Текст книги "Кельтская волчица"

Автор книги: Виктория Дьякова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

– Жаль, что Ваше поведение, – парировал он сходу, – вовсе не соответствует Вашей ангельской внешности, Софья Ивановна.

Она восприняла его слова, как намек на свой малый рост – после четырнадцати лет Софья ни на йоту не выросла – а потому она испытала новый приступ ярости. Разразившись целой обвинительной тирадой, она употребляла слова, которые слышала при ругани дворовых на поварне, и очень надеялась смутить тем Василия, но он выслушал ее терпеливо, задрав подбородок, потом же, когда Софья умолкла, ответил:

– Я знаю много ругательств, в том числе английских. Но они недостаточно вульгарны, и не могут сравниться с русскими. Французские и вовсе слишком изящны, так что и не поймешь, ругаются они или поют дифирамбы. А вот испанские выражения Вам

бы точно подошли, Софья Ивановна. Если понравятся, готов преподать курс.

И он начал произносить весьма приятно звучащие фразы, которые, конечно же в иных обстоятельствах, привели бы Софью в восторг. Но слушая его, она невольно вновь стала выискивать в нем сходство со своим врагом, с Евдокией, и всякий восторг и даже робко народившееся расположение ее к Василию сразу исчезли. Он показался ей бахвалом и несомненно, большим щеголем, которому не интересно ничье мнение, кроме его собственного.

– Согласитесь, Софья Ивановна, – сказал Василий, внезапно перестав ругаться, – что я Вас сразил. – Обезоруживающе открытая, белозубая улыбка князя оказалась столь необходимым дополнением, что Софья против воли ощутила, как весь гнев ее тает. – Пойдемте же, посмотрим на флотилию, – пригласил он. – Корабль, стоящий на якоре – это красиво. Верно?

Они поднялись на крепостную стену и стали любоваться оттуда озером. Было безветренно, безоблачно, взошла луна.

Неподвижные силуэты кораблей выделялись в ее бледном свете. Слышалась матросская песня – голоса, певшие ее, проносясь над водой, достигали их слуха, четко выделяясь среди грубоватых криков веселящейся на улицах толпы.

– На войне страшно? – спросила у него Софья, – Вы потеряли много солдат в сражениях?

– Не больше, чем их теряется обычно при более или менее удачном походе, – ответил он, пожимая плечами, – всегда гораздо сильнее жалеешь раненных. Они на всю жизнь остаются калеками, и вынуждены влачить безрадостное существование в нищете. В морских баталиях, я считаю, было бы вообще гуманнее выбрасывать раненых за борт, – Софья с сомнением взглянула на него. Его своеобразный юмор не всегда был легко понятен ей.

– Вы говорили об этом с Вашими командирами? – спросила она, – они согласны?

– Если командирами вы называете тех, кто превосходит меня знанием военного дела, – ответил Василий, – то таковых вообще не существует за исключением самого государя императора. Что же касается моих непосредственных начальников по званию, то я давно уже высказал им все, что думаю. Вот почему хотя мне еще нет и двадцати семи лет, а я уже стал офицером, которого больше всего ненавидят все старше его по званию в русской армии, хотя солдаты и матросы вполне даже любят. Меня спасает только расположение Петра Алексеевича, который на раз отмечал меня лично и часто вспоминает. Вот если меня убрать, а вдруг он вспомнит? Только это и удерживает всех этих бездарных стариков Шереметевых, Голицыных и прочих, – его самонадеянность поразила Софью не меньше чем его недавняя грубость.

Он смотрел на нее улыбаясь, и она в очередной раз не нашлась, что сказать. Ей вспомнилось, как он наступил на свадьбе на подол платья ее матушки. Интересно, был ли хоть кто-нибудь на свете, кто любил его, кто мог бы его любить со всеми его странностями.

– А что же адмирал Белозерский? Как он Вас терпит? – спросила Софья с осторожностью о дяде.

– О, он мой родственник, – быстро ответил ей Василий, – и знает, что на меня вполне можно положиться. К тому же он всегда делает то, что я ему советую. Никаких хлопот. Ну, что ж, – продолжил он весело, – а теперь займемся реверансом. На крепость мы взобрались. Посмотрим, получится ли у Вас, Софья Ивановна, реверанс передо мной лучше, чем перед вашим дядей – адмиралом. Подберите юбку, – командовал он, смеясь, – вот так. Согните правое колено, так, молодцом! А теперь дайте Вашей крохотной попке опуститься на левую ногу. Вот так. Замечательно!

Трясясь от смеха, Софья подчинялась, ибо ей казалось очень забавным, что подполковник Преображенского полка обучает ее хорошим манерам на парапетной стене Белозерской крепости.

– Уверяю Вас, это вовсе не смешно, – говорил он с важностью, – неуклюжая женщина выглядит ужасно невоспитанной. А если Вас увидит государь император? Вдруг случиться так, что мне придется представить Вас ему в Петербурге. Он так и скажет мне: «Василий, браток, где ты нашел такую солоху. У себя на Белом озере? Какое красивое лицо, а кланяться не умеет. И сразу всыпет мне: почему не научили? Петр Алексеевич – то крут, он церемониться не станет. Превосходно! – он прищелкнул языком. – Еще раз. Отлично, Софья Ивановна. Вы все можете, когда захотите. Оказывается, Вы просто ленивая, деревенская девчонка, которую никогда не бил палкой ее добрый батюшка.

Он с неслыханной дерзостью поправил Софье платье, подравнял кружева на декольте и плечах.

– Ненавижу ужинать с неопрятными женщинами, – проговорил он шепотом.

– А я вовсе не собираюсь с Вами ужинать, Василий Романович, – тотчас парировала Софья.

– Могу поручиться, что никто другой Вас не пригласит, – ответил он. – Пойдемте, Софья Ивановна. Возьмите меня под руку. Не знаю, как Вы, но я очень голоден.

Князь Ухтомский отвел Софью назад в дом, где к своему удивлению она обнаружила, что гости уже расселись за длинными столами в банкетном зале, и прислуга разносит блюда.

По счастью появление запоздавшей пары осталось незамеченным никем, кроме князя Ивана Степановича, который вертелся на стуле рядом с адмиралом, высматривая дочь. Он только удивленно приподнял брови, увидев, что она входит об руку с князем Василием. Однако из-за волнения и из-за того, что батюшка наверняка расскажет обо всем матери, а та конечно разболтает Евдокии, Софья опять начала терять самообладание.

– Пойдемте отсюда, князь, – просила она Василия и тащила его за рукав: – Видите, для нас и места нет. Все стулья заняты.

– Уйти? – возмутился он, – Ни за что. Я должен поужинать. Я столько маневрировал, Софья Ивановна, чтобы Вас порадовать утром, что теперь страшно голоден, – не слушая возражений Софьи, он стал прокладывать себе путь, расталкивая слуг и силой увлекая княжну за собой. Она видела, как многие лица с возмущением оборачивались к их сторону, слышала нестройный шум голосов. Она не могла остановиться, путалась в парадном платье. Но увлекаемая неумолимой рукой Василия к столу для почетных гостей в конце зала, оказалась как раз напротив своего обомлевшего батюшки, сама того не ожидая.

– Зачем вы привели меня к столу для почетных гостей?! – запротестовала Софья и изо всех сил дернула Василия за руку.

– Что ж такого? – он удивленно оглядел ее, все также сверху вниз: – неужто Вы думаете, я буду ужинать где-то еще? Место князю Василию Ухтомскому!

Услышав его голос, слуги прижались к стене, все головы повернулись, а адмирал Белозерский прервал разговор со своей супругой. Сразу выдвинули стулья, гости потеснились, и Софья села нос к носу с князем Иваном Степановичем и адмиралом. А рядом с ней как ни в чем не бывало, разместился Василий. Княгиня Белозерская, недолюбливавшая всю женскую половину Андожского семейства, бросала на Софью ледяные взгляды. Но Василий, наклонившись к ней, сказал с улыбкой: – Надеюсь, Вам, любезная тетушка Наталья Николаевна, не нужно представлять нашу общую родственницу. Сегодня у нее день рождения. Ей исполнилось шестнадцать, – и тут же шепнул Софье: – улыбайтесь, недотрога. Ради Бога, не смотрите таким стеклянным взглядом. При дворе самое главное – улыбаться.

Софья готова была провалиться сквозь землю от смущения и стыда. В отчаянии она принялась за жаркое из лебедя, которое лежало на ее тарелке. Адмирал Белозерский повернулся к ней, держа в руке бокал с вином.

– Поздравляю Вас с днем рождения, Софья, – проговорил он. Молодая княжна пробормотала слова благодарности и встряхнула локонами, чтобы скрыть пылающие щеки.

Василий же напротив, никакого смущения не чувствовал. Он ел с явным удовольствием и после каждого проглоченного куска пересказывал язвительно, даже зло про своих соседей за столом все сплетни, которые были ему известны. Он даже не заботился о том, чтобы понизить голос – так и говорил, во всеуслышанье.

Так и не совладав с робостью, Софья ела и пила безо всякого аппетита и чувствовала себя на нескончаемом пиршестве, как шехонская белая рыба, которую только что вытащили из воды. Наконец, ужин подошел к завершению, пытка кончилась, и Василий поднял ее со стула. От вина, впервые в жизни выпитого столь обильно, голова девушки кружилась, ноги сделались ватными – она вынуждена была опираться на своего кавалера.

После зазвучала музыка. Итальянские танцоры, украшенные лентами, исполняли тарантеллу. Софья С трудом следила за их танцем – последние их головокружительные пируэты оказались для нее роковыми. Вырвав свою руку из руки Василия, она зажимая рот, побежала по коридору дома и оказавшись на обширной веранде, упала на колени – ужин вышел из нее, да и не только ужин. Все, что съела за последние сутки оказалось на гладком мраморном полу.

Открыв глаза, Софья обнаружила, что лежит на широкой кровати. Князь Василий Ухтомский, наклонившись, держит ее за руку и вытирает ей лоб носовым платком.

– Вам надо еще поучиться пить вино, – строго заметил он, увидев, что Софья пришла в себя: – чтобы не пьянеть.

В этот момент Софья почувствовала, что ей так плохо и стыдно – слезы навернулись на ее глаза.

– О, нет, нет, Софья Ивановна, – Василий заметил, что она готова расплакаться, и его голос до того резкий, прозвучал вдруг до странности нежно. – Не нужно плакать. Только не в день своего рождения. Он продолжал прикладывать ко лбу Софьи платок.

– Я…я., ни-никогда раньше не ела жа-жаркое из лебедя, – произнесла княжна, заикаясь и зажмуриваясь при одном только воспоминании о еде.

– Это не столько от жаркого, сколько из-за бургундского вина, – проговорил он, – полежите, скоро Вам станет лучше.

Во все это время, как она начала осознавать, что произошло с ней, Софье хотелось провалиться на месте от отчаяния. Но у нее по-прежнему сильно кружилась голова, и она не могла не испытывать к Василию признательности.

Ей почему-то не казалось странным, что она лежит в темной, незнакомой комнате, а князь Василий Ухтомский ухаживает за ней, вполне удачно справляясь с обязанностями сиделки.

– Сначала я возненавидела Вас, – призналась она. – Теперь Вы мне начинаете нравиться.

– Печально, сударыня, что я снискал Вашу милость только после того, как Вас стошнило, – ответил он. Софья рассмеялась, но тут же снова застонала – начинался новый приступ дурноты.

– Вставайте и обопритесь на мое плечо, – предложил он. – Бедняжка, какое неудачное окончания дня рождения!

При всей жалости к своему положению, Софья чувствовала, как он трясется от бесшумного смеха, хотя голос его и руки по прежнему оставались нежными и заботливыми – ей на удивление было с ним хорошо.

– Вы не похожи на Вашу сестру, – проговорила она, повернув голову.

– Не похож, – легко подтвердил он, – и на отца не похож тоже. Я всегда был паршивой овцой в нашем благородном, старинном семействе.

– Как же Вы уживались с Евдокией?

– Никак. В детстве мы ссорились до драки. А потом… Каждый пошел своим путем. Моя сестрица ни с чем не считается, кроме собственных интересов. Вам следовало понять это, как только она вышла замуж за Вашего брата.

– Я ненавидела ее всем сердцем с самого первого дня, – призналась ему Софья.

– Уверен, что вряд ли в том есть Ваша вина, – спокойно согласился он, – Евдокия жадна до богатства и до обожания мужчин. Она ни одного не пропускает, не добившись от него внимания.

– Даже тех, кто значительно младше ее по возрасту, – добавила Софья, вспомнив об Артеме

– У вас не по возрасту длинные уши, – и иронией заметил ей Василий, – и сообразительная голова.

Присев на диван, Софья поправляла смятую прическу, пока князь разглаживал ей оборки на платье.

– Вы были очень добры со мной, – произнесла она, напуская на себя важность, чтобы скрыть растерянность за произошедшее с ней. – Я не забуду этого вечера, Василий Романович.

– Я тоже, – едва заметно усмехнулся он. – Все вышло забавно.

– Может быть, будет лучше, если Вы отведете меня к моему отцу, – попросила она, – он наверняка, сбился с ног от беспокойства.

– Если Вы желаете, Софья Ивановна…

Потупив взор, чтобы не встречаться с ним глазами, Софья неуверенно шагнула из темной комнаты в освещенный коридор.

– А где мы были все это время? – спросила она, взглянув на князя через плечо. Он засмеялся и покачал головой.

– Ума не приложу, честное слово. Возможно, это супружеская опочивальня четы Перепейновых, или одна из многочисленных комнат для гостей, – он взглянул на Софью с широкой улыбкой и прикоснулся рукой к ее длинным пепельным локонам. – Никогда мне еще не доводилось ухаживать за женщиной, которую рвет, – сказал насмешливо, но вовсе не обидно.

– