наши требования не будут удовлетворены.

Тут все повскакали с мест и начался невообразимый шум. Мистер Бланк пытался говорить, но его заставили замолчать. То же произошло с представителем городского управления, который призывал к выдержке и терпению. Рабочие бурно требовали немедленных компенсаций и улучшения условий труда. Тогда владелец и представители власти ушли с собрания. Макс Бланк уходил с опущенной головой, ни на кого не глядя и мысленно проклиная тот день и час, когда по просьбе Берла взял на работу этого местечкового революционера. И ведь по-английски не знал ни слова, а вот научился, скандалист чёртов… Начальство ушло, а рабочие остались и приняли резолюцию, угрожающую забастовкой. Главой комитета по проведению забастовки и переговорам с администрацией был единодушно избран Айзек Чайкин.

Так началась карьера этого выдающегося лидера американского профсоюзного движения. В двадцатых и тридцатых годах он возглавлял профсоюз швейников; в пятидесятых вошёл в правление объединённых профсоюзов, назначался во многие комитеты и комиссии как на городском уровне, так и на уровне штата, неоднократно избирался в городской совет Нью-Йорка и один раз – в сенат штата; в шестидесятых годах участвовал в совещаниях в Белом доме под председательством президента Джонсона. Умер он в 1978 году в возрасте восьмидесяти шести лет, и о его кончине сообщили все нью-йоркские газеты.

4

«Вам письмо»

Когда Василию Рабочеву было шестнадцать лет, тётя Рая поведала ему семейную тайну. Она рассказала, что где-то в Америке, возможно, в Нью-Йорке, живёт его родной дядя Исаак, старший брат отца, а если у дяди есть дети, то значит – у него, у Василия, есть ещё и двоюродные братья и сестры. Тайна эта была воспринята Васей довольно безразлично: никакого практического значения она не имела, поскольку всякие контакты с заграницей были под строжайшим запретом, а неприятностей такое родство могло навлечь очень много. В Васиной жизни и без того было предостаточно неприятностей, если употреблять это слово как эвфемизм для обозначения другого, более сильного понятия «несчастье».

Васин отец, герой Гражданской войны, член украинского республиканского правительства Аркадий Рабочев, был арестован и расстрелян в 1937 году как участник военно-фашистского заговора. Мать вместе с Васей была сослана в Восточную Сибирь. Правда, через какое-то время мальчика отдали на воспитание маминой сестре: мама к тому времени была уже тяжело больна и вскоре умерла в ссылке, а тетя Рая заменила Васе мать. Насчёт американского дяди она упомянула всего один раз, да и сказала-то как-то неопределённо: «где-то в Америке», «возможно, живёт», «если у него есть дети»… Дядя этот, если он действительно существовал, никогда ничем о себе не напоминал. Конечно, Василий не забыл о том единственном разговоре, но всё же, как ему казалось, имел все основания не упоминать об этом «возможном» родстве и в 1951 году, когда поступал в Киевский строительный институт, уверенно написал в анкете, в пункте о родственниках за границей: «не имею». И это дорого ему обошлось.

В январе 1953 года Рабочев учился на втором курсе. Однажды утром его вызвали в деканат прямо с лекции. Секретарша сказала, что его просят зайти в комнату 211. Безотлагательно, прямо сейчас.

На комнате 211 не было никакой надписи, но все прекрасно знали, что там помещался «особый отдел» или, проще говоря, местное отделение госбезопасности. С понятным волнением Василий открывал тяжёлую, обитую чёрным дерматином дверь.

С ним беседовали двое: один был начальником отдела кадров, и Василий встречал его раньше, но говорил-то всё больше как раз второй – незнакомый человек неопределённого возраста с незапоминающейся внешностью; он представился, назвав себя по имени-отчеству, которые Вася тут же забыл. Унылым голосом, словно сожалея о происходящем, незнакомец задал Васе несколько вступительных вопросов – имя, адрес, с какого года в комсомоле, когда репрессирован отец, – а потом показал край какой-то лежащей перед ним бумаги:

– Ваша подпись?

