355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Виталий Овчаров » Жестокие истины (Часть 1) » Текст книги (страница 4)
Жестокие истины (Часть 1)
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 10:44

Текст книги "Жестокие истины (Часть 1)"


Автор книги: Виталий Овчаров



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

  За первым же поворотом они наткнулись на разбитую будку сторожа. Она валялась на боку, изрубленная топорами, а рогатка была вывернута из упоров. Такие же будки, покинутые сторожами, попадались на их пути постоянно, пока они не оказались за городскими стенами. Пару раз они проезжали мимо пожарищ, где среди потрескивающих углей бродили унылые фигуры. Своры псов, покинув городские кладбища – места своего обычного пребывания, – заполнили улицы. Они то и дело пробегали перед мордами у лошадей, пугая их, и всякий раз у Элиота сжималось сердце – это была плохая примета. Потом дорогу карете заступил отряд аррских арбалетчиков с факелами в руках. Двое солдат в хвосте колонны волокли спиной вперед какого-то человека в матросской одежде. Когда отряд миновал их, Аршан сердито дернул за вожжи и карета снова покатилась вперед.

  Огромный город не спал, окоченевший от ужаса. Его стройные улицы и площади наполнились мышиной возней, таинственными шорохами и скрипами. В окнах не было видно ни огонька – добропорядочные жители опасались зажигать свечи, чтобы не привлечь ненароком чужое внимание. Но за каждой запертой дверью притаились люди – шепотом переругивались между собой, молились, лихорадочно рассовывали по углам всё, что представляло хоть малейшую ценность. В щелях рассохшихся ставен блестели любопытные глаза. Страх и тревога носились в воздухе – это чувствовалось почти физически. Элиот не раз ловил спиной направленные в нее настороженные взгляды. А ведь они – все эти медники и булочники, – всего лишь несколько часов назад драли на площадях глотки, вспомнив вдруг, что являются гражданами Терцении и наследниками дедовских вольностей. И вот теперь они предпочитали отсиживаться за стенами своих домов.

  "И падешь ты, человек, и будешь попираем ногами себе подобных, и скажут о тебе: страх в его глазах.". Кому принадлежали эти слова? Учителю? Нет. Он всего лишь повторил их, а написал – давным-давно, – Солив.

  Настоящие хозяева города в этот темный час деловито сновали по улицам и переулкам: ломали топорами двери, тащили завернутое в ковры барахло, орали хриплыми голосами песни, или пьяные, валялись на снегу – рядом с людьми, ими же и зарезанными. Осторвки этой сумбурной жизни блуждали по городу, как шаровые молнии в грозовой туче, иногда взрываясь яростными воплями и звоном железа, иногда рассасываясь в безобидные болотца. И совсем уж дико было видеть сверкающий огнями кабак и веселую компанию возле него, отплясывающую под музыку вокруг костра. Присмотревшись, Элиот увидел, что в костер грудой были свалены картины и роскошная мебель красного дерева.

  У Портового спуска случилось то, чего с тревогой ждал каждый из путешественников: на них напали мародеры. С разных сторон к карете кинулись люди, и грубый голос рявкнул:

  -Именем Ангела, остановитесь!

  Кто-то схватил лошадь под уздцы, кто-то, захохотав, прыгнул на ступеньку. Того, что происходило сзади, Элиот видеть не мог – с него было достаточно событий, что творились впереди. Аршан приподнялся, и дико гикнув, хлестнул плетью человека, державшего лошадь. Тот грязно заругался и сел на камни мостовой, ухватившись за лицо. Второй удар Аршан обрушил на спину правого мерина. Элиот сжал влажными пальцами костяную рукоять ножа, но воспользоваться им не пришлось. В какой-то момент он увидел ревущую что-то бородатую морду, и изо всех сил ткнул в нее сапогом. Еще двое, завывая, покатились по мостовой, и ошалевшие от боли лошади вынесли карету на свободное пространство. Их бегство сопровождалось криками и несколькими камнями, брошенными вслед. Этим дело и закончилось.

  -Думал – всё!

  Элиот удивленно повернулся на голос. Говорил Аршан – на лбу его проступили капельки пота, а по лицу блуждала нервная улыбка.

  -Как он, понимаешь, нырнул под пегого, так у меня аж в животе всё перевернулось! – признался Аршан и коротко хохотнул.

  На этом его словоохотливости пришел конец. Элиоту оставалось только дивиться тому, что делает опасность с людьми. Но разве не довелось ему видеть в этот сумасшедший день, как железные вроде бы люди плачут, словно дети, а грубые становятся вдруг нежными и сентиментальными?

  Через пять минут они выехали к воротам. Обе створки были распахнуты настежь, а мост опущен. Здесь мастер Годар отпустил бравых парней Дрюйссара, дав им в награду по коронеру.

  Перед ними потянулась бесконечная лента дороги.

  IV

  Две недели минуло со дня бегства из Терцении. Две недели тянулась вдоль обочин унылая чересполосица, кое-где скрашенная чахлыми рощицами с напрочь вырубленным подлеском. Мелькали грязные деревеньки, до тошноты похожие друг на друга, попадались иногда придорожные алтари святого Илли, вырастали из-за горизонта кладбищенские курганы. Правда, в последнее время местность постепенно менялась: сады почти исчезли, лес стал гуще и выше, а пашня, хотя и врезалась в него обширными проплешинами, но более не кромсала в клочья. Народ тоже был уже не тот: рослые крестьяне с волнистыми волосами смотрели нахально и даже с некоторым вызовом, ничем не напоминая похожих на грачей мужичков из окрестностей Терцении, измордованных налогами.

  Элиот за эти дни совершенно преобразился. В нем обнаружилась необычайная предприимчивость, которую нелегкая жизнь беспризорника ковала долгими годами. С большой ловкостью он торговался с трактирщиками, следил, чтобы лошадям не подсыпали в овес соломенной сечки, а вместо жареной баранины не подсунули псину. В конце концов, ему удалось убедить лекаря перейти на мясную пищу: то, что в городе расценивалось как чудачество, в дороге могло свести в могилу. Мастер Годар лучше Элиота знал об этом, и был вынужден уступить. В отличие от своего ученика, он сильно страдал: Элиот с удивлением обнаружил, что лекарь ни разу в жизни не удалялся от Терцении дальше, чем на сотню километров. Права была Орозия! В первый же день мастер Годар свалил на ученика все хозяйственные заботы, и с молчаливой признательностью принимал его услуги. Элиот из кожи вон лез, но, разумеется, оградить учителя от приставаний клопов, от грязи и сырости он не мог. В конце концов, мастер Годар свыкся и с клопами, и с мясной диетой но только не с грязью. Брезгливая гримасса не сходила с его лица. Каждое утро он не упускал возможности обмыться хотя бы и в холодной воде, но все усилия шли прахом – по вечерам лекарь ничем не отличался от Аршана, который и до этого излишней чистоплотностью не страдал. Весенняя распутица уверенно вступала в свои права: дороги превратились в сплошные болота. Правда, северный тракт считался оживленным, и здесь попадались большие участки гати, но всё равно по нескольку раз на день карета по ступицы увязала в грязи. Тогда всем без исключения приходилось выбираться наружу и помогать лошадям вытягивать карету. Сама эта невозможность содержать тело в чистоте выматывала мастера Годара ничуть не меньше, чем дорожные тяготы. Он сделался молчалив и изрядно похудел за последнее время – одежда болталась на нем, как на скелете.

  -Поскорее бы... – то и дело бормотал он, уставясь в слюдяное оконце мертвыми глазами, и в такие минуты Элиоту становилось больно за него.

  Единственным человеком, о котором можно сказать, что он совершенно не изменился, был Аршан. Этому, похоже, вообще было наплевать: куда они едут, и зачем.

  К исходу пятнадцатого дня усталые путники въезжали во двор очередного трактира. Над воротами была приколочена вывеска, иззвещавшая всякого, что за умеренную плату его ждет здесь теплая постель и сытный ужин. Трактир назывался "На пути". Хозяин, наверное, был человеком зажиточным, и в средствах не скупился: при трактире имелись и баня, и кузня, и даже маленькая церквушка. Весь двор загромождали два десятка повозок, зашпиленных парусиной – по всей видимости, это был купеческий обоз. Захлебывалась лаем дворовая шавка, с конька скалился бычий череп, оберегающий от нечистых, по расквашенной грязи, подобрав замызганный сарафан, пробиралась в кладовую девчонка. Один из осколков суетливой придорожной жизни; сколько их было и прошло мимо, стершись из памяти без следа.

  Аршан слез с козел и принялся неторопливо распрягать меринов. Элиот и мастер Годар, скользя в грязи, пошли в трактир.

  Внутри было черно от людей: бородатые купцы, охрана, приказчики. Под потолком плавал многослойный, как пирог из пенок, табачный дым. Элиот невольно задержал взгляд на почтовом курьере, у которого на плаще была вышита собачья голова с высунутым языком. Собака долженствовала обозначать неутомимость, но в народе ее прозвали сучкой, а имперскую почту, соответственно – сучьим домом. Сучий служитель со смазанным от переутомления лицом, сидел в углу: набитая почтой сума валялась в его ногах. В этой суме между любовным письмом и бухгалтерской табелью вполне мог лежать и хрустящий пакет с приметами лекаря и заявленной за него наградой. Впрочем, то была скорее мнимая, чем реальная угроха, и Элиот отвернулся от курьера.

  Безусловно, центральной фигурой в этих пределах был трактирщик – грузный мужчина лет сорока. Он стоял, упираясь костяшками пальцев в потемневшее дерево стойки и совиными глазами обозревал свои владения. Опытный возница может определить настроение лошади по дрожанию натянутой вожжи – так и трактирщик, намотав на волосатую руку свою концы невидимой паутины, сторожил каждое движение постояльцев. Небрежный взмах – и служка спешил с кувшином пива к недовольному солдату, или растрепанная шлюха присаживалась к скучающему купцу на колени. Трактирщик твердо знал свое дело. Такой никогда не снизойдет до простого надувательства, но и собственной выгоды тоже не упустит. Элиот сразу понял, что этот человек находится на своем месте. Он подставил стул молчащему, как всегда, учителю, а сам отправился к стойке.

  Трактирщик смерил его ленивым взглядом.

  -Будет ли у тебя комната для двух усталых путников? – спросил Элиот и показал два пальца для пущей убедительности.

  -Ты сам видишь, уважаемый, сколько до нас насыпалось сегодня. Все комнаты сданы, – ответил трактирщик равнодушно. И тут же гаркнул на служку, Айси, сын несчастных родителей! Спалишь мене поросенка – таки я тебя самого на вертел посажу; под соусом с хреном пойдешь!

  Служка стрелой метнулся к камину, где на вертеле жарился поросенок, уже покрывавшийся коричневой коркой и лоснящийся от выступившего на боках жира. Элиот проводил парнишку глазами, а затем снова повернулся к хозяину:

  -Но ведь купцы могут и потесниться.

  -Ты это мене говоришь, уважаемый? Ты это им говори, когда желание такое! Может, они уступят, войдя в твою беду.

  -Так не годится, – покачал головой Элиот, – Ты хозяин, тебе и разговаривать. Я же плачу коронер за комнату.

  -Хе! Каждый из этих людей заплатил по два коронера, и еще "спасибо" с души ссыпал!

  По акценту и манере держаться Элиот догадался, что случай свел его с уроженцем Эйры, портового города на южном побережье Внутреннего моря. Про Эйру говорили, что на каждого жителя там приходится по два трактира и три лавки. Беспокойный южный город рассыпал свои семена по всему земному кругу, и вот одно такое семя пустило корни в далекой северной земле. Прижимистость эйритов вошла в поговорку – трактирщик, скорее всего, просто набивал цену.

  -Не смеши меня, уважаемый! – сказал Элиот строго, – Я не хуже тебя считаю деньги.

  -Что же ты имеешь предложить? – трактирщик соизволил, наконец, посмотреть на него.

  -Полтора коронера. Это самое большее, что стоит твоя ночлежка.

  -Цена угловой комнаты, без камина! – сказал трактирщик, что-то быстро прикинув в уме. Тут он не удержался и мазнул взглядом по согнутой фигуре лекаря. Этот взгляд его выдал с головой: по тому, как Элиот разговаривал с ним, трактирщик решил, что мастер Годар – важный человек, и с ним связываться не стоит. Надо было утвердить его в этом мнении, и Элиот немедленно выразил свое возмущение:

  -Ты что же, желаешь, чтобы мой хозяин замерз до смерти в твоей конуре, злодей?!

  Вместо ответа трактирщик протянул волосатую руку вверх и снял с перекладины палку чесночной колбасы. Подбежала служанка и он небрежно швырнул колбасу на подставленный поднос.

  -Сыпь к тому столу, что у окна, – велел он служанке, и лишь тогда повернулся к Элиоту, – Два коронера за лошадям сено, за комнату и обогрев. К ужину плата отдельно, или мы делаем конец нашей беседе. И не рви мене сердце этими чудными глазами! Господь рек – что? Он рек: каждый имеет себе интерес, и на том мир стоит...

  Элиот неохотно согласился. Учителю он заказал вина, тушеных со сметаной рябчиков и салат из черемши, а себе и Аршану – жареную свинину и пиво. Потом он вспомнил о бане, и ловкий трактирщик выманил у него еще полкоронера.

  Лекарь ел жадно и сосредоточенно, под скулами, обтянутыми тонкой кожей, катались желваки.

  –У меня новость для вас, – сказал Элиот, – В этом заведении есть баня, и вы сможете, наконец, помыться.

  -Это хорошо, – кивнул мастер Годар.

  -Надо бы остановиться здесь на день, – осторожно продолжал Элиот, Мерины наши совсем из сил выбились. Да и вам не мешало бы отдохнуть.

  -Что? – нахмурился мастер Годар, – Что это ты выдумал? Я не собираюсь задерживаться ни на минуту! Если надо, мы можем купить новых лошадей.

  Элиот промолчал и принялся за свою свинину. Куда они едут? – в который раз с тревогой подумал он. Не на край же земли, где ничего нет, кроме вечной ночи! Учитель по этому поводу хранил молчание, а Элиот не осмеливался его спросить. Бродячий монах, встреченный пару дней назад, говорил о морском проливе, за которым лежит страна Канд. Эти заморские земли уже не подчинялись Империи. Их населяли кандцы – высокорослые волосатые люди, у которых вообще не было единого правителя, зато имелась чертова уйма князей с разбойничьими повадками. Неужели их путь лежит туда? Если так, то плохо дело. Кандцы, говорят, не любят чужаков, и уважают в других только силу.

  Мысли его были прерваны спором, который разгорался за соседним столом. Скандалили два наемника.

  -А я говорю тебе, что своими глазами видел, как его подрезали! Стилет под ребра – и все дела! – кричал один из них, противный, как хорек.

  -Т-ты это брось, т-ты тогда... ты тогда со мной был, в-в карауле-карауле, а Орби в-в увольнительной, в-в кабаке с девками... – мотал нечесаной головой детина с неприличной татуировкой на обнаженном плече. У этого наемника обветренное пунцовое лицо было словно вырублено из дуба, а вдоль лба легла полоса бледной кожи – след, оставленный шишаком.

  -Все!.. все слышали? Он сказал, что я вру! – завизжал хорек и вскочил, с грохотом опрокидывая лавку.

  Детина навалился на стол всем телом и погрозил хорьку пальцем:

  -Э-э, нет, шел-льма, т-ты меня не обставишь-обставишь... мы были в-в карауле... потом мы пошли отлить, потом пришел капитан, и грит...

  -Да срал я на тебя! Ты, пес паршивый, коростой зарос!

  Детина, ведший себя перед этим довольно миролюбиво, засопел, как кузнечный мех и потянулся огромной лапищей к хорьку – сгрести и раздавить. Но ему помешали: между спорщиками тут же просунулось несколько рук.

  -Видели? Все видели? Он кожу на мне порвал! – бесновался хорек и отворачивал истертую подкладку куртки.

  -По уставу за оскорбление положен поединок до смерти, – сказал чей-то сочный баритон, – Это в том случае, если дело не решилось миром. Ты, Итли, готов принести свои извинения? Ты первый затеял эту свару.

  -Он сиволап, мужик из Тотена, посмел назвать меня вруном! Любой знает, что я никогда не вру! И от своих слов не отказываюсь!

  -Ты, Капу, готов принести свои извинения? – спросил всё тот же баритон.

  -Нет! Я из тебя, сморчок, печень-печень вытащу, а потом сожру! Вот так! – мрачно пообещал окончательно протрезвевший Капу и показал, как он это будет делать.

  -Тогда – поединок. Идемте на двор.

  Наемники, возбужденно галдя, гурьбой двинулись на двор. Элиот, разумеется, тоже хотел пойти посмотреть, но тут же был остановлен холодным блеском глаз учителя.

  Входная дверь отворилась и впустила внутрь нового посетителя, облаченного во всё черное. Элиот потом сколько ни бился – так и не смог воскресить в памяти, как выглядел незнакомец. Стар, или молод? высокий, или коротышка? во что одет? Он совершенно не помнил его лица. Память сохранила одну-единственную деталь: вот рука человека обнимает серебряный кубок, и на руке этой недостает мизинца. Но что за рука – правая, или левая? Этого Элиот тоже не помнил.

  Человек не спеша осмотрел помещение и кивнул какой-то своей мысли. Затем он поймал за талию пробегавшую мимо служаночку и спросил ее о чем-то. Разрумянившаяся служанка ответила, блеснув зубами, и человек прошел к стойке. Элиот потерял к нему всякий интерес и вернулся к своему ужину. Когда он уже и думать забыл о посетителе, на стол упала тень, и тихий голос за его спиной произнес:

  -Не будут ли столь любезны господа принять меня в их маленький круг? Я никого не стесню.

  Элиот вопросительно посмотрел на учителя: тот нехотя кивнул, и снова принялся клевать свою черемшу. Незнакомец присел за стол, закинул ногу за ногу и пригубил из кубка рубиновое вино. Тут-то Элиот и увидел, что на его руке нет пальца.

   -Проклятая грязь! – пожаловался беспалый в пространство, – Она из меня душу вынимает!

  Мастер Годар поднял глаза, и в них зажегся интерес.

  -Распутица, – объяснил он коротко.

  -Ни в коем случае! – категорично заявил незнакомец, – Вы, любезный, даже не знаете, что такое настоящая распутица! Это когда вовсе проехать невозможно. Я же другое имел ввиду: посмотрите на этих людей, и вы поймете меня!

  Элиот посмотрел на людей вокруг, но так ничего и не понял. Люди, как люди.

  -В этой глуши, в этой грязи встретить образованного человека – разве не удача? Я сразу понял, что вы образованный человек, – сообщил незнакомец доверительным тоном, обращаясь к мастеру Годару.

  -Это каким же образом? – спросил лекарь, несколько обескураженный.

  -В глаза смотреть надо, они всё скажут! – произнес человек проникновенным голосом, – Вы ведь из Терцении, не так ли?

  -Собственно... Нет, любезный, вы ошибаетесь! Я родился и живу в Арре.

  -Странно. По вашей одежде и манере говорить я решил, что вижу жителя нашей славной столицы, – человек вдруг поперхнулся вином и картинно выпучил глаза, – Постойте! Да не вы ли тот самый Рэмод Годар, который первым в медицине применил механическое усекновение чертова мешка – аппендикса?

  Лекарь понял, что отпираться дальше бессмысленно. Он выпрямился, зло посмотрел на собеседника и с вызовом произнес:

  -А если так, то что?

  -Простите меня великодушно, – незнакомец старательно изобразил лицом смущение, – Как же я не сообразил сразу, что вы путешествуете тайно? Тем более, что есть причина! Глашатаи сейчас на каждом перекрестке кричат о награде за вашу поимку! Сумма немалая – пятьсот коронеров.

  Последняя фраза была брошена, как бы между прочим.

  Элиот потянулся к ножу. Бить надо наверняка, под левый сосок! Так, чтобы этот ищейка не успел даже вздохнуть, иначе они погорели! Со стороны должно казаться, что человека просто сморило с дороги – с кем не бывает? А пока разберутся, что к чему, они будут уже далеко.

  Элиот ничуть не сомневался, что убьет этого беспалого, если он попытается разоблачить мастера Годара.

  -Кто вы?! – изменившимся голосом процедил лекарь и вонзил глаза в лицо незнакомца.

  Взгляд у мастера Годара – не дай бог; Элиот очень хорошо знал, что за взгляд бывает у него, когда он сердится. Но незнакомец, как будто, ничуть не испугавшись, открыто пересекся глазами с лекарем и усмехнулся одними излучинами губ. Он даже позы не переменил. Мастер Годар, напротив, сжав челюсти, всё ниже и ниже склонялся над столом, буравя глазами ищейку. Между этими двумя что-то поисходило, какая-то молчаливая борьба, смысл которой был скрыт от Элиота.

  В воздухе разлилась тишина – самая настоящая тишина! Люди за соседними столами продолжали шутить, спорить, ругаться, но их не было слышно, как не было слышно и трактирщика, который со свирепым лицом разевал рот, словно рыба, выброшенная на берег: вероятно, очень рассердился на нерасторопного служку. Сейчас они были как бесплотные призраки; дунь – и всё рассыплется прахом, растает, словно мираж в пустыне. Воздух вокруг стола стянулся и загустел, как топленый мед: они, трое, сидели внутри невидимого кокона, сотканного из тишины.

  -Успокойтесь, уважаемый мастер, – сказал ищейка, откидываясь на спинку стула, – Успокойтесь сами и успокойте этого молодого человека, до того нервного, что он готов в любую минуту всадить мне в живот нож. И бога ради, оставьте ваш гипноз для других случаев: я тоже знаком с этим искусством, и значительно лучше вас, поверьте мне.

  Мастер Годар обмяк и опустил голову. Губы его еле слышно прошетали:

  -Но как?..

  И сейчас же звуки трактира надвинулись на Элиота, и он очумело завертел головой. Так ловец жемчуга, вынырнув на поверхность из морской пучины, бывает оглушен звуками: скрипят в уключинах весла, плещутся волны, ветер хлопает парусом, а он только растерянно моргает, и с волос его течет вода.

  -Вы не пожелали дослушать меня, но я всё же закончу, – продолжал беспалый, – Итак, Ангел назначил за голову Рэмода Годара большое вознаграждение. Прямо-таки небывалое вознаграждение, если принять во внимание, что за убийцу казна выплачивает обычно два коронера. Самое же занятное во всей этой истории – Рэмод Годар нужен Ангелу живым, и только живым. Странное желание, не так ли? Портуаз, казаклось бы, важная птица – а и того четвертовали на следующий после ареста день. При большом скоплении народа, заметьте. Вы же, простой лекарь, почему-то понадобились ему именно живым...

  Человек надолго замолчал и припал к своему вину. Не успел он поставить кубок на стол, как невесть откуда вынырнула румяная служанка и наполнила его опять до самых краев: несколько капель пролились на стол.

  -Благодарю, милочка, – кивнул ей ищейка, и служанка тут же исчезла, – На самом деле, ничего странного тут нет, – продолжал он, – Просто Ангелу нужна книга. Но заметьте: еще больше книги он хотел бы заполучить вас, уважаемый мастер! Весьма разумное желание. Какой толк в книге, когда к ней не приложена ваша светлая голова? Бессмыслица. Вы имели неосторожность разгласить о своих успехах – получите же результат! Теперь вас ищут от Ияра до Западного предела все кому не лень; рано или поздно, они настигнут вас.

  Лекарь, вздрогнув, поднял голову:

  -Откуда вы знаете про книгу?

  -А уж об этом позвольте умолчать. Я ведь не спрашиваю, как книга попала к вам, – незнакомец сгорбился, и Элиот подумал, что никакой он не ищейка, а просто очень уставший человек.

  -Отчего же, могу объяснить – как! – сказал мастер Годар, перекосив рот, – Вы думаете, я украл ее?

  -Святой Николус, да ничего я не думаю! – незнакомец стер винную каплю со стола ногтем, и продолжил изменившимся голосом, – Зачем вам всё это нужно? Вы ищите признания? Власти? Или вас подстегивает исследовательский зуд? Скажите, я пойму.

  -Ради людей! – ответил мастер Годар заносчиво, – Я делаю это ради людей.

  -Вот опять! Ради людей. Что за ветры бродят в вашей голове, уважаемый мастер? Будто не знаете, что половина злых дел совершается на Земле с благими намерениями и ради людей. Услышать от вас такое – честное слово, не ожидал! В книге, по-моему, достаточно прозрачно описано, куда уводит этот путь. И что же – опять хотите повторить его?

  На лице беспалого отразилась досада.

  -Кто вы? – спросил лекарь, не слушая.

  -Это вам ничего не даст... Мой совет: забудьте о книге.

  -Ну уж...

  -А еще лучше, отдайте ее мне!

  -Ну уж нет! – забормотал мастер Годар, шаря рукой по столу, – Вы сами... сами... хотите быть единственным! Вы ничуть не лучше Ангела!

  -Допустим, я мог бы поведать вам обо всем, что там написано, – произнес гость, растягивая слова, – Допустим, мог бы...

  -Мне это не интересно! Если хотите заполучить книгу, вам придется сперва убить меня! – мастер Годар шевельнулся, обозначив желание встать из-за стола и тут же вскочил Элиот, едва не опрокидывая на штаны кружку с пивом.

  -Очень жаль, – сказал незнакомец печально, – Очень жаль. Сидите! Я уже ухожу.

  Он залпом допил вино и бросил на дно кубка серебряную монету.

  -Удачи я вам не желаю, – добавил он, вставая, – потому что не хочу, чтобы вам повезло.

  И он ушел – ушел, не прощаясь. Элиот проводил незнакомца влюбленными глазами. Этот беспалый субъект был набит загадками, как монах проповедями. И до чего же жаль, что он уходит! Ну да ладно; зато рядом есть учитель! О, после того, что здесь было произнесено... Как он сказал тогда? Я противник всяческих тайн. Воспоминание это наполнило Элиота желчным сарказмом. О самой главной своей тайне мастер Годар предпочел умолчать.

  Боги не могут быть ущербны: завшивевший бог жалок. И Элиот в последнее время всё чаще ловил себя на мысли, что ничего, кроме жалости, мастер Годар у него больше не вызывает. Элиот боролся с собой, полагая, что причина такой внезапной перемены в испорченности его характера. Всё было напрасно. Но странное дело: после визита беспалого господина лекарь, озаренный новым смыслом, опять вознесся на те высоты, где пребывал ранее. В глазах его, обесцвеченных дорогой и грязью, свила гнездо Тайна, и каждое лекарское слово обрело вдруг глубину и силу. Теперь он мог безо всякого ущерба для своего авторитета хоть с дворовыми собаками в одной будке ночевать: Элиот даже не поморщится. И вот, он сидит, потягивая дрянное пиво, и в душе его детская обида мешается с гордостью, потому что у него есть такой замечательный, непостижимый учитель.

  Он перевел глаза на мастера Годара и обнаружил, что тот напряженно думает. О чем? Хотелось бы ему хоть на краткий миг заглянуть в ту бездну, куда ушел учитель! Во всяком случае, не о гипнозе: достаточно видеть, с каким ожесточением терзает он свой подбородок! Помыслы лекаря были окутаны тайной, и от сознания этого по спине Элиота пробежал приятный холодок.

  -Хотелось бы мне знать, кто он такой... – рассеянно пробормотал мастер Годар.

  -Наверное, разбойник, – не сдержался Элиот.

  Мастер Годар нахмурился и строго постучал по столу пальцем:

  -Молчи, юноша!

  Но он тут же обо всем забыл, потому что его посетила новая мысль.

  -Они пытали Портуаза, – сказал он понимающе, – И он им всё рассказал.

  -О чем? – ляпнул Элиот, съеживаясь от собственной наглости.

  -О книге, о чем же еще! – голос лекаря вдруг осекся, – Послушай, Элиот, – сказал он вкрадчиво, чуть ли не впервые называя ученика по имени, – Ты должен обещать мне одну вещь.

  -Всё, что угодно.

  -То, что было сказано за этим столом, должно остаться между нами.

  Элиот кивнул и мучительно покраснел. Он едва не провалился сквозь землю со стыда: мастер Годар позволил себе усомниться в его надежности, и был, откровенно говоря, прав. Это смятение не ускользнуло от глаз лекаря, и он ободряюще похлопал по плечу парня:

  -Ты еще молод, и многого не понимаешь. Но одно ты должен усвоить крепко: это не те приключения, про которые ты привык читать в книжках. Забудь о них. Всё обстоит гораздо серьезнее: вспомни Портуаза. И если мы не будем предельно осторожны, то повторим его судьбу. А это очень больно.

  Он положил тонкую руку на плечо Элиота и грустно заглянул ему в глаза. Должно быть, мастеру Годару представлялось, что он сказал нечто очень значительное, и потому Элиот вежливо промолчал. А между тем, не было никакой нужды объяснять ему, что такое боль. Он сам многое мог рассказать о голоде и холоде, о побоях и подлости человеческой. Но он молчал. Шкура его была крепче, чем у великого лекаря, и это накладывало определенные обязательства.

  А вокруг продолжала кипеть трактирная жизнь. Спорили о ценах на гречиху, метали кости, жарко переругивались. Между столиками как челноки сновали слуги. Появился мрачный Аршан, поклонился хозяину и принялся за свой давно остывший ужин. Он рвал квадратными зубами жилистое мясо, с ворчанием глотал пиво и косился на хозяина. Ничего нельзя было прочесть на его физиономии за маской медвежьей угрюмости. Расправившись с ужином, Аршан коротко рыгнул и ушел на конюшню – готовить себе постель. Он не доверял конюхам, и каждую ночь спал около лошадей. Элиот совершенно забыл о дуэли, и поэтому удивился, увидев возвращавшихся в трактир солдат. Впереди всех выступал хорек, победно поглядывая на людей, сидящих за столиками. Остальные топали следом, вполголоса споря, допустимо ли на поединке чести ослеплять противника, бросая ему в глаза соль? Потом напившийся до умопомрачения курьер с шумом встал и начал торжественно рвать письма – одно за другим...

  ...Элиот долго ворочался с боку на бок в своей постели. Вопросы одолевали его – вопросы, на которые не было ответа. Кто этот незнакомец, знающий так много, и что это за книга? А непонятное искусство гипноза? И что скрывается за словами "ради людей"? В одном Элиот был уверен твердо. "Мы едем в Грабен, думал он, сквозь подступающий сон, – в Грабен... мы... в Грабен..."

  Откуда у него взялась такая уверенность, он и сам не знал. Проговорился ли мастер Годар во сне, или Элиот угадал каким-то шестым чувством про Грабен? А может, ничего и не было: просто вбил в голову эту идиотскую мысль, а потом еще и заставил себя поверить в нее? Элиот не мучился подобными вопросами. Он просто знал: они едут в Грабен, и только крепче сжимал в руках грабенский нож с вороненым лезвием.

  V

  Грабен был особенным городом. Номинально он входил в состав Империи, но вел вполне самостоятельную политику. Наместники, присылаемые из Терцении, самое большее могли только наблюдать, как Малый Совет именем Империи выносит тот или иной вердикт, а толпа, называемая Народным собранием, проваливает или принимает оный. Что касается всемогущего Ока, то Детей Ангеловых в Грабене не жаловали, а поймав, подвешивали прилюдно за ноги – в назидание другим. Не раз и не два осерчавший Ангел собирал рать, чтобы наказать своевольный город, но это всегда кончалось одним и тем же: половина войска тонула в болотах, а остальные разбивали лбы о каменные стены северного города. Во время осады Грабен мог беспрепятственно подвозить продовольствие и подкрепления морем, в то время, как имперские солдаты пухли от водянки и голода в сырых землянках. По окончании войны Грабен засылал в столицу послов и униженно просил мира. Единственно, чего боялись грабенцы – это прекращения торговли. Империя нуждалась в ней не меньше, и мир всегда возобновлялся на прежних условиях. Северный город славился своими кузнецами и ювелирами – грабенское оружие закупал даже Арсенал Империи, а грабенские серьги и броши можно было увидеть на женах самых знатных дворян. Грабенские гости в шапках с горностаевыми хвостами торговали на шумных рынках Эйры и на Аррских ярмарках, в Хацелии и на степных торжищах Иярской излучины. Они же держали в руках всю торговлю по берегам Полуночных морей. Речные баржи с набитыми грабенской рыбой трюмами поднимались вверх по течению Эйны и Лейбы, чтобы потом выгрузиться на причалах имперских городов. Обратно везли хлопчатобумажные полотна и сахар из заморских колоний, и особенно – аррскую пшеницу и вино. Богатство Грабена зиждилось на море; из больших сухопутных дорог к нему вел только Северный тракт, проложенный по гребню древней насыпи. С других сторон город обступали болота и лесные чащобы. Деревеньки, довольно многочисленные в округе Грабена, в двух десятках километров от него встречались уже редко, и все до одной жались к речкам и озерам. Край этот вообще, изобиловал водой. Половодье не сходило до июня, но и летом нередки бывали дни, когда от зари до зари лил дождь. По этой-то причине моровая язва была частым гостем в Грабене, и именно отсюда начиналось большинство тех эпидемий, которые потом опустошали целые страны. Сырой климат побуждал грабенцев к безудержному пьянству: они слыли самыми отъявленными выпивохами от Полуночных морей до Внутреннего. Из этого родилась даже пословица – весело, как в Грабене.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю