Текст книги "Как пальцы в воде"

Автор книги: Виолетта Горлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Джоан все продумала и так же четко и аргументировано изложила свои выкладки Биггсу. В начале разговора молодой человек был возмущен и даже шокирован, но когда девушка пообещала ему, что никаких интимных притязаний с ее стороны не будет, Алан немного успокоился, тем не менее категорически отказавшись от столь лестного предложения. Конечно же, мисс Уилкокс не была удивлена отказом, собственно говоря, именно такой ответ она и ожидала, пребывая в уверенности, что вода камень точит. Постепенно, призвав на помощь все свои лучшие качества, Джоан сумела понравится Алану в качестве остроумного собеседника и хорошо эрудированного оппонента в их совместных научных дискуссиях. А что еще нужно умному мужчине, для которого секс не является целью в отношениях с женщиной? Внешне Джоан была еще более заурядна, чем ее избранник: кругленькая, хотя и миловидная. Но Алану было все равно: девушку он воспринимал только как коллегу. В конце концов состоявшийся брак стал более удобной формой для их совместной жизни. Поначалу все шло замечательно: Джоан очень старалась, управляла своим мужем аккуратно и совсем не заметно для него.

Тем временем их совместная научно-исследовательская работа стала давать ощутимые результаты. Вскоре Алан возглавил отделение стереотаксической радиохирургии, а миссис Биггс стала его ассистенткой. Но через какое-то время Джоан стала меняться, и, к сожалению, не в лучшую сторону. Ее хорошенькое, округлое личико обросло тяжелыми складками щек и подбородка, набрякшие веки сузили разрез небольших глаз, а полная, короткая шея стала напоминать кусок гофрированной трубы. Русый пушок над верхней губой превратился в темные жесткие усики, но увеличение тестостерона в организме женщине оказало влияние не только на ее внешность: характер дамы, никогда не «страдающей» деликатностью и доброжелательностью, приобрел оттенки грубости и вседозволенности. Откровенное хамство миссис Биггс все же пресекалось, в основном благодаря усилиям миссис Старлингтон, но с истечением времени «неформат» в отношении Джоан к своим коллегам и подчиненным стал непререкаемой нормой, что объяснялось этой дамой просто: талант имеет право на некоторые «недостатки». А для профессора Биггса настал своеобразный семейный террор: атмосфера тотального контроля и так называемой опеки Джоан затягивала профессора в удушающий узел ее вселенской любви (акула ведь тоже очень любит своих жертв). И эта любовь не давала Алану свободно дышать даже тогда, когда супруги не было с ним рядом и… сейчас, когда она уже наконец-то умерла.

…Окунувшись в воспоминания, Алан невольно отметил, что здесь, у алтаря, ему стало легче, несмотря на ужасные мысли, которые все чаще стали посещать его. Когда-то, очень давно, мужчина возомнил себя всемогущим только по той причине, что смог понять совсем ничтожную часть процессов, происходящих в человеческом мозге. И молодой человек безапелляционно уверовал в то, что со своим талантом сможет к концу жизни разгадать хотя бы часть тайн, скрытых в сложной и бесконечной паутине, сотканной из сонмища нейронов. Но по мере изучения феноменального органического устройства, мужчина стал понимать, что любая новая информация из этой области знаний преподносит еще большее количество загадок, и раскрыть их даже незначительную часть за всю свою жизнь ему, по всей видимости не удастся. А может, ему просто не позволят? Возможно, наше подсознание и является «подконтрольным механизмом» управления поведением человеческой особи? Ведь иногда человек, не задумываясь, совершает какое-либо действие, радикально меняющее его судьбу. Что, к примеру, тогда его заставило посмотреть вполне обычный фильм, после просмотра которого их с Джоан жизнь совершенно изменилась? Разве до той минуты он не видел подобных, вполне заурядных, детективов? А что заставляет людей опаздывать на самолет, который впоследствии терпит катастрофу? Ответ, казалось бы, прост: судьба. Но кто устраивает преграды на пути такого счастливчика (хотя, возможно, ему уготованы более страшные испытания)? Насколько абсурдна версия об управлении нами кем-то?… Но в таком случае можно оправдать любые человеческие преступления… Где ответ? Профессору вспомнилось высказывание Рене Декарта: «Для отыскания истины необходимо раз в жизни, насколько это возможно, поставить все под сомнение». Может, для него именно сейчас и наступил этот миг? Ведь, несмотря на все свои постулаты и атеизм, какой-то червячок сомнений у него все же оставался. И почему теперь настал день и час, когда ему стало невыносимо стыдно за некоторые свои поступки? А он никогда не страдал избытком совести. Наука и муки совести – понятия абсолютно несовместимые. Если бы этот морально-нравственный аспект трактовался иначе – человечество лишилось бы огромного количества открытий (ведь животные тоже испытывают страх и боль) и давно бы уже вымерло. «И что мне теперь делать с этими мучительными и пронзительными страданиями своей новой сущности, которой раньше не было, а может, она спала вкупе с моей совестью? Кто их разбудил и зачем? И что хочет от меня эта, внезапно появившаяся, часть моей личности? Что я должен сделать, чтобы она перестала кромсать на части мое сознание?.. И… может… душа все-таки существует? Будет ли хоть какая-нибудь, пусть ничтожная, подсказка?» Мужчина задумался… «А если это и есть подсказка: то, что я сейчас нахожусь в церкви просто так, без всякой на то очевидной необходимости. Вероятно ли, что это обстоятельство и есть необходимость, пусть и не очень явная?»

Охваченный давно забытым нервным возбуждением, профессор провел немало времени в раздумьях, с головой погрузившись в далекие воспоминания. Решив быть честным и беспристрастным, он стал методично, по кирпичику разрушать давно возведенную защитную крепость. Алан впервые позволил своему прошлому бурлящим потоком ворваться в его память, и эта лавина окончательно смыла все преграды на своем пути. Далеко не все эпизоды из той, казалось бы, уже забытой и сложной жизни принесли ему радость и приятные ощущения. Нервная, адреналиновая лихорадка придала его воспоминаниям яркость и остроту, явно преувеличенную, но мужчина, понимая это, оставался безжалостным и даже жестоким, не выискивая никаких оправданий для собственной реабилитации. Этот сеанс реминисценции принес Алану душевные страдания, которых он уже давно подсознательно жаждал, но не знал, что ему необходимо предпринять для подобного мазохистского обнажения души.

…Окунувшись в воспоминания и нелегкие размышления, мужчина невольно отметил, что сидя здесь, на скамейке у алтаря, он уже не испытывал сожаления, что еще жив, несмотря на те муки совести, которые ему пришлось испытать… Только что ему делать дальше?.. И вдруг нечаянно где-то на краю его сознания забрезжила какая-то точка, которая стала постепенно увеличиваться в своих размерах, приобретая некое подобие странной, но интригующей мысли. И Алан цепко ухватился за нее, будто боясь потерять, а в ней, как он понял, и заключается смысл его будущей, а может и прошлой жизни. Через какое-то время он счел свои размышления несостоятельными, если не сказать, бредовыми. Но затем мужчина решил, что если это и так – терять-то ему все равно нечего. А на какое-то время, во всяком случае до своего последнего вздоха, ему будет чем занять свои мозги. И самое важное, такая работа придаст смысл его безрадостному существованию. Профессор как-то сразу приосанился, почувствовав жизнь во всем своем теле; ему казалось, что какой-то энергетический вихрь влил в его кровь фантастическую по своей мощи силу, способную предотвратить разрушение старческого ума и тела. Даже дряхлеющее сердце Алана забилось быстрее, но не от страха и не в ожидании инфаркта, а так, как, например в предвкушении приятной встречи… как бывает у влюбленных… Мысль о женщине вызвала у профессора новый всплеск воспоминаний, но сейчас он мог думать о своей прошлой жизни с новыми ощущениями по отношению ко всему тому, что в ней происходило. Жалел ли он о том, что было так, как было, а не так, как могло было бы быть? И на этот вопрос Алан ответил себе, что не жалеет, мгновенно устыдившись своему лживому ответу… Очень сожалеет… испытывает чудовищный стыд за многие ошибки, которые он допустил сознательно, хорошо представляя себе последствия своих поступков. Почему он проявил тогда такое малодушие? Ведь он понимал сущность многих процессов, происходящих в человеческом мозге и теле… Врач, исцели себя сам. Почему он себя не исцелил? Хотя ответ очевиден… Зачем тратить энергию на то, что не представляет интереса? Тогда не представляло… А сейчас? Пришло время задуматься? Или расплатиться? Что ж, пожалуй, он готов. Пожалуй? Пока – да, но есть еще время, чтобы «вырезать» из своего ответа это «пожалуй», да и из своего сознания – тоже. Алан мог теперь четко определить план своих дальнейших действий, как когда-то давно. Сегодняшний вечер он посвятит воспоминаниям, любым, которые только придут ему в голову, нырнет в свое прошлое бесстрашно и свободно, не оправдывая ни себя, ни других, бесстрастно препарируя события и участвующих в них людей.И дальше мысль профессора заработала четко и вполне логично: он изложит самые важные части своей научной деятельности в дневнике или мемуарах, наплевать, как это называется. Главное – успеть и сохранить все в тайне до поры до времени. Приняв такое решение, мужчина вдруг почувствовал легкость и эйфорию: он смог найти смысл своей оставшейся жизни! Удивительно, но и внутренняя «данность» перестала мучить профессора, умиротворенно затихнув где-то в таинственной глубине его личности. Ему стало спокойно и уютно. Давно он не испытывал такого, общего, комфорта: и нравственного, и телесного… и душевного.

Профессор еще долго сидел в той церкви… Он не молился, потому что не умел. Алан разрабатывал тактику своих дальнейших действий, вновь почувствовав такую мощную энергетическую волну, что ему захотелось приступить к выполнению своих решений незамедлительно, хотя уже был поздний вечер. И это был единственный фактор, который несколько унял его пыл и возбуждение.

По дороге домой он шел подпрыгивая, как когда-то в далекой молодости, радостный и полный надежд на приятное будущее в свои шестьдесят семь! Живой взгляд мужчины был устремлен в вечернее небо, он расправил сгорбленную спину, а его счастливые глаза и улыбка разгладили скорбные морщины… Его душа пела…

Возвратившись домой, Алан разогрел ужин, приготовленный домработницей Полин, и съел его с огромным аппетитом, который давно у себя не наблюдал. Однако на этом помолодевший разом мужчина не стал останавливаться. Он поднялся на второй этаж и через тускло освещенный холл прошел в свой кабинет, совмещенный с библиотекой; ему вдруг не понравился холодная и мрачная атмосфера, царившая в помещении, но это было вполне исправимо. Биггс включил свет, и большая хрустальная люстра засверкала веером золотистых капель. Затем он растопил камин и с некоторым трудом отомкнул дверцу старинного резного бюро, стоящего по другую сторону от камина. Тщательно осмотрев его содержимое и немного поразмыслив, мужчина извлек оттуда приземистую бутылку и бокал – необходимые атрибуты праздника, слегка припавшие пылью. Спускаясь на кухню по деревянной лестнице, мужчина поймал себя на мысли, что его уже не раздражает необходимость дополнительных физических усилий, а, наоборот – радует.

Кухня и столовая дома занимали почти весь первый этаж. Это просторное помещение служило не только для приготовления еды, но и для ее приема; здесь вольготно могли расположиться человек десять гостей, если бы кто-нибудь их удосужился пригласить. С той поры, как с его женой случился инсульт, он проводил здесь большую часть суток, сменив свой темный кабинет на светлую гостиную.

Левая часть большой комнаты была отведена под прекрасно оборудованную кухню (Джоан обожала комфорт и все технические новинки). Но надо отдать ей должное, понимая, что не обладает художественным вкусом, миссис Биггс для оформления дома пригласила декораторов. Просмотрев дюжину проспектов, женщина остановилась на скандинавском стиле, который отличался простотой и даже изысканностью. Светло-бежевый, кремовые тона и минимум элементов декора. Для создания контраста – ваза цвета зрелой вишни и такого же оттенка посуда.

Смыв пыль и поставив принесенный «инструментарий» на стол, Алан открыл холодильник и увидел там бутылку содовой. «Очень кстати, – подумал он, – молодец Полин». Водрузив все необходимое на поднос, профессор осторожно поднялся в свой кабинет. Правда, на половине своего подъема, он чуть было не помыл золотистым и отнюдь не дешевым напитком ступеньки, но, по-видимому, кто-то там, на верху, разрешил ему устроить праздник.

Открыв скотч, профессор плеснул его в бокал на два пальца и долил доверху содовой. Сделав затяжной глоток, мужчина слегка оторопел от вполне ожидаемой алкогольной составляющей напитка, впрочем, ее практический эффект оказался сильнее теоретически предполагаемого.

Вскоре Алан, расслабившись и согревшись, радостно улыбался, покачивая старой, протертой тапкой, которая хоть и не украшала его ногу, но почему-то беспричинно смешила профессора. Обычно бледное лицо мужчины слегка окрасилось румянцем, и не только отблески пламени были тому причиной. Лиловатые сухие губы профессора порозовели и увлажнились. О чем еще может мечтать стареющий человек, жизнь которого подходит к своему логическому финалу?

…Ранние солнечный лучи восходящего солнца, с трудом продираясь сквозь тяжелые темно-оливковые портьеры, полностью закрывавшие окно, все же смогли разбудить Алана, но не своим светом (уставшей от работы люстре это не удалось; огню, тлеющему в камине, в этом отношении было проще – он давно угас), а слабым осенним теплом.

Несмотря на достаточное количество алкоголя для не имеющего опыта обильных возлияний профессора и с учетом его субтильности, он, проснувшись, чувствовал себя превосходно. Мысленно поздравив себя с этим фактом, радостный Алан занялся утренним туалетом. Принимая контрастный душ и мурлыкая под нос арию из «Травиаты, мужчина обдумывал начало своих мемуаров.

Переодевшись в теплый махровый халат и домашние брюки, он подошел к зеркалу и внимательно рассмотрел свое отражение: неухоженная борода закрывала нижнюю часть лица, темные, с незначительной сединой волосы отросли, закрыв уши и шею. «Еще немного, – усмехнулся мужчина, – и я буду похож на старого рокера. Останется только вдеть в ухо серьгу и еще во что-нибудь. Как, кстати, это называется? Рислинг, пилинг, прислинг? – не вспомнив нужное слово, профессор немного расстроился. – Если не вспомню – посмотрю в Интернете», – решил он. Затем, взяв бритвенный станок, Алан начал сбривать всю растительность на своем лице, отнюдь его не украшавшую. «А чуть позже пойду в парикмахерскую и позвоню Марку. Ему я могу доверять».

На кухне он приготовил себе легкий завтрак: овсяную кашу с молоком, тосты и мармелад; на несколько минут застыл в раздумьях о выборе напитка, остановившись на самом простом. Насыпав в чашку растворимый кофе и сахар, мужчина залил его кипятком, сверху соорудив сливочную пенку.

Чуть позже, сидя в гостиной перед включенным телевизором и поглощая завтрак, Алан неожиданно вспомнил слово, упорно не приходившее ему на ум совсем недавно. «Пирсинг!» – громко крикнул он, подумав, что для него, пожалуй, это воспоминание по своей значимости такое же открытие, как «эврика» для Архимеда, тем более что этого «пирсинга» никогда не было в его лексиконе.

После завтрака профессор разыскал в письменном столе новую тетрадь. Печатать свои воспоминания на компьютере профессор не захотел, подумав, что все великие деятели науки и литературы писали от руки. Пока стояла теплая погода, предпочтительнее было бы излагать свои мысли на свежем воздухе и в «нужной» обстановке. При Полин он тоже будет «шифроваться», хотя ей доверяет, но некоторые знания могут быть опасными для их обладателя. Безусловно, Алан понимал, что небольшой риск во всем его предприятии все же существует, но логика рассуждений Биггса подсказывала: опасность совсем незначительная, и ею можно пренебречь и не волноваться без серьезных на то оснований.

…На следующий вечер Алан Биггс вновь сидел на скамейке церковного двора. В голове профессора еще продолжало звучать эхо колоколов, и он с трудом пытался собрать свои размытые, как в акварельной лессировке, мысли. Немолодой мужчина сидел в тени живой изгороди и все никак не мог решиться открыть свой потертый, когда-то шоколадного цвета, кожаный кейс. А когда он мог похвалиться своей решительностью в той небольшой части своей жизни, не касавшейся науки? Любые обычные проблемы, возникающие даже на бытовом уровне, вызывали у него состояние предэпилептического припадка.

«В конце концов, – думал Алан, – никто за мной не следил и не следит. Для кого я сейчас представляю интерес? Столько лет удавалось симулировать заболевание, почему же теперь мои руки и тело сковывает страх разоблачения? Что может быть страшнее смерти в данном случае, даже если она уже кем-то для меня приготовлена? Видимо, только ее ожидание, вернее, скорое приближение ангела смерти. In extremis… Хотя, в моем случае, это стало бы избавлением от всего: физической немощи и окончательного угасания работы мозга, ставшего, наверно, похожим на сыр-альпидамер…»

Но спустя минут десять он все же праздновал победу над своей трусостью:перед ним, на деревянной столешнице, лежала синяя толстая тетрадь, справочник по органической химии и перьевая ручка «паркер» с золотым пером, подаренная его женой на тридцатилетний юбилей их брака. Рядом со скудным канцелярским набором находился не менее скудный ассортимент еды: термос с кофейным напитком (назвать содержимое термоса кофе было бы кощунством) и два сэндвича с ветчиной и сыром – Алан никогда не относил себя к гурманам.

Мужчина уже полчаса сидел в бесплодных попытках хоть что-нибудь написать в новой тетради, которая в будущем должна будет стать его дневником. Вести записи личного характера он собирался в чрезвычайной секретности, поэтому здесь и лежал раскрытый справочник, обеспечивающий конспирацию, так, во всяком случае ему казалось. Профессор придумал новую легенду, что для приостановления прогрессирующего склероза он пытается тренировать свою память и моторику, выписывая из книги забытые им формулы, законы и прочую научную информацию. Конечно же, это решение стало продолжением той мистификации окружающих, которую он затеял много лет назад. Обладая с детства отличной памятью, Алан не наблюдал ее ослабления даже в таком почтенном возрасте, впрочем, интеллектуальный багаж профессора тоже был почти не затронут возрастными изменениями, хотя остальные органы и системы тщедушного тела мужчины находились в худшем состоянии.

«Странная все же эта вселенная – наше подсознание», – думал профессор, вспоминая, как началась его «болезнь», прервавшая работу, которой он посвятил всю свою жизнь. Один момент в их с Джоан совместной жизни совершенно изменил дальнейший ход ее течения…

Более восьми лет назад они с женой смотрели телевизионный фильм: не то детектив, не то триллер. Для супругов Биггс просмотр любых телевизионных передач был признаком начинающегося психического расстройства. И сейчас он даже не мог вспомнить, каким образом они стали смотреть фильм, повергший их сознание в состояние дискомфорта и тревоги.

В боевике обыгрывался банальный финал: соучастников преступления, хорошо информированных обо всех «подвигах» своего босса, изощренно убивают, и автор фильма дает понять, что теперь все следы злодеяний тоже похоронены вместе со свидетелями и соучастниками преступлений – конец фильма, но не для супругов Биггс. Некая конфиденциальная информация, известная профессорской чете, вдруг предстала перед ними в каком-то, страшном, свете, а финал просмотренного боевика мог повториться для них в реальности, став очевидным эпилогом их жизни. Супругов обуял панический страх за собственную безопасность. Но просто так бояться и не предпринять никаких мер для своего спасения Алан не мог. Удивительно, но Джоан, казавшаяся здоровее и крепче своего супруга, морально оказался намного слабее. Вскоре у женщины случился инсульт и, пролечившись в больнице, миссис Биггс ушла на заслуженный отдых. Залечь на дно профессору помогли его знания, хотя ему было необходимо действовать хитрее, чтобы сохранить жизнь им обоим. Кто, как ни он, знал все симптомы рассеянного склероза? К его счастью, ни у кого из сотрудников научно-исследовательского центра не возникло ни малейших подозрений в таком обмане: ведь профессор очень любил свою работу. Зачем бы ему понадобилось по своей воле ее лишаться, да еще и слышать в свой адрес насмешки, вроде: «какая жалость» и «какая ирония судьбы»? Несомненно, Алан смог вооружился и документальными подтверждениями, раздобыть которые ему было несложно, а затем подсунуть их кому надо… своему заместителю, чему тот был искренне рад. Страх за свою жизнь и даже за безопасность своей нелюбимой жены помог «мнимому больному» виртуозно играть свою роль достаточно долгое время. Никто особенно не настаивал на проведение консилиума: преклонный возраст Алана и его непререкаемый авторитет в области нейрофизиологии – избавили профессора от каких-либо дополнительных вопросов; а его нежелание выступать в роли исследуемого объекта были вполне понятны и объяснимы. Удалившись на покой со всевозможными почестями, профессор продолжил свои актерские «этюды» – на всякий случай – предположив, что за ним какое-то время будет вестись скрытое наблюдение.

В начале своего отдыха супруги некоторое время чувствовали себя как-то не очень радостно, но постепенно, адаптировавшись, стали находить даже некоторое удовольствие от такого времяпрепровождения. Книги, шахматы и даже телевизор оказались вполне ими востребованными. Профессорская чета всегда вела закрытый образ жизни, а затем супруги и вовсе стали затворниками. Они были вполне удовлетворены новым поворотом в их судьбе, а может, просто пытались себя в этом убедить. Да, их научная деятельность и любимая работа остались в прошлом, но ведь все когда-нибудь заканчивается…

Очнулся Алан от своих воспоминаний из-за прохлады, постепенно проникшей в его давно остывшую кровь. Взглянув на часы, он с удивлением отметил, что сидел, погрузившись в прошлое, почти два часа, не написав при этом ни строчки. Но ничего, он еще успеет, теперь просто обязан успеть!

По дороге домой Биггс вновь ощущал себя энергичным и бодрым, потому что обрел смысл жизни, даже если ее осталось совсем мало, пусть – час, день, год…

Воспоминания и размышления еще долго не давали ему уснуть, но Алан был благодарен бессоннице, впервые почувствовав исцеление, даже несмотря на тот факт, что оно может внезапно прерваться… Разве плохо уйти в вечность, будучи безмятежным и умиротворенным?

И только под утро, окончательно выработав для себя алгоритм своих последующих шагов, мужчина крепко, будто канув в омут бесчувствия, уснул. Но, проспав всего несколько часов, он проснулся вполне бодрым и отдохнувшим; у него даже появилось ощущение, что к нему возвратилась его прежняя, завидная, работоспособность.

Приняв прохладный душ, он почистил зубы и тщательно побрился. Придирчиво рассматривая себя в зеркале, профессор с удовлетворением отметил, что стал выглядеть лет на десять моложе. Стоя в одних трусах, он впервые иронично и безбоязненно осматривал свою худую и сутулую фигуру; она-то и в молодые годы не отличалась атлетизмом, но сейчас впалый живот и отсутствие малейшего намека на жировые отложения могли сослужить ему неплохую службу, если, конечно, облачить эти жалкие мощи в более-менее достойную одежду.

Из платяного шкафа своей спальни профессор вынул новый домашний костюм, хорошо сдобренный горьковатым ароматом лаванды. Алан мысленно поблагодарил Полин… если бы не она – все бы его жилище пропахло затхлостью и пылью. Надев шерстяные брюки, трикотажную рубашку и вязаный кардиган, мужчина, насмешливо улыбнувшись, вновь взглянул на себя в зеркало. Теплый бежево-оливковый цвет порадовал его, во всяком случае, сейчас, в свои шестьдесят семь, он нравился себе больше, чем в то время, когда ему было двадцать, тридцать, сорок… Точнее, теперь мужчина был действительно похож на шестидесятисемилетнего профессора, а не на восьмидесятилетнего старика. Для усиления омолаживающего эффекта оставалось только постричься. Удивительно, но седина почти не тронула его густых темных волос и широких, чуть нависающих на веки бровей. Да и небольшие, близко посаженные карие глаза мужчины стали в тот день как-то по-особенному поблескивать, будто он принял на грудь немного алкоголя… Или после… После чего еще могут удовлетворенно сиять глаза, Алан домысливать не стал: все равно испытать подобное состояние ему было не дано.

Довольно улыбнувшись таким метаморфозам, Биггс чуть ли не вприпрыжку спустился на кухню. Сварив себе кофе, он налил его в вежвудскую фарфоровую чашку с белым выпуклым рельефом в виде камеи и поставил ее на блюдце, чуть подумав, добавил в густой ароматный напиток молоко и сахар и направился с ним в гостиную. Удобно разместившись в мягком кресле, мужчина поставил кофейную пару на столешницу кофейного столика, выполненного из розоватого австралийского лайсвуда. Он не спешил с началом своего обычного завтрака: наступившее утро было для него очень значимым, и Алан хотел прожить его с новым наполнением и смыслом. Не стал включать он и огромный экран плазменного телевизора, как делал это ежедневно и совсем не для того, чтобы развлечься: причина такого фонового сопровождения заключалась в страхе остаться в тишине… наедине с собой. Но когда он смог побороть эту фобию, ему до исступления захотелось ее послушать. Сделав небольшой глоточек кофе, профессор задумался над этой мыслью, внезапно осознав, что не помнит, было ли такое время, когда он, находясь здесь, пребывал в относительном безмолвии. Пока была жива Джоан, ее высокий тембр голоса, зачастую переходящий в повизгивание безнадежно расстроенной скрипки, заглушал любое звучание мироздания. Казалось, что ее полное, круглое тело вбирает в себя, подобно черной дыре, все звуковые волны. Поэтому первый счастливый случай произошел с Аланом в тот день, когда с Джоан произошла трагедия (иногда горе ближнего, оказывается, радует!). Чудом пережив первый инсульт, она на некоторое время замолчала. И тогда профессор понял, что невозможность для его жены раскрывать свой рот, чтобы исторгать оттуда чудовищные звуки, – самое страшное, судя по всему, для нее наказание. Но женщина оказалась сильнее болезни, хоть и ненадолго.

Наслаждаясь тишиной и покоем, Алан наконец-то, обрел свободу! Как долго он к этому шел! Как тяжело и мерзко…

Допив кофе, профессор прошел на кухню и сделал себе незамысловатый завтрак: подсушил в тостере пару кусочков хлеба, вынул из холодильника сливочное масло, ветчину и джем. Затем мужчина сварил еще одну чашку кофе, аромат которого как-то по-новому его взбудоражил. Водрузив все на поднос, Алан через гостиную отправился с ним на террасу. Совсем недавно здесь проводила все свое свободное время Джоан. Последствия первого инсульта оказались не столь серьезные, как могли бы быть. Когда женщине стало плохо, рядом находилась их помощница Полин, которая сразу вызвала «скорую помощь», поэтому миссис Биггс удалось избежать паралича и других серьезных последствий.

Алан поставил поднос на деревянную столешницу и уселся в плетеное кресло. Отсюда открывался живописный вид на озеро и сосновую аллею. Сегодня все было по-другому: пронзительная красота пейзажа околдовала профессора. Он долго размышлял о мистической власти мироздания над человеческим сознанием, хотя и сам человек является непостижимой его тайной. Завороженный совершенной гармонией природы, Биггс совершенно забыл о голоде: эмоции, переполнявшие его, захватили все мысли мужчины.

Было раннее утро, и в восходящих лучах солнца легкая дымка тумана казалась светящимся нимбом, сквозь которую угадывалась амальгама озера, таинственно мерцающая серебром, сверкающая позолотой и россыпью ярких бликов. Никогда еще ранее он не испытывал такого острого желания просто жить и наслаждаться каждым мигом земного бытия. Он не наблюдал за временем, хотя теперь у него появилась необходимость спешить, чтобы многое успеть… Жизнь действительно прекрасна! Только почему это знание пришло к нему так поздно?