355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Владимир Ильин » Профилактика » Текст книги (страница 29)
Профилактика
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 23:30

Текст книги "Профилактика"


Автор книги: Владимир Ильин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 30 страниц)

Глава 20

Она стояла в переходе между станциями метро. На ней была потертая кофточка грязно-красного цвета, в вырезе которой виднелись костлявые ключицы. Глаза у нее тоже были под цвет кофты и припухшие. Наверное, в последнее время она слишком часто плакала.

Ей было лет пятнадцать. Но если посмотреть в ее глаза, то ей можно было дать вдвое больше.

На груди у нее висела картонка, где большими корявыми буквами было выведено: «ПОМОГИТЕ, У МЕНЯ УМЕРЛА МАМА».

Однако люди только косились на нее, не замедляя шага: ничего особенного, подумаешь, девчонка просит милостыню в метрополитене большого города.

Когда я остановился перед ней, она посмотрела сквозь меня и уставилась в затертый множеством ног пол.

Я ждал, что она мне скажет, но она молчала, изредка пошмыгивая носом. Растрепанные волосы сосульками свесились на лицо, словно стремились закрыть его от моего взгляда.

Я и сам не знал, почему решил остановиться возле юной попрошайки. Я все равно не мог помочь ей, но, видимо, желание лишний раз убедиться в этом было сильнее меня. Значит, я все еще – человек. Только человеку присуща мазохистская склонность бередить заживающую рану.

– У тебя действительно умерла мама? – спросил я девчонку.

Она с вызовом глянула мне в глаза.

– Если вы не верите, то зачем остановились? Шли бы своей дорогой, как все!..

Ого, а ты, оказывается, ершистая девочка. Впрочем, в твоем положении это единственное – что тебе остается.

– Извини, – сказал я. – Согласен, я ляпнул чушь. Лучше задам тебе другой вопрос. Чем конкретно я мог бы тебе помочь?

Девчонка пожала худыми плечиками:

– Известно, чем... Подайте, сколько можете, и все такое...

– А если я способен на нечто большее? – прищурился я.

В ее глазах не появилось ни удивления, ни радости, ни страха. Только огромная усталость, какая обычно скапливается в душе годам этак к пятидесяти.

– А если я скажу тебе, что могу исполнить твое любое желание, чего бы ты у меня попросила? – продолжал я.

Злобная усмешка исказила ее лицо:

– Да идите вы!.. В гробу я видала таких прикольщиков, как вы!

– А ты не очень-то вежлива, – заметил я. – И к тому же, я – не прикольщик. Я ведь – почти что бог.

Она критически оглядела меня с головы до ног и устало оперлась плечиком на стену.

– Да? Что-то вы не похожи на Господа.

– А, по-твоему, я должен был явиться к тебе со сверкающим нимбом над головой и в сопровождении стаи ангелов? – усмехнулся я. – Боюсь, нам с тобой тогда просто не дали бы поговорить падкие на зрелища зеваки...

– Да ладно вам пороть ерунду, – сказала она, озираясь явно в поисках милиции – видимо, в голове ее в этот момент всплыли газетные статьи о том, как время от времени попрошаек-подростков похищает мафия, занимающаяся подпольной продажей человеческих органов для трансплантаций. – Никакого бога на свете вовсе нет, если хотите знать.

– Разумеется, – невозмутимо сказал я. – К тому же, я и не претендую на роль Всевышнего. Я не сотворял мир. И так получилось, что из всех качеств божьих мне досталось только всемогущество. Понимаешь? Возможность творить чудеса – любые.

Девчонка исподлобья покосилась на меня и отвернулась.

Потом тихо проговорила:

– Что ж, тогда сделайте какое-нибудь чудо, чтобы я поверила.

Сердце мое больно сжалось на миг.

Она была еще совсем ребенком, раз даже горе не убедило ее в том, что мир безжалостен и в нем не места чудесам.

– Ага, вот мы и вернулись к тому, с чего начался наш разговор. Так чего ты все-таки хотела бы – пусть даже в качестве проверки?

– А угадайте с трех раз!

– Милая моя незнакомка, – укоризненно сказал я. – Да знаю я прекрасно, чего ты хочешь. Ты хочешь, чтобы твоя мама вернулась с того света так, будто ничего с ней не произошло. Живой и здоровой. Так ведь?

С каждым моим словом девчонка все больше бледнела и вжималась спиной в стену.

– В принципе, твое желание понятно и объяснимо, – безжалостно продолжал я. – На твоем месте любой захотел бы этого. В принципе, я мог бы воскресить твою маму. Но есть одна небольшая загвоздка...

Я старательно выдержал паузу, чтобы она спросила:

– Какая?

– Понимаешь, мой чудесный дар ограничен одним условием. Чтобы твоя мама ожила, я должен убить кого-то другого. Ну и кого, по-твоему, я должен отправить на тот свет?

Она задумалась лишь на секунду.

– А вы разве сами не видите? Да их полным-полно вокруг! Вот, посмотрите! – Она обвела широким жестом людской поток в переходе. – Девяносто девять процентов из этой толпы – подонки, сволочи и гады! Я стою тут уже пятый день! И знаете, сколько человек откликнулись на мою надпись на картонке? По пальцам можно пересчитать!..

– По-твоему, это сплошные негодяи? – возразил я. – Они просто не верят надписи на твоей картонке. Ведь в газетах пишут, что в метро просят милостыню исключительно мошенники. Что существует специальная мафия, которая заставляет стариков и инвалидов добывать таким способом деньги. И это тоже – правда.

Девчонка угрюмо слушала меня, опустив голову. А потом сказала:

– Вот и накажите этих гадов! Убейте кого-нибудь из них вместо мамы! Если вы действительно можете все...

– Нет, – сказал я с невольной горечью. – Я этого не сделаю.

– Но почему? – удивилась она.

– Потому что каждый имеет право жить, – сказал я. – Даже самый гнусный преступник. И я не хочу творить чудеса ценой чьей-то жизни...

Она вдруг сделала шаг вперед и попыталась ударить меня по щеке, но я вовремя перехватил ее руку. Глаза ее запылали искренней ненавистью.

– Ну и убирайся тогда на все четыре стороны! – выкрикнула девочка. – Пошел на …! Тоже мне, Господь нашелся! Ты вовсе не Бог! Потому что Бог должен любить людей и помогать им!

– С какой это стати? – ворчливо осведомился я. – Никому я ничего не обязан и не должен, понятно?

– А тогда на хрена ты вообще нужен? – вдруг спросила девчонка и, прежде чем я успел ответить, повернулась и, ссутулив угловатые плечики, побрела прочь по переходу.

«Постой! – хотел крикнуть я ей вслед. – Постой же! Ты же не дослушала меня! Думаешь, мне легко – видеть, как сука-жизнь ежеминутно и ежечасно втаптывает людей в грязь, перемалывает своими челюстями их судьбы, а я, способный изменить все одним словом – вынужден носить в себе проклятое всемогущество, как женщина – переношенный плод, и не сметь его применить?!»...

И я хотел броситься за ней вслед, догнать и прижать к себе, потому что этой девчонкой была не кто иная, как моя сестра Алка. Во всяком случае, лицо у моей собеседницы было точно Алкино. Такое, каким оно было в тот год, когда мы с ней потеряли родителей.

Но ноги мои напрочь отказались повиноваться, они становились все мягче и мягче, словно были пластилиновыми. Я с ужасом посмотрел на них и обнаружил, что вместо ног у меня действительно какие-то бесформенные столбы глиняного цвета и что они неуклонно растут, вознося меня кверху, и вот я уже достал головой высокий потолок, и он разлетелся на кусочки, не в силах держать напор прущей из меня энергии, и вот уже я стал стремительно возвышаться над городом, словно поднимался куда-то ввысь на невидимом лифте, и под ложечкой поселился ледяной страх, когда я осознал, что с каждым новым метром моего роста увеличивается вероятность того, что мои глиняные ноги не выдержат многотонного веса, и тогда я, такой большой и одновременно такой нелепый, обрушусь с огромной высоты на город, успевший превратиться в людской муравейник, и тысячи, миллионы жизней, оборвутся в один миг, но я уже не успею загадать свое самое заветное желание...

Я в ужасе завопил – и проснулся.

Немного полежал на жестком ложе, чтобы прийти в себя.

В стальной, грубо окрашенной двери камеры звякнул закрывающийся «глазок». Видимо, я кричал не только во сне, но и наяву, раз охранник, днем и ночью дежуривший по ту сторону двери, счел необходимым заглянуть в камеру.

Окон в камере не было, а свет должны были зажечь, когда я встану.

А я вот не буду вставать – зачем? Все равно нет никакой разницы, лежу я, сижу или расхаживаю по этой бетонной клетушке, свет в ней или тьма...

Откуда все-таки взялась в этом, столь похожем на настоящую жизнь, сне девчонка-попрошайка с Алкиным лицом?

А-а, кажется, вспомнил...

Когда я еще работал дежурным по станции метро, я частенько встречал девчонку в красной кофте с позорной картонкой на груди. Одно время она приходила на перрон, как на работу – каждый день, с утра до вечера. Только, в отличие от той, что мне сегодня приснилась, она никогда не плакала. И на мою Алку она не была похожа. Я с ней не разговаривал, но от женщин, работавших со мной в одной смене, знал, что мать у этой девчонки действительно умерла. Она работала кассиром в каком-то банке – всю жизнь, с утра до вечера. Банк был коммерческий, и его сотрудникам брать больничный не рекомендовалось. Зато платили достаточно, чтобы содержать двоих детей без мужа. Женщина умерла от внезапного сердечного приступа утром, когда собиралась на работу...

Девчонка простояла на нашей станции почти месяц. Потом, как это бывает в таких случаях, ее вытеснили профессиональные конкуренты. На ее месте обосновался юноша в военной форме без обеих рук. Однако он потерял руки не на войне. Он был студентом консерватории, но любил развлекать народ в подземном переходе, играя на скрипке. Он делал это не ради денег – ему нравилось, что, когда он играл, лица у прохожих становились светлее. Но однажды к студенту подошли двое и предупредили, что не любят одиночек-самозванцев. Парень пренебрег этим предупреждением. А на следующий день попал под трамвай... Когда он вышел из больницы, его нашли все те же двое и предложили зарабатывать не только на себя, но и на неких могущественных покровителей. Причем без всякой скрипки...

Ну все, хватит вспоминать прошлое. В моем положении следовало бы думать о настоящем да о будущем. Правда, что касается настоящего, то тут ничего интересного не наблюдается: тюрьма как тюрьма. Правда, обращаются со мной не как с убийцей государственного должностного лица, а, скорее, как с низвергнутым монархом.

Распорядок дня устанавливаю себе я сам, администрация в это никак не вмешивается. Хочу – буду спать двадцать четыре часа в сутки, а захочу – буду глаз не смыкать днями напролет, и никто меня за это не упрекнет. Кормят тут, как в санатории, и даже основные удобства имеются в виде небольшой ванной комнаты с душем и биотуалетом. Первое время я со злорадным любопытством ждал, как тюремное начальство решит проблему моего бритья – неужели не побоятся доверить мне бритву, пусть даже и электрическую? Однако они оказались умнее, чем я думал. Проснувшись в очередной раз, я нашел в ванной среди всяких флаконов и пузырьков тюбик с кремом-эпилятором.

И вообще, очень скоро выяснилось, что все операции по уходу за моей каморкой, пополнению туалетных принадлежностей и смене белья производятся, пока я сплю. Видимо, для надежности в мою еду подсыпают снотворное, потому что мне еще ни разу не удалось застукать обслуживающий персонал с поличным.

Конечно, я мог бы объявить бессрочную голодовку, но не видел в этом никакого смысла.

Я не хотел ни жить, ни умереть. Единственное, что мне теперь оставалось, – с тупым равнодушием принимать свою участь. Совсем как несколько лет назад, когда я сам обрек себя на затворничество. С той лишь разницей, что тогда меня никто не караулил, и я мог в любой момент перестать быть отшельником, а теперь – не могу.

Ловко это они все-таки придумали. Не стали опускаться до высшей меры. Гуманисты, чтоб их!.. Вместо этого упрятали меня под замок. Боялись, что рано или поздно я примусь творить чудеса, а для этого мне потребуется убить кого-нибудь?

Я ведь помню, как в ту зимнюю ночь, которая, казалось, никогда не кончится, Виталий Гаршин молча выслушал мой рассказ с равнодушно-вежливым лицом, словно ему каждый день приходилось выслушивать исповеди всемогущих, а потом спросил: «Скажи, Алик, а почему, убив Ивлиева, ты решил всего лишь вернуть в мир смерть? Ты ведь мог бы сразу сыграть ва-банк... сделать себя и Вездесущим, и Всеведущим, и Всемогущим – то есть полноценным богом, если так можно выразиться. Так почему же ты не сделал этого?»

И я сказал ему: «Антон тоже надеялся на это. Он знал, что нас ждет засада в Лаборатории и что ему с Ярославом суждено погибнуть в этой игре в богов. Но он не сказал мне ни слова об этом. По одной простой причине. Он был готов пойти на любую жертву, лишь бы я остался тем, кем мне было суждено родиться. Возможно даже, что его россказни про Троицу были выдумкой чистой воды. Бог должен быть один, и Антон знал это. Однако главная роль в той триаде качеств, которой должен обладать всевышний, отводится все-таки всемогуществу. Без меня Всеведущий и Вездесущий были обречены на роль обычных экстрасенсов. И только я мог менять этот мир. Ради этого Антон решил пожертвовать собой, хотя и знал, что я могу не оправдать его надежд. Однако он был таким же человеком, как мы с тобой, а человек всегда надеется, что все будет так, как он хочет...»

«Значит, ты гарантируешь, что никогда и ни при каких обстоятельствах не пожелаешь убить кого-то, чтобы реализовать свой дар?» – спросил Виталий.

Я только усмехнулся. В тот момент у меня уже не оставалось ни сил, ни желания, чтобы как-то иначе отреагировать на этот нелепый вопрос.

Однако Профилактика, видимо, все-таки решила обезопаситься от сюрпризов с моей стороны. Без всякого суда и следствия меня упрятали в специально учрежденную для меня одного тюрьму. Все было тщательно продумано, чтобы, с одной стороны, не доставлять мне слишком больших неудобств, а с другой – чтобы я, паче чаяния, не мог воспользоваться своими способностями.

Все контакты со мной осуществлялись только через монитор, прикрепленный к потолку так, чтобы я не мог его достать. Он же служил телевизором, призванным скрасить мне унылое существование взаперти. Еду мне передавали через специальное окошечко в двери.

Все слишком гуманно – и в то же время бесчеловечно.

Лучше бы они казнили меня сразу, чем законсервировать в этой бетонной банке.

Потом я догадался, почему они пошли на это.

Они держали меня в запасе, как искусные картежники прячут козырь в рукаве. Может быть, я им никогда не понадоблюсь, но если такая необходимость возникнет, у них будет шанс обратиться ко мне за помощью.

Только что же это за случай должен подвернуться, чтобы они вспомнили обо мне?

Первое время они активно общались со мной – в основном, через Виталия, поскольку из всей Профилактики он был единственный, с кем мне было легко разговаривать. Будучи до мозга костей ученым, Гаршин, естественно, интересовался принципом действия и свойствами моего всемогущества. Как будто это был какой-то инопланетный артефакт. Наверное, если бы начальство позволило, он влез бы ко мне в камеру со всевозможными приборами и принялся бы просвечивать меня рентгеном, фотографировать мои внутренности и, возможно, пробовать на зуб. Хотя вполне возможно, он делал это, только с помощью всяких дистанционных средств.

Я особо не скрывал от него ничего. Собственно, мне нечего было сообщить ему по существу – я ведь и сам не знал, как и каким образом это происходит. Единственное, что я мог, – это выложить ему без утайки всю историю своей жизни. Наверняка он писал ее на несколько магнитофонов сразу, а потом все факты, изложенные мной, проверялись. Не знаю, дало ли это хоть что-то Профилактике...

Потом визиты Виталия постепенно прекратились, и я остался один на один со своими тюремщиками. Точнее – с самим собой, потому что стражи мои со мной не разговаривали – наверное, у них были строгие инструкции на этот счет. И с надоевшим телевизором. Окно в мир, так сказать. Несколько раз я пытался разбить его, швыряя в него всевозможные тяжелые предметы, но вскоре убедился, что экран закрыт очень прочным стеклом. Возможно даже – пуленепробиваемым.

И вот теперь я лежал, пялясь в темноту, и вяло размышлял о том, что мир действительно устроен в виде спирали. Потому что я вернулся к тому, что со мной уже было однажды: одиночество и полное нежелание что-либо делать.

Устроить, что ли, бунт для разнообразия?

А зачем? Чего я буду требовать от своих надзирателей? Смерти? Свободы? Возможности общаться с людьми? Или как можно больше развлечений?

Только ведь по-настоящему мне уже не нужно ничего из этого набора.

Даже если бы меня отпустили на волю, я все равно не сумел бы жить так, как жил до этого.

Словно то, что сидит во мне, тяжким грузом давит на меня, не давая возможности ни мечтать, ни дышать, ни радоваться жизни.

Ладно. Проживем еще один пустой день своей жалкой, ничтожной жизни. Если сейчас за стенами день, конечно.

Я не глядя нашарил на тумбочке пульт телевизора, на ощупь нажал кнопку включения.

Экран налился призрачным сиянием, и одновременно забурчал из скрытых динамиков голос диктора. И тут же бдительная охрана включила верхний свет – режим «объект бодрствует».

Ага, в стране сейчас все-таки утро, судя по тому, что идет одноименная информационно-развлекательная программа.

Напомаженная приторная ведущая беседует с каким-то хмырем в свитере о разведении комнатных цветов.

Долой!

Запустим-ка мы лучше автоматический перебор каналов.

М-да... По пяти каналам – крутые парни на крутых тачках гоняются друг за другом, не переставая стрелять, словно у них палец свело судорогой на спусковом крючке. По четырем другим – сериалы, герои которых никак не могут разобраться с двумя вопросами: кто кого любит и в каких родственных отношениях между собой они находятся. По «Культуре» волосатик во фраке сосредоточенно перепиливает скрипку смычком, в творческом экстазе закатив глаза; в промежутках публика взволнованно обмахивается веерами и кричит: «Гениально, Миша, безумно гениально!» А вот – ток-шоу. Участники говорят исключительно о вечном – то есть о любви. На этот раз – однополой. А тут – реклама... реклама... реклама...

О, наконец-то нечто оригинальное. То бишь новости.

Предстоящие выборы президента... Визиты, встречи, конференции... Забастовки... Теракт в Мадриде... Землетрясение и цунами в районе Папуа и Новой Гвинеи... Канадским заключенным стали выдавать презервативы с ароматом фруктов... 937 немцев установили рекорд для книги Гиннесса по массовому пению йодлем... Мосту Ампера на Суматре, который, между прочим, – памятник архитектуры, угрожает обрушение из-за того, что местные жители взяли привычку справлять малую нужду на одну из опор моста, и их моча разъедает камень...

Вот он, твой мир. Он живет, благополучно сходя с ума, и ему наплевать, что он целиком и полностью зависит от какого-то там Алика Ардалина. Ему вообще на все наплевать. Вот кто достоин звания абсолютного пофигиста!..

А вот интересно, что все-таки было бы, если бы человечество узнало, что Бог существует – хотя бы в виде Всемогущего? Стало бы оно лучше или хуже, если бы за каждым из них, ни на секунду не отвлекаясь, следил мой пристальный взгляд, от которого нельзя ничего скрыть? Или ничуть не изменилось бы после кратковременного потрясения?

Взять вот и объявить бы так, чтобы это дошло до каждого человека на Земле: «Вот он я, люди. Я – существую!» И в доказательство – парочку чудес позаковыристее. И что тогда? Все до единого сразу станут высоконравственными и устремятся к вершинам прогресса? Перестанут убивать, мучить, угнетать, ненавидеть друг друга? И все это только потому, что над ними будет некто, кто не даст им творить зло и оградит их от всех бед и несчастий?

Ха-ха. Наивная, прекраснодушная утопия – вот что это такое.

На самом деле вначале на Земле воцарился бы хаос. Перевороты в развивающихся и безвластие в развитых странах. Возможно, массовые антицерковные выступления, погром церквей и разрушение Ватикана. Очень вероятно – волна самоубийств по всему миру (в основном, это будут религиозные фанатики, которые придут к мысли, что в Бога отныне верить не имеет смысла: «Верить можно только в то, чего нет, а иначе это и не вера вовсе, а все равно что поклонение эстрадным певцам или кинозвездам; а разве можно жить без веры?»).

Кто-то, наоборот, ударится в слепое поклонение мне и будет готов превратиться в моего верного и бездумного раба.

Третьи же попытаются жить так, словно в мире ничего не произошло. «Если ты не вознаграждаешь за добро и не караешь за зло, – скажут они мне, – то это все равно, что тебя нет. Или ты обманываешь нас и на самом деле бессилен, так что от тебя ничего не зависит?»

Четвертые – в основном те, кто страдает от одиночества – увидят во мне этакую большую жилетку, в которую всегда можно поплакаться.

Найдутся и «самые деловые», которые будут стремиться использовать меня как личного советника по всем вопросам. Чтобы выведать тайны конкурентов и заглянуть в будущее. Чтобы узнать, какие акции подскочат в цене, а какие «обвалятся», во что лучше вложить деньги и как увильнуть от уплаты налогов...

А самые упрямые – наверняка из числа ученых мужей – откажутся поверить в очевидное и будут твердить, что речь идет о «чудовищном обмане народов», о «психотропной обработке населения», о «массовом гипнозе», на худой конец – о «кознях инопланетных пришельцев».

Но когда-нибудь это пройдет, мир постепенно «устаканится», и человечество свыкнется со мной как с неким дополнительным элементом окружающей среды, как будто я – просто очередное природное явление, нечто вроде второй луны на небе.

Что ж, это будет вполне закономерно.

Даже слепой от рождения, у которого вдруг открылось зрение, после первоначального шока привыкает к тому, что мир можно не только осязать и слышать, но еще и видеть.

А мне придется выбирать: или стать этакой всепланетной нянькой, готовой в любой момент прийти на помощь непослушным, беспомощным, сопливым малышам, или же оставаться глухим к мольбам людей о помощи, о заступничестве и о наведении порядка в мире.

И если в первом случае человечество перестанет быть цивилизацией, то во втором случае я стану никому не нужен, и однажды наступит такой день, когда ни один человек в мире не захочет обратиться ко мне.

И что тогда мне останется?

Правильно, сидеть сиднем где-нибудь на облачке (или на вершине Джомолунгмы, или на шпиле самой высокой телевизионной башни – это уж как мне заблагорассудится) и созерцать мирскую суету, как будто это еще один телевизионный канал, одновременно транслирующий миллионы, миллиарды фильмов с разным сюжетом.

Хм. Бог в роли зрителя – это круто!..

В бронированной двери громыхнуло, откидываясь, раздаточное окно. Ага, принесли завтрак. Как всегда – на подносике, все аккуратно – так, что любой ресторан позавидует. Не деликатесы, правда, но зато все высококалорийное и оч-чень полезное. «Кушать подано, Альмакор Павлович, садитесь жрать».

Может, объявить голодовку, чтобы постепенно уморить себя голодом?

Так ведь – не дадут, сволочи. Зафиксируют ремнями на койке и станут подкармливать из капельницы в вену. Или желудочный зонд применят. С них станется. Не хотят, чтобы я дал дуба по собственной воле. Вон, даже посуду мне подсовывают исключительно из стали и никаких колюще-режущих предметов – боже упаси! Ложкой, Альмакор Павлович, ложкой... Как в солдатской столовой.

Тяжко вздохнув, я забрал поднос с откидного окошка, дотащил его до тумбочки и без всякого аппетита расправился с одним из бутербродов. Потом поковырял ложкой омлет с зеленью, через силу проглотил полчашки кофе. Жаль, что сигареты мне не положены – заботятся о моем драгоценном здоровье. Хотя за время, которое я провел здесь, абстинентный синдром табакокурения все меньше дает о себе знать, но иногда хочется хоть чем-то отвлечься.

Можно было и не относить поднос к двери, но я знал, что на моих надзирателей это впечатления не произведет (однажды за несколько дней я накопил таким образом в камере целую груду подносов с грязной посудой и остатками еды, но меня никто не упрекнул в невоспитанности – просто-напросто, проснувшись в очередной раз, я обнаружил, что подносы забрали, пока я спал).

Ну и что теперь?

Посмотреть какой-нибудь фильм, что ли?

Я завалился на кровать и опять принялся щелкать пультом в поисках чего-нибудь интересного.

Внезапно по экрану пробежали полосы, а изображение и звук исчезли.

Знакомые симптомы. Переключение экрана в режим видеофона.

Так и есть: изображение возникло вновь, но теперь уже всю площадь экрана занимало лицо Виталия Гаршина.

– Привет, Алька, – сказал он, глядя на меня сверху вниз.

Как будто он был богом.

Если бы было можно, я бы не стал с ним разговаривать. Но по опыту прошлых переговоров я уже знал, что в таких случаях бесполезно пытаться отключить «телевизор». Для видеофонной связи, наверное, предусмотрена блокировка пульта. Хочешь не хочешь, а от дистанционного общения никуда не денешься. Принудительная трансляция, как это называется у связистов.

– Да пошел ты, – вяло откликнулся я, не меняя позы.

Гаршин не обиделся и не возмутился. Когда на тебя возложена функция парламентера, ты должен держать эмоции в узде.

– Вот что, – сказал он, – чтобы не терять времени напрасно, давай обойдемся без словесных дуэлей. Я понимаю, что у тебя есть веские причины ненавидеть нас за то, как мы с тобой обошлись. И я мог бы привести тысячу доводов в наше оправдание. Но сейчас я хочу, чтобы ты понял одно: случилось нечто такое, что делает все наши разногласия и взаимные претензии абсолютно ничтожными.

Виталий сделал паузу, видимо, ожидая моей реакции, но я молчал, и он продолжал:

– Я уполномочен официально заявить тебе следующее. Мы готовы выполнить любые твои пожелания – разумеется, в рамках наших возможностей. Если захочешь, то уже сегодня тебя отпустят на все четыре стороны. Понадобятся деньги или любые другие материальные блага – мы к твоим услугам. В общем, думай сам... Через час я свяжусь с тобой снова, и ты скажешь мне, чего ты хочешь. Пока.

Экран мигнул и, как ни в чем не бывало, принялся демонстрировать мне рекламные ролики по общероссийскому каналу.

Вот так номер!

С чего бы это мои бывшие сослуживцы так раздобрились? Ведь они наверняка не случайно решили превратиться в золотую рыбку, исполняющую мои заветные желания. Скорее всего им что-то нужно от меня взамен.

А тут и думать не надо – что именно.

Видимо, информация обо мне и о моих экстраординарных способностях просочилась в верха, а там решили приступить к эксплуатации «первой ипостаси Бога»: не пропадать же добру?!

Интересно только: чего они попросят от меня? Резкого увеличения валового внутреннего продукта страны? Оздоровления полуразрушенной экономики? Или ликвидировать политический кризис? А может, на кону стоит чья-то личная выгода?

В любом случае, гнусно все это и противно.

И ни на какие уступки Профилактике я не пойду. Пусть кусают себе локти, но я и пальцем не пошевельну, даже если меня попросят спасти людей, оказавшихся под угрозой гибели. Теперь уже – вполне реальной, а не разыгрываемой.

Кстати, надо бы просветиться насчет последних событий в стране и за рубежом – может быть, там отыщется какая-нибудь подсказка?

Я добросовестно изучил выпуски последних новостей по всем российским каналам, прихватил сообщения «Евро-ньюс», «Би-би-си» и других информканалов, насколько позволяло мое знание языков.

И ничего особенного, в принципе, не углядел.

Конечно, проблем и в мире, и у нас хватало. Стихийные бедствия, преступность, политические конфликты, застарелые и вялотекущие войны, выступления тех или иных народов против власть имущих – всего этого было в избытке. Но так было всегда, и усматривать в этом некую чрезвычайность было бы просто нелепо.

Ладно, подождем, что скажет Гаршин.


* * *

На этот раз он не воспользовался видеосвязью, а явился ко мне в темницу лично. Вид у него был сосредоточенный и мрачный. И в камеру он вошел один, а не с охранниками, как раньше.

Я даже позволил себе усмехнуться:

– Не боишься, что я кинусь, чтобы перегрызть тебе горло? Ведь от такого маньяка, как я, можно всего ожидать.

Однако Гаршин не был настроен шутить.

– Если честно, – сказал угрюмо он, – то сейчас это, наоборот, было бы желательно.

– Короче, – попросил я. – Что вам понадобилось от доброго дяденьки волшебника?

Он присел на край моей койки – других сидячих мест в камере не было – и, не отвечая, с ожесточением принялся тереть ладонями лицо так, словно умывался насухую.

Только теперь я разглядел, что лицо у Виталия серое, как застиранная простыня, под глазами набрякли мешки и что вообще он здорово сдал с того момента, когда мы виделись с ним в последний раз.

– Сначала скажи, чего ты хочешь, – наконец объявил он траурным голосом.

Я хмыкнул.

– Чего я хочу? – повторил я. – Странный вопрос...

– А все-таки?

Ладно, подумал я. Посмотрим, как ты сейчас запоешь...

– Хочу, чтобы меня не стало, – сказал я вслух.

Он вскинул голову:

– В смысле?

– По-моему, я говорю на русском языке, а не на суахили, – усмехнулся я. – Но если у тебя нелады с восприятием родной речи, могу повторить. Да, я хочу, чтобы меня прикончили. Или чтобы позволили мне самому покончить с собой. Никаких претензий к Профилактике иметь не буду – могу дать соответствующую расписку. Ну, что – можете вы исполнить это желание?

– Нет, – сказал он. – Все, что угодно, только не это...

– Почему же?

– Потому что сейчас ты позарез нужен нам, – медленно проговорил Гаршин. – Даже не нам, а всему человечеству. Так уж сложилось, что только ты можешь спасти нашу цивилизацию.

– Ага, – сказал я, – понятно. До боли знакомый сюжет. Близится неминуемый конец света, и только один человек на всей Земле может спасти планету. И что же стряслось на этот раз? Шальная комета? Нашествие кровожадных инопланетян? Угроза тотальной ядерной войны?

Однако Виталий и не думал обращать внимания на мое паясничанье. Сегодня он был серьезен, как никогда.

– Хуже, Альмакор, – сказал он. – Гораздо хуже. Если бы речь шла о том, что ты тут перечислил, поверь, мы бы не стали обращаться к тебе, постарались бы как-нибудь справиться сами. Хоть с инопланетянами, хоть с кометой... А эта угроза такова, что у нас нет иного выхода.

– Слушай, перестань говорить загадками, как герой дешевой мелодрамы. Ты же у нас – ученый, целый академик...

И тогда он рассказал.

По данным астрофизиков, Солнце вот-вот взорвется. Результаты последних наблюдений показывают, что температура ядра вскоре достигнет критической точки. Вспышки следуют одна за другой, и огромные протуберанцы отрываются от нашего светила, устремляясь в пространство, как раскаленные плазменные снаряды. К счастью, пока еще ни один из них не угодил в Землю – иначе она мгновенно лишилась бы атмосферы. Похоже, что в недрах Солнца началась необратимая термоядерная цепная реакция, которая обычно происходит в звездах перед их превращением в Сверхновые.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю