Текст книги "Тренировочный День 17 (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Глава 8

Глава 8

– … крылья сложили палатки, их кончен полет. Крылья расправил искатель разлук самолет… и потихонечку пятится трап от крылааа…

– Серьезно? За Лилькой тренер из Москвы приехала? Ого!

– … вот уж действительно пропасть меж нами леглаааа… милая моя, солнышко лесное…

– Так она же второе место на кубке Дружбы Народов взяла! Ты представь, люди тренировались годами, учились ракеткой махать все такое, а она – раз и всех выиграла, мутантка такая!

– Я не мутантка! Это же второе место! Заняла бы первое – была бы мутантка!

– … какая-то сволочь на Валерия Георгиевича донос написала, представляете? Дескать так и так, он порнографию у себя на съемочной площадке снимает, а какая там порнография, если Валя вся прилично прикрытая, с нашлепками этими, это вон Мишель вся расхристанная снимается и ей ничего! Мне Людка рассказывала…

– Сашка! Где Сашка? Опять Сашку потеряли? Кто Сашку потерял?

– Она же домой пошла, нет?

– А Сашка с нами была?

– … изгиб гитары желтой ты обнимаешь нежно, струна осколком эха пронзит тугую высь…

– Торт резать сейчас будем! «Прага» называется, Гулькин отчим выделил, спасибо, Гуль!

– Да ерунда вопрос, обращайтесь… и кто-то очень близкий… возьмет и тихо скажет – как здорово что все мы здесь сегодня собрались… Лилька! Не пихайся!

– Извини! А плов закончился уже весь?

– Хорошего плова мало не готовят. Плов – это штука коллективная. Ты знаешь, что однажды одна маленькая птичка оторвалась от коллектива и не смогла вместе со всеми поесть плова и очень загрустила? Но к счастью…

– Мимо пролетал ты, Витька, трахнул ее и ей сразу стало легче?

– Вот вы язва, Жанна Владимировна! А я думала, что вы тихая, а вам пальца в рот не клади!

– Ты, Маслова чего собралась в рот Жанне Владимировне класть?

– Ой, отвалите, уже и слова не сказать!

– Вы историю дослушивать будете или нет?

– Тост! Витька – тост!

– Виктор Борисович!

– Аринка, это он на площадке Виктор Борисович, а когда вот так с нами – значит Витька!

– Не, я так не могу, меня мама воспитывала старших уважать, Жанна Владимировна. Я вон, даже к Ледяной С… Евдокию Степановну больше стервой не называю.

– Значит, называла?

– Ну что вы, Евдокия Степановна, как можно…

– Железяка, Женька твой в армию ушел-таки? Который Джорджи?

– Пусть служит, ему на пользу. Я вообще решила их всех разогнать, я же советская спортсменка, а не поп-звезда западная, зачем мне фан-клуб? Вон у Лильки нету, а она круче вас всех вместе взятых!

– Нас всех?

– Ага. Только я с ней наравне… ай! Ай, отпустите! Мария Владимировна! Мне уже два месяца как восемнадцать, я взрослая, нельзя меня за ухо! Ай!

– Тост!

– Кха, кха. – Виктор встал и откашлялся. Поднял рюмку с томатным соком. Обвел всех присутствующих взглядом. Айгуля Салчакова в последний раз провела пальцами по струнам, сыграв струнный перебор и отставила гитару в сторону.

– Я был бы очень благодарен, Маш, если бы ты перестала тиранить нашего лучшего легионера. – сказал он. – Арина у нас все же гость… пусть и на постоянной основе. Отпусти ей ухо пожалуйста.

– Ай! Оно же опухнет! Как я на фотках в газетах с опухшим ухом⁈

– В этой команде насилие является общепринятым способом оперативной коммуникации. – кивает Юля Синицына. – Это экономит время и слова. В обычном режиме чтобы убедить Арину Железнову замолчать потребуется от пяти до двенадцати предположений с безупречно выстроенной внутренней логикой и непротиворечивыми тезисами. Кроме того, это займет почти пять минут. Мария Волокитина решает вопрос практически без слов и мгновенно. На мой взгляд это достаточно эффективная система, Вить. Нечего тут менять.

– Кстати. – задумывается Лиля. – Может потому Машка и капитан, что она всех бьет? Или она всех бьет потому что – капитан?

Зал, в квартире Дуси Кривотяпкиной, ещё час назад зиявший паркетной пустотой и чёрным незанавешенным окном, был теперь обжит – стремительно, по-походному, с тем особым умением располагаться на голом месте, какое вырабатывается у людей, проведших полжизни по поездам дальнего следования, по гостиничным номерам с продавленными койками и по спортивным базам, где раскладушка считается роскошью.

Стол собрали из того, что под руку подвернулось: посередине комнаты, прямо на паркете, расстелили в три слоя «Советский спорт» и «Труд» за прошлую неделю – Юля, расстилая, ещё успела хмыкнуть на передовицу и сказать, что вот, наконец-то чугуна стране достаточно Магнитка дала, а Стратегическая Оборонная Инициатива – это все чушь и блеф, не хватит у американцев средств, а вот насчет Юрмалы в следующем году надо подумать.

Поверх газет легла белая льняная скатерть, которую хозяйка, повздыхав, всё-таки выудила из ящика с надписью «MISC».

На скатерти, на деревянной доске для разделки, стоял казан с пловом. Тот самый, что принесла Валя, ещё тёплый, прикрытый крышкой для пущего духа, – а вокруг казана, концентрическими кругами, по законам какого-то стихийно сложившегося натюрморта, располагалось всё остальное: тарелка с нарезанным сервелатом (Юлин вклад, нарезано было ровно как по струночке), горка мандаринов в эмалированной миске, взятой с кухни, апельсины прямо так, без миски, потому что мисок больше не нашлось, чёрный хлеб, нарезанный неровно, (а это уже Лиля постаралась) граненые стаканы – пять штук, остальным досталось то, что было: две чашки из кухонного гарнитура, фужер от какого-то сервиза, который Катя и сама не помнила, откуда у неё, и одна гранёная стопка, доставшаяся Виктору как тренеру и старшему. Торт «Прага», в круглой картонной коробке, Айгуля торжественно водрузила на телевизор «Sony» – потому что больше места не было, только на подоконник ставить, а на подоконнике уже кто-то сидел как всегда.

Несмотря на отсутствие мебели комната вдруг стала казаться тесной. Ящики с английскими надписями, до сих пор стоявшие у стены, оказались, как выяснилось, вполне годной мебелью: «BOOKS», самый тяжёлый, придвинули к стене и накрыли пледом, и на нём, как на диване, устроились Маша Волокитина и Юля Синицына. «WINTER» достался Виктору, и он сидел на нём по-хозяйски, расставив колени, упираясь локтями. «KITCHEN» приспособили под добавочный стол – на нём стояли бутылки, в том числе и тот самый «Чёрный Доктор», наконец-то открытый (Юля молча достала из сумки штопор, и церемония открывания прошла без сабли, к Лилиному видимому разочарованию). Остальные расположились прямо на паркете, на сумках, на свёрнутых куртках, на катином синем пуховом одеяле, которое Лиля бессовестно стащила со спальни и расстелила углом, объявив это место «дамским». На «дамском» углу сидели сама Лиля, поджав под себя ноги в шерстяных полосатых носках, Айгуля с гитарой, Валя – широко, по-крестьянски, и Алёна Маслова, которая всё время ёрзала, потому что под одеялом был всё-таки паркет, а паркет всё-таки холодный.

Жанна Владимировна сидела отдельно, на единственном табурете, принесённом с кухни, – табурет ей выделили молча, по старшинству, и она приняла его так же молча, как принимала бы президиум.

Свет в зале не включали – то ли забыли, то ли нарочно. Горела только настольная лампа, принесённая из кухни и поставленная прямо на пол, у казана, и от этой лампы, светившей снизу вверх, на стенах ходили большие, тёплые, движущиеся тени, и зал, ещё утром нежилой и стылый, выглядел сейчас как палатка геологов, как купе скорого поезда дальнего следования, как любое из тех мест, где русский человек умеет в полчаса развести жильё из ничего – из газеты, казана и человеческого тепла.

За незанавешенным окном продолжал идти снег.

– … по рюмочке выпили и все. – говорит Жанна Владимировна. – Послезавтра матч, режим соблюдаем. И не сидим до ночи, Дусе тоже отдохнуть от вас всех надо, особенно от тебя, Лиля.

– От меня? А… зачем от меня отдыхать? Я же не навязываюсь и не надоедаю! Скажи, Дуля-Дульсинея? Скажи! Ну скажи!

– Отстань, Бергштейн. Ты еще как навязываешься и надоедаешь.

– … представляешь, говорят Серега Холодков женится!

– Брешешь!

– Лилька – надоедливая! Хоть в чем-то я ее лучше! Я – ненавязчивая!

– Вазелинчик, ты еще хуже, чем Лилька!

– Да тихо вам!

– … представляешь, вот такие вот! И торчат! А еще француженка!

– Да точно говорю тебе – женится! На тощей выдре из бухгалтерии Комбината! Как ее там… Зинка Муравьева, вот! Или Муравьедова… Мурашова?

– Муравьиная фамилия!

Катя-Дуся взяла свой бокал и прошла на кухню. В ее зале больше не было одиноко, там было много людей, висел неумолчный говор, звучал струнный перебор гитары, периодически прерываемый взрывами хохота. Интересно, а как сейчас Нинка, подумала она, жалко, что я ей сказала не приходить… все равно мне хату в бардак превратили, какая уже разница.

Выйдя на кухню, она взглянула в окно. За окном опустились вечерние сумерки, вместо соседнего дома виднелись яркие пятна огней – советские граждане включали свет, газ и горячую воду, готовили себе ужин, разговаривали на кухне с женами и детьми, готовились принять ванную и лечь спать. Обычный вечер в сибирском городе, далеко от столицы, от заграницы и от федерации волейбола и комитета спорта. Она усмехнулась. Подумать только, два часа назад ей было тут одиноко и пусто.

Она села на подоконник и достала пачку сигарет. Дурная привычка, она же спортсмен мирового класса, надо бросать курить. Выбила сигарету из пачки и взяла в рот. Посмотрела в сумерки за окном. Сейчас на кухне она была по-прежнему одна. Но уже не одинока.

– Евдокия? – в дверь вплыла Жанна, окинула ее взглядом. – «Мальборо». Шикарно живете, товарищ Кривотяпкина.

– Жанна. – кивнула ей Катя-Дуся и протянула пачку. – Будешь?

– Чего бы и нет. «Мальборо»… – Жанна Владимировна взяла предложенную сигарету. – Чего одна сидишь, скучаешь?

– Не скучаю.

– Ясно. – Жанна достала зажигалку, щелкнула ею, затянулась. Предложила огоньку и Кате-Дусе. Подождала пока та не прикурит, убрала зажигалку в карман. Прислонилась к стене рядом с подоконником, выглянула во дворе в синеву сумерек. Стряхнула пепел в предложенную хрустальную пепельницу. Взглянула на свою собеседницу.

– Ты бы поберегла себя, Евдокия Степановна. – сказала она наконец.

– Это ты насчет курения? – приподнимает бровь Катя-Дуся, ожидая лекции про каплю никотина и лошадь. Медик команды только головой покачала.

– Нет. Я вообще. Больше отдыхай между тренировками, меньше нагрузки на суставы и обязательно наколенники и налокотники носи – и на матче, и на тренировках. Все-таки сама понимаешь, возраст…

– Чего? – Катя-Дуся насторожилась, привстала с подоконника. – Ты о чем сейчас, Жанн?

– Это не мое дело. – поднимает руки вверх медик команды. – Просто рентген твой увидела… я давно подозревала. Выглядишь ты просто отлично, внешне не видно ничего, а характер у тебя взрослый. Как будто повидала в жизни… и всякое может быть. Тяжелое детство, травмы там… но вот зоны роста на костях у тебя давно закрыты, эпифизарные линии полностью срослись, а по паспорту тебе двадцать лет.

– … Жанна…

– Да тихо ты. Спокойно. Я ж говорю – не мое дело. Пару лет пройдет, потом никто и не заметит. В среднем возрасте мы все сравняемся… я к тому, чтобы ты поберегла себя сейчас. Не надо жилы рвать, пытаться с молодыми сравняться. Ты же связующая, комбинатор на площадке… вот пусть они и бегают, а ты свои коленки береги…

– Я не понимаю, о чем ты…

– Ага. Ну ладно. Пойду я в зал, там сейчас торт резать будут. «Прага». – Жанна Владимировна гасит окурок в пепельнице. – И ты тоже подходи.

Катя-Дуся остается на кухне одна. Сглатывает. Ее раскроют? Надо было фамилию поменять… а все времени не было. Она выходит в коридор, проходит мимо зала, где раздаются взрывы хохота и звучит гитара и голос Салчаковой рубит что-то про «если друг оказался вдруг». Она проходит в прихожую, надевает сапоги, накидывает пальто и шапку, в ответ на любопытствующий взгляд высунувшейся в коридор Лили бурчит что-то вроде «воздухом пойду подышу.» И выходит на лестничную клетку. Смотрит на одинокую лампочку, что висит под бетонным потолком. Послезавтра матч… Новосибирский «Труд». Выиграем. Потом – или «ТТУ» или «Радиотехник», там сложней, там парные матчи – сперва домашний, потом – в гостях, а это даст противнику время и возможности подготовиться. Все сюрпризы, новые тактики, трюки и стратегии – во второй раз противник будет готов к ним. С другой стороны, если они в первый раз продуют – то есть шанс отыграться. Выход из своей группы, полуфинал. И финал. Даже в полуфинал если вышли, то есть шанс подать заявку на высшую лигу и в следующем сезоне уже на первенство страны выйти. А там… если как «Уралочка» – выстрелить, то обязательно… что? В сборную пригласят? Права Жанна – в сборной ее сразу раскусят, и возраст выдаст и на лицо она не так сильно изменилась, шрам на щеке и пластырь на переносице и короткая стрижка – это только для тех кто ее лично не знает. А кто знает – сразу же поймут, что никакая она не Дуся Кривотяпкина. И все. Какая к черту сборная и заграница, в тюрьму ее посадят и все тут. Поменялась документами с покойницей – нет такой статьи, но выдавала себя за нее… точно мошенничество.

Пластическую операцию сделать? Где в СССР можно пластику сделать, это же не прогнивший запад с поклонением красоте, тут врачи чтобы лечить. Хотя, если связи иметь, то можно… но опять-таки нет у нее там связей, а просить – значит себя выдать. Черт. Вот бы случайно лицом на утюг упасть или кислотой себя облить… тогда не узнают конечно, но себя обезобразить? Неет, пусть лучше в тюрьму сажают.

Она раздраженно выдохнула. И поговорить не с кем… никто ее не поймет, разве только Нинка, а Нинка дома сейчас, потому что она ей сказала «нечего ко мне приходить, оставь ты меня уже в покое».

Она запахнула пальто и стала спускаться по лестнице. Второй этаж всего, спущусь, похожу по улице, голову проветрю, остужусь, авось да придумаю что… но что? Парик купить? Волосы сбрить вообще? У нее сейчас прическа типа «площадка», а что если – выкрасить их в какой-нибудь дикий цвет? Татуировку сделать на лице? Временную, чтобы прошла через четыре года? Ай, нет, видела она как такие штуковины потом по телу расползаются, мерзкое зрелище. Родинку вытатуировать? А это мысль… правда вся команда уже без родинки ее видела, это вопросы вызовет, да и пара родинок ничего не изменят, узнают ее в сборной.

Она толкнула дверь подъезда и сразу же захлебнулась холодным воздухом улицы. Вышла наружу, подняла голову и посмотрела в темное небо над домом. Где-то высоко пролетела сияющая точка. Спутник.

Какая разница, подумала она, глядя в небо, я так беспокоюсь, будто завтра меня в сборную пригласят, а нам до высшей лиги еще сезон как минимум, еще не факт что в полуфинал первой лиги выйдем, чего ты паникуешь, Дуся? Вернее – Катя. Она поймала себя на том, что в первый раз обратилась к себе именно так. Дуся. Хмыкнула. Достала пачку «Мальборо» и некоторое время смотрела на нее.

– К черту. – сказала вслух и уже совсем собралась смять пачку и выбросить, но убрала руку в карман. Отдам кому-нибудь, подумала, дефицит же.

– Кать? А ты чего на улице стоишь? – удивленный голос сзади. Она оборачивается. Нинка. Ну конечно же, не выдержала, хотя она ей говорила, чтобы та не приходила, но нет, приперлась.

– Я теперь Дуся, Нинка. – откликается она. – Чего приперлась?

– Грубая ты все-таки, Дуся. Так чего на улице стоишь?

– У меня шалман дома.

– А… – они постояли некоторое время рядом, глядя в темнеющее небо над головой. Потом Катя-Дуся зябко повела плечами.

– Ты торт будешь? – спросила она. – «Прага».

Глава 9

Глава 9

– Абевегедейка, абевегедейка, это учеба и игра! – поют в телевизоре. Инна поморщилась, встала и снизила звук. В телевизоре продолжили петь, но теперь уже еле слышно. Где-то в прихожей тренькнул звонок, она было насторожилась, тут же щелкнул замок, в прихожей раздался голос мамы, и она расслабилась. Точно, мама же сегодня дома, на кухне крутится. И кого с утра в выходной в гости принесло?

– Инна это к тебе? – мамин голос. – Лиза пришла! Лизонька, проходи, проходи, на вот тебе тапочки… оладьи будешь? Я тесто завела, через полчаса будут. – первым порывом Инны было бежать в прихожую, но потом она все вспомнила и села обратно на диван. Вот еще.

– … спасибо, тетя Вера! Я сытая, я на минуточку! – дверь в зал открывается и входит Лиза Нарышкина, притворяет за собой дверь и смотрит на Инну.

Инна демонстративно отворачивается и делает вид что читает журнал «Работница» за декабрь прошлого года.

– Ээ… салют? – Лиза прошла вперед и неуверенно встала посреди комнаты. – Ин? Ты что, обиделась?

– Вот еще. Было бы на что обижаться. – сказала Инна, преувеличенно внимательно разглядывая фотографии девушки-комбайнера в синей спецовке, красной клетчатой рубашке с комсомольским значком на груди. Девушка улыбалась широкой улыбкой, приложив одну руку ко лбу и вглядываясь куда-то вдаль, где она видела пятилетку за три года, перевыполнение плана, Светлый Город Будущего и Полдень Человечества. Про себя Инна подумала, что уж у этой девушки точно нет таких подружек как эта Нарышкина. Предательница она, вот кто.

– Инн, ну извини. – говорит Лиза, опустив голову. – Ну хочешь я голову пеплом посыплю, как в Древнем Риме делали? Меа кулпа, Инн. Ты моя самая лучшая подруга, вот.

– Хм. – хмыкнула Инна и перевернула страницу. На следующей странице эта же девушка стояла за рулем комбайна, а надпись большими буквами говорила о том, что Вера Костылева, мастер третьей бригады – снова перевыполнила план и тем самым приблизила светлое будущее и победу коммунизма во всем мире.

– А я тебе журналов принесла. – Лиза присела на краешек кресла и бросила взгляд на экран телевизора, где клоун Ириска снова не могла понять, что это за буква такая – «Ж».

– … угу. – Инна перевернула страницу с девушкой-комбайнером. На следующей странице была статья про вязание крючком и про то, что кашпо придает дому уют и оригинальность. На фотографиях были какие-то горшки с фикусами и выглядело это все довольно скучно. Но Инна сделала вид что ей безумно интересно читать про кашпо и как в этом самом кашпо можно по дому горшки с фикусами развесить на стенах. Намного интереснее чем узнавать, что за журналы эта Боярыня принесла. Ведет себя как будто все ей дозволено, дурочка такая… да если бы не она и не этот долговязый Женька – вообще непонятно что могло бы произойти! Дура! Она же так перепугалась, думала, что драться сейчас с этими парнями придется, а они уже взрослые, птушники, наверное, вон какие рожи страшные… как с ними драться? И еще такая «не подруга ты мне больше», ну и пусть вон идет со своими новыми друзьями милуется…

– Так и будешь молчать? – спросила Лиза, но Инна не ответила, погрузившись в статью о пользе кашпо для создания уюта в доме. Статья была очень скучная и перемежалась схемами и советами как именно вязать, какие крючки использовать и в какой последовательности. Инна вздохнула и перевернула страницу. Статья о кашпо продолжилась и на этой странице…

Краем глаза она увидела, что Лиза устроилась в кресле и открыла какой-то глянцевый журнал. На обложке была красивая девушка в купальнике и надписи на иностранном языке. Подумаешь.

Она перелистнула страницу. Тут был юмористический фельетон о том что в столовой у вокзала продавали каменные пирожки и что некоторые точки общепита в стране все еще не соответствовали высоким стандартам обслуживания советских граждан. Карикатура на Дядю Сэма, который своими грязными лапами, видимо вымоченными в крови мирных людей – повсюду ставил свои военные базы, несмотря на явный ужас жителей стран. Кончики пальцев у Дяди Сэма были нарисованы как ракеты с буквами «А» и «Н». Ладно «А», подумала она, это атомные бомбы, а «H» это что? Нейтронные? Или же водородные, термоядерные, где «Н» – это водород? Сколько всего люди придумали чтобы друг друга убивать, нет бы жить в мире и дружбе. Инна вздохнула еще раз.

– Ладно. – сказала она, закрывая декабрьский номер журнала «Работница». – Может я тебя и прощу…

– Прости-прости меня дурочку! – умоляюще сложила руки Лиза, отложив свой журнал в сторону: – Пожалуйста прости! А я тебе «Бурду Модерн» принесла! И «Плейбой»!

– Прости ее… – складывает руки на груди Инна. – Ты чего творила, Нарышкина? Совсем с кукушкой не дружишь? Нашла с кем связываться, с «негритянскими» птушниками! Они ж пьяные были совсем! И это Пашка Мельник был со своей компашкой!

– … извини! – сжалась Лиза. – Я не подумала!

– Не подумала она… из-за тебя теперь Женьке надо по «Негритянке» ходить и оглядываться… – уже беззлобно ворчит Инна. – Его-то точно запомнили… да и тебе там лучше не показываться пока.

– В жизни там больше не покажусь! – клянется Лиза. – Вот честное почти комсомольское!

– Вот-вот, а еще кандидатка на вступление в ряды ВЛКСМ! – кивает Инна. – ну что с тобой поделать, а?

– Понять и простить? – моргает Лиза. Инна фыркает и отбирает у нее журнал.

– Ладно. – говорит она великодушно. – Радуйся, что это ты меня обидела, а не Ксюху Терехову, та бы тебя потом поедом съела.

– А, по-моему, она бы даже не заметила. – осторожно сказала Лиза. – Ксюха, она же… мелочам жизни внимания не придает.

– Хочешь сказать – я из мухи слона делаю⁈

– Нет, нет, нет, ну что ты, Инн! – Лиза поспешно поднимает руки, сдаваясь. – Нет! Я виновата и буду заглаживать вину, хочешь дам списать контрольную?

– Я и сама могу написать. В общем ты это… – Инна толкнула подругу в плечо. – не унывай. Конечно, опозорилась ты знатно, теперь вся Негритянка будет считать, что Нарышкина – шалава.

– Ой, не говори! Как стыдно-то! – Лиза закрыла покрасневшее лицо ладонями. – Как стыдно! Как теперь по улице ходить⁈

– Но ты не бойся, никто тебя не тронет, так Попович сказал… – вздыхает Инна, сжалившись над подругой. – Все уже в норме, он разберется. Сама же знаешь, Попович слов на ветер не бросает… хоть и бабник.

– Чего⁈ Ты… ты все Виктору Борисовичу разболтала⁈ – вспыхивает Лиза и тут же накидывается на Инну. – Ты все Виктору Борисовичу рассказала⁈ Как ты могла⁈

– Эй! Ты чего дерешься, Нарышкина⁈ Дура что ли⁈

– Ты! Все рассказала Виктору Борисовичу!!

– Да я не специально! Лизка, отцепись!

– Я же теперь от стыда умру!! Инна!!

– … ты чего? Наршкина, да уймись ты уже! Да ничего такого он не подумает! Он сам сказал, что с Пашкой разберется, чтобы никто к тебе на районе не лез после этого… ты что, плачешь?

– Он теперь меня замуж не возьмет! Ааа!

– Ты же сама сказала, что теперь тебе все равно и ты про него забыла!

– Я враааалаааа! Аааа!!

– Девочки, оладушки будете? – в комнату заглянула мама, увидела, как плачущую Лизу утешает Инна, сделала круглые глаза и исчезла за дверью. На экране телевизора клоун Ириска наконец поняла, что буква «Ж» есть в слове «Жук» и «Дружба», за окном шел ноябрьский снег, с обложки глянцевого журнала смотрела Саманта Фокс, а в кресле плакала Лиза Нарышкина, прижимаясь к своей подруге.

Инна обняла ее, погладила по голове, посмотрела в окно на кружащиеся хлопья снега и вздохнула. Все-таки Попович – гад. И козел, пусть даже и пошел за Лизку разбираться, все равно гад. И когда же Лизка по нему сохнуть перестанет?

* * *

– И где тут? – спрашивает Виктор, оглядываясь во дворе обычной пятиэтажки «хрущевской» постройки. Двор был такой же, как тысячи других дворов по всей стране в этот год, – двор, сложившийся не по чьему-то замыслу, а сам собою, из того, что осталось между четырьмя поставленными покоем пятиэтажками, и оттого имевший вид не плана, а наслоения: посреди него, на пятачке утоптанной земли, уже схваченной первым морозцем и припорошенной снежком, стояла детская площадка – врытые в землю автомобильные покрышки, выкрашенные облезшей теперь голубой и красной краской и наполовину торчащие из грунта дугами, грибок с прохудившейся жестяной шляпой, под которым летом прятались в песочнице, а нынче не прятался никто, песочница же стояла полная не песка, а снега и окурков, да ещё качели – две доски на цепях, провисших так, что одна из них висела ниже другой, и третьего сиденья не было вовсе, только две цепи болтались сиротливо, и на ветру они издавали тот тонкий ржавый скрип, который во дворе слышат с детства и перестают замечать, как перестают замечать тиканье часов в комнате.

Чуть поодаль, у глухой торцовой стены, тянулись железные гаражи – «ракушки» и сваренные из листа кустарные коробки, поставленные кто как сумел, без всякой линии, выкрашенные суриком, зелёнкой, болотным и просто непонятно чем. Между гаражами и площадкой кто-то протянул бельевые верёвки, на которых, несмотря на ноябрь, висело замёрзшее колом, заскорузлое бельё, постукивавшее на ветру, как фанера; вдоль стены дома стояли лавочки, выкрашенные той же голубой краской, что и покрышки, пустые сейчас, потому что время старух прошло вместе с теплом, а время вечерней молодёжи ещё не настало. Обычный двор…

– Да вона там. – кивает сопровождающий его Митяй, указывая подбородком в направлении подъезда и ловко сплевывает на землю. – Там полуподвал и все время тусовка, музон играет, телки ходят, тыры-пыры. Это… тренер, может мы с Серегой с тобой пойдем, а? А то там малолетки борзые бывают, в момент отвертку в почку всадят.

– Сам схожу. – отвечает Виктор, повернувшись к Митяю. – Зубы как? Вставили уже?

– Как новенький! – хвастается тот, оттянув губу в сторону. – Вона! Золотой! На следующей неделе на второй коронку будут ставить… зря мы, конечно, к сеструхе со своими советами полезли, скажи, Серега?

– Ммм. – неопределенно мычит стоящий рядом Серега и поводит плечами.

– Как есть зря. – соглашается с ним Митяй. – Нам какое дело как она там снимается, в трусах или нет? Глядишь и замуж так выйдет… вот пусть мужа своего и колотит. У Сереги сотрясение оказалось, а ведь он боксом занимался… пытался поднырнуть под хук левой, но нарвался на апперкот правой, энергия движения сложилась, вот и… – он пожимает плечами. – Теперь к бабе Ксении ходит, она костоправка. У тебя ничего не болит, тренер? А то я тебе адресок подскажу…

– Да пока вроде ничего не болит. – Виктор наклоняет голову в одну сторону, потом в другую, разминая шею. – Все в норме. Ну ладно, бывайте… Вале привет.

– У вас завтра матч, мы с Серегой придем. – обещает Митяй. Они обмениваются рукопожатиями, и Виктор шагает в сторону приоткрытой двери у первого подъезда.

Дверь оказалась обита когда-то дерматином, теперь висевшим клочьями, из-под которых торчала грязная вата, и Виктор, потянув её на себя, впустил в полуподвал струю морозного ноябрьского воздуха – синие сумерки, что стояли над двором с четырёх часов, уже почти загустели в темноту, и пушистый снег, не лёгший ещё как следует, а лишь припорошивший асфальт и козырёк подъезда, – потянуло следом за ним вниз по ступеням. Внутри было тепло – той особой теплотой, что собирается там, где много дышат, курят и не открывают окон, потому что окон тут и нет, только узкие отверстия, забранные железными решётками и забитые стекловатой; пахло сыростью, бетоном, табаком, чем-то кислым и сладковатым.

Площадка внизу лестницы была едва освещена желтоватым светом единственной лампочки под потолком, откуда-то бил ровный бас, тудум-тудум-тудум.

На ступенях, ведущих ещё ниже, в самую утробу подвала, откуда и шёл бас, сидели трое – из тех ранних, что больше всего на свете боятся показать, что им страшно. Один, белобрысый, в отцовской, должно быть, телогрейке с подвёрнутыми рукавами, развалился на нижней ступени так, будто она была его законным троном; второй, помельче и поострее лицом, пристроился рядом и щёлкал складным ножом – открывал и закрывал, открывал и закрывал, не глядя, на публику; третий стоял чуть поодаль, привалившись плечом к стене, и сосал папиросу с тем независимым видом, какой бывает у того, кто в компании на подхвате и оттого старается выглядеть наглее всех.

Они оглядели спустившегося Виктора – снизу вверх, лениво, как оглядывают чужого, забредшего не на свою территорию, – и белобрысый, не вставая, сплюнул на ступень между своих кед.

– А ты случайно трассу не попутал, дядя? – сказал он, нарочито растягивая слова словно тягучую жвачку. – Тут у нас комсомольского актива нету.

– Это зависит. – сказал Виктор, останавливаясь и глядя на троицу. – Здравствуйте.

– Здоровее видали. – откликается белобрысый. – От чего зависит?

– Вы случайно не знаете Павла Мельникова? Или может быть – Мельника Паштета? – спрашивает Виктор и белобрысый усмехается. Встает, засовывая руки в карманы и презрительно цыкает в сторону, выдав стремительную струйку слюны на пол.

– Ты чего, мусор? – спрашивает он прямо. – Или дружинник? Никого я не знаю, канай отсюда.

– Ладно. – вздыхает Виктор. – Тогда сам найду. – и он делает шаг мимо стоящего белобрысого, но тот – хватает его за руку.

– Э, алё! Я не понял. Ты куда ломишься, дядя? Ты чего, фраер, самый борзый, а? – между пальцев у белобрысого мелькнул нож. – Ты чего… эй! – нож серебристой рыбкой улетел в стену и прежде, чем белобрысый успел повернуть голову назад – что-то вспыхнуло перед его глазами. Вспыхнуло и погасло…

– Так. – сказал Виктор, глядя на то, как безвольное тело белобрысого сползает по стене. – Нож – это серьезно, понятно вам? Если ты достал нож – бей. Просто так не доставай. Соответственно и наоборот – если кто-то из вас, сявок достал заточку – я предполагаю, что вы, утырки, пытаетесь меня убить. Ясно?

– Ты… ты чего творишь, фраер! – второй из троицы, тот, что со складничком – подскакивает в воздух. – Да я… ай! Ай! Дяденька, больно! Отпустите! Ай!

– Я же сказал, что нож – это серьезно. – Виктор одной рукой забрал складничок из ослабевших пальцев остроносого, повертел в пальцах: – Смотри-ка, штурманский. Отцовский?

– … брата старшего! Ай! Ты мне руку сломаешь! Больно!

– Если ты достаешь оружие в драке, то ты должен быть готов убить или умереть. Так что сломанная рука – это ерунда.

– Ай! Да чего вы ко мне пристали-то⁈ Пашка нужен? Так вон он там, весь вечер на танцполе к телкам клеится со своей ватагой! Ай!

– А ты? – Виктор поворачивается к последнему из троицы. – Не хочешь судьбы попытать с ножиком? Тебе ножик дать?

– Н-не, спасибо. – последней попятился к стенке. – Вы же Тренер, вас все знают на Комбинате, а Дюша и Санчо вас в лицо не знают… спортом не интересуются.

– Это плохо. Спортом надо интересоваться.

– Так и я говорю. А ловко вы «Крылья Советов» сделали в тот раз, прямо на британский фраг их жопы разорвали…

– Дяденька! Ай! Руку! Руку отпустите!

– Тебя как звать-то? – Виктор отпускает руку востроносого и тот оседает, держась за плечо и шипя от боли.

– Меня? Батоном кличут, а так Борька я. – чешет в затылке третий. – С Дюшей все в порядке будет?

– А? Не переживай, максимум сотрясение. Наверное. Если что у меня адрес бабки-костоправки есть, она сотрясения в миг лечит. Скажи-ка мне, Борис, а ты можешь меня к Паштету проводить, у меня к нему разговор один есть…