Вася привстал, разглядывая бумажку:

– Вроде моя.

– «Вроде»? А точнее?

– Моя.

– Значит, ваша. Так.

Теперь он показал Васе всю бумагу целиком:

– Это ваша анкета, которую вы заполняли при поступлении в институт. Узнаёте? Вот тут, в этом пункте, вы категорически утверждаете, что за границей у вас родственников нет. Это правда?

– Правда, – еле слышно произнес Вася. – Вроде бы нет…

– Опять «вроде бы»! – рявкнул незнакомец и хлопнул ладонью по столу. – Подпись «вроде моя», родственников за границей «вроде нет»… Думаете, вы здесь что? В игрушки играть? Отвечайте честно, без этих ваших штучек!

– Родственников за границей нет. Во всяком случае, я никого не знаю, – сказал Вася как можно тверже.

– Так. А кто такой Джино Хайкин, проживающий в Нью-Йорке? А?

– Не знаю. Никогда не слышал о таком.

– Вот чудеса какие, – с наигранным удивлением сказал Васин собеседник и достал из ящика стола почтовый конверт. – Посторонний человек пишет ему письмо из Нью-Йорка, называет «дорогим двоюродным братом». Ну не чудеса ли? Мне таких писем не пишут. А вам?

Он обернулся к начальнику отдела кадров, тот с готовностью замотал головой и захихикал.

– Вот смотрите, – мужчина поднес конверт к Васиному лицу. – Ваш адрес, ваше имя. Видите? И обратный адрес – Джино Хайкин.

Всё так и было написано на белом конверте со множеством марок и печатей. И ещё Вася заметил, что конверт не распечатан. «Как тогда они узнали, что он обращается ко мне “дорогой двоюродный брат?” – пронеслось у Васи в голове.

– Кстати сказать, как ваше настоящее имя?

Вопрос поставил Васю в тупик.

– Василий Рабочев.

– Знаем, по документам вы Рабочев. Ваш отец сменил свою фамилию Хайкин на русскую. Запутывал следы, чтобы заниматься шпионажем и контрреволюцией. Так что на самом деле вы Хайкин. Только вот имя… Василий Хайкин – как-то не звучит. Чего это ваши родители решили дать вам такое имя?

Вася замялся:

– Это отец… в честь своего командира. Так мне говорили.

– Командира? Это кого же? Чапаева, что ли?

– Блюхера, – выдавил из себя Вася.

– Блюхера, – торжествующе повторил собеседник. – Конечно, Блюхер, враг народа! Подходящая компания для вашего отца… – Он сокрушённо покачал головой: – Вы пользуетесь тем, что советская власть не взыскивает с детей за грехи родителей. Вам дали возможность жить в Киеве, приняли вас в институт. А вы…

– А что я?! – вдруг прорвало Василия. – Что я сделал? Какой-то человек написал мне письмо – я даже не знаю, кто он. Откуда у него мой адрес? Может, это провокация… Я не хочу даже читать это письмо. Заберите его! Я напишу заявление на почту, что не хочу получать писем из-за границы. Пусть ему сообщат, чтоб не писал! Я знать не знаю никакого Хайкина.

Тут же, не покидая комнаты 211, Рабочев написал в Министерство связи СССР заявление, в котором уведомлял, что отказывается получать письма от незнакомых людей из Америки, и просил вернуть нераспечатанное письмо отправителю. Но напрасно он рассчитывал закончить таким путём это дело.

– Ну с почтовыми делами, кажется, разобрались, – сказал Васин собеседник, перечитав заявление. – А что делать с комсомольцем, обманувшим в своей анкете государственную комиссию, должна сказать комсомольская организация.

5

«Да здравствует диктатура пролетариата!»

Джино Чайкин с детства знал, что где-то там, в России, живут его родственники, брат его отца, то есть дядя, а также, возможно, его потомки. Знал и не придавал этому никакого значения: у всех есть родственники где-то там… не в России, так в Италии или в Пуэрто-Рико. Какое ему дело до незнакомых родственников? У него своих дел всегда по горло, и очень важных дел.

Американское правительство всё больше увязало в преступной войне против вьетнамского народа, а внутри страны полным ходом шло наступление на права трудящихся. Вообще говоря, политика правительства в принципе не может быть правильной или неправильной, она всегда преступна и антинародна, поскольку осуществляется в интересах эксплуататорского класса. Эту доктрину молодой Чайкин усвоил в студенческие годы на собраниях студентов-социалистов, которые позже создали организацию «Студенты за демократическое общество» (SDS). Лидеры и идеологи этой организации призывали к глубоким изменениям в американской жизни, в которой укоренились такие отвратительные явления, как бедность и расовая дискриминация.

Надо сказать, что до середины шестидесятых годов, то есть до возникновения широкого движения против вьетнамской войны, SDS оставалась кучкой радикалов, влияние которых не шло дальше нескольких политизированных университетов. Но в середине шестидесятых руководители этой организации оказались во главе массового антивоенного движения, которому сочувствовали многие американские студенты, потенциальные призывники. По университетам прошла волна митингов и демонстраций, носивших порой весьма бурный характер. Дело доходило до поджогов и столкновений с полицией. Студенты требовали прекращения войны, расширения гражданских свобод и государственных программ по ликвидации бедности.

В некоторых случаях требования студентов носили конкретный характер. Так в университете Гриндейл, где учился тогда Джино, студенты требовали, помимо прекращения войны и установления социальной справедливости, ещё и удаления с территории кампуса представителя производственной компании «Кемпрод». Представитель компании прибыл в университет, как это было принято, чтобы предложить студентам-выпускникам работу на предприятиях компании. Однако вскоре в кампусе стало известно, что «Кемпрод» имеет отношение к производству напалма, который применяется американскими войсками в войне против вьетнамского народа. Это возмутило студентов. И, хотя представитель «Кемпрода» категорически отрицал причастность компании к этому делу, студенты собрались на митинг протеста.

Митинг проходил бурно, страсти накалялись. По предложению местной представительницы SDS Берты Леон была единодушно принята резолюция, требовавшая удаления из кампуса пособника войны. Администрации университета был предъявлен ультиматум: в течение восьми часов очистить кампус от «Кемпрода». В противном случае студенты намеревались сделать это сами с применением силы.

Что означала подобная угроза, администрация понимала хорошо: вполне можно было ожидать захвата студентами административного здания, разгрома внутренних помещений, поджога и захвата заложников. Да, так уже случалось в других университетах. Поэтому ректор срочно связался с губернатором штата и попросил защиты. И вот, когда к семи часам вечера объявленный ультиматумом срок истёк, студенты собрались на повторный митинг. Перед фасадом административного здания выстроилась цепочка защитников – человек сто национальных гвардейцев в форме цвета хаки, в шлемах и с дубинками. Но студентов-то было тысячи полторы…

Этот второй митинг проходил ещё напряжённее, чем первый. Перед студентами выступил перепуганный ректор, который заверил, что представителя «Кемпрода» в кампусе нет, он уехал. Таким образом, нет причины для беспокойства, и всем можно разойтись. Ему возразил один из организаторов митинга: он лично проверил и убедился, что хотя представителя «Кемпрода» в офисе нет, но офис-то существует, вон он, на втором этаже административного здания, всё оборудование на месте, и представитель «Кемпрода» в любой момент может вернуться – пожалуйста, всё для него готово. А мы не хотим терпеть в кампусе убийцу вьетнамских детей…

Толпа ревела от негодования. Ректор пытался объяснить, что офис предназначен не именно для «Кемпрода», что это офис для представителя любой производственной компании, который прибудет в кампус знакомиться со студентами на предмет дальнейшего трудоустройства. Но его не слушали, толпа гудела и размахивала плакатами до тех пор, пока слово взяла Берта Леон.

Она вспрыгнула на сооружённую из двух столов трибуну, стремительная, в ловко сидящей кожаной куртке, и заговорила громко и спокойно, как человек, привыкший обращаться к большой аудитории. И толпа затихла, прислушиваясь к её словам. Она начала с комплимента, сказав, что собравшиеся здесь гораздо умнее, чем это кажется ректору университета. В этом месте ректор закивал головой, что вызвало дружный смех студентов. Напрасно ректор думает, продолжила Берта, что студенты так наивны.

– Наша цель, – повысила она голос, – не физическая расправа с отдельным представителем отдельной компании – мы не хулиганы и не погромщики! Цель наша – показать и администрации, и производственным предприятиям, вербующим выпускников, что студенты нашего университета никогда, ни за что не будут работать на войну.

Толпа одобрительно загудела.

– Но было бы непростительной ошибкой ограничить наши требования закрытием вербовочного офиса или чем-то подобным, – продолжила Берта. – Мы должны воспользоваться этим собранием, чтобы высказать им, – тут Берта показала рукой то ли на административное здание, то ли на строй гвардейцев, – все наши требования, да, предъявить все наши счета. Вон я вижу у ребят в руках правильные транспаранты: «Прекратить преступную войну!», «Президент заврался», «Управлять страной должен народ», «Да здравствует диктатура пролетариата!». Вот это серьёзный разговор, вот чего надо добиваться!

Транспарант насчёт диктатуры пролетариата держал в руках Джино Чайкин, он и изготовил его сам – по совету Берты Леон.

Джино был знаком с Бертой давно, в пятидесятых годах они вместе учились в Колумбийском университете. Берта тогда носилась с идеей преодоления холодной войны путём установления контактов с советским студенчеством. По её замыслу, совместные согласованные выступления американских и советских студентов против холодной войны должны привести к тому, что всем станет очевидна несостоятельность и бессмысленность политики правительства, ориентированной на обострение отношений между двумя странами. Нужно было лишь установить связь со студенческими организациями в Советском Союзе, над этим и работала тогда Берта. Узнав, что у Джино где-то в России есть родственники, она дала ему задание установить с ними связь и выяснить, нет ли среди них студентов.

Джино, естественно, в первую очередь обратился к отцу. Айзек признался, что мало знает о своих родственниках в России. Когда-то, в первые годы после эмиграции, он ходил на встречи «ландсманшафт», то есть землячества. Правда, из Захвылья там никого не было, но были люди из соседних городов и местечек, так что наиболее важные новости доходили. Именно таким образом он узнал о погроме в Захвылье и о гибели сестер. Примерно тогда же услышал, что Арон ушёл в Красную Армию. Однако все попытки узнать его дальнейшую судьбу, а также местонахождение матери не давали результата: эмиграция из России прекратилась и традиционный способ узнавать новости от вновь прибывших больше не работал. Да и сам Айзек Чайкин к этому времени стал крупным профсоюзным боссом, был постоянно занят и ходить на встречи земляков у него не хватало времени.

Следующая порция новостей из Захвылья обрушилась на Айзека, насколько он мог припомнить, где-то году в двадцать седьмом. К нему в офис на Баури-стрит пришёл один из тех стариков, которых он когда-то встречал на земляческих сборах, и вручил ему письмо от захвыльского раввина ребе Эльханана. Письмо это, как объяснил старик, было вывезено кем-то из Советского Союза в Польшу и оттуда отправлено по почте.

Айзек поначалу обрадовался, что старый раввин жив и помнит его. Но о чём он писал?.. Тяжёлые времена наступили в родных краях: новая власть (для него она всё ещё была новой) хочет уничтожить веру в Бога и повсюду закрывает синагоги. И церкви тоже закрывает. В соседнем городе закрыли синагогу, а раввина выслали куда-то на Урал. В Захвылье, на другой стороне реки, закрыли церковь, а теперь подбираются к синагоге, писал раввин. В прошлую субботу разбили окно и намарали на стене дёгтем такие слова, что и вспомнить стыдно. Делают эту гадость так называемые комсомольцы. А кто они, эти комсомольцы? Да мальчики из здешних захвыльских семей, у многих из них рабби Эльханан был на обрезании, бар-мицву проходили в этой самой синагоге, которую теперь мажут дёгтем. Очевидно, скоро закроют совсем, устроят в синагоге клуб или склад. И пока это не случилось, раввин умоляет Исаака помочь. Как? Через брата. «Он теперь очень большой человек у новой власти, живёт в Киеве, а имя свое изменил, называется Аркадий Рабочев, – писал раввин. – Тут двое наших, захвыльских, ездили специально в Киев, так их даже близко к нему не допустили. Ты, Исаак, всегда был хороший, набожный еврей, я до сих пор помню, как ты читал “Насо” в день своей бар-мицвы. Напиши брату письмо, он тебя послушает, ты же старший. Проси его ради памяти ваших родителей сохранить синагогу».

– Я тогда долго думал, что делать, – сказал Айзек сыну, – но письма Арону так и не написал. До сих пор не знаю, правильно ли поступил…

Джино, откровенно говоря, не слишком волновала судьба захвыльской синагоги, зато он получил ценную для дела информацию: узнал фамилию своих родственников и что они жили, а может быть, и сейчас живут в Киеве. Дальше уже несложно было узнать адрес Рабочевых в Киеве: это делалось через Красный Крест в порядке розыска разъединённых войной семей. На запрос Джино пришёл ответ, что по сведениям от советского Красного Креста в Киеве проживают в настоящее время несколько человек по фамилии Рабочевы и ближе всего к запрошенным данным подходит Василий Аркадьевич Рабочев, 1933 года рождения; в конце письма был указан его адрес.

Несколько дней Джино и Берта сочиняли письмо вновь обретённому родственнику, потом Берта показывала это письмо друзьям из SDS, и в конце концов оно приобрело тот завершённый вид, который так не понравился КГБ. В письме, после сдержанного выражения радости по поводу установления связи с незнакомым двоюродным братом, говорилось, что им обоим выпала доля жить в трудное время, когда новая мировая война кажется неизбежной. Правительства обеих сверхдержав, ослеплённые ненавистью друг к другу, держат курс на обострение отношений посредством гонки вооружений и демонстрации силы. Это может кончиться только одним: всеобщей ядерной катастрофой. В таких условиях мы, молодёжь обеих стран, должны сделать всё возможное, чтобы спасти человечество от гибельных последствий теперешней политики. Если бы студентам из Америки и Советского Союза удалось встретиться где-нибудь в нейтральной стране и громко заявить о том, что они ни при каких обстоятельствах не будут принимать участия в войне друг против друга, такое заявление могло бы стать началом широкого молодёжного движения в обеих странах, а последствия этого движения могли бы совершенно изменить ситуацию в современном мире. Письмо кончалось вопросом: «Дорогой двоюродный брат, что думаете вы – ты и твои друзья – по этому поводу? С нетерпением жду ответа».

Ответ на этот вопрос получен не был. Вместо ответа пришло официальное уведомление почтовой службы США, что адресат отказывается получать письма от неизвестных лиц из-за границы. Больше Джино не пытался установить контакт с родственниками в Советском Союзе. Да и всё дело по установлению контактов с советскими студентами стало неактуально, поскольку началась международная разрядка и пришли другие заботы. А самое главное, Джино Чайкин полностью изменил свою жизнь: он ушёл из университета и переехал на Западное побережье. Причиной тому было разочарование в университетском образовании. То есть, формально говоря, его отчислили, поскольку он никак не мог сдать зачёты за третий семестр, так что разочарование было взаимным. К этому моменту Джино понял, что его настоящее призвание – киноискусство. Родители не перечили ему, они только просили изучать киноискусство в Нью-Йоркском университете. Но нет, Джино считал, что учиться творчеству бесполезно и даже смешно, творчеством нужно заниматься, а где же заниматься кинотворчеством, как не в Голливуде? И Джино переехал в Лос-Анджелес.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю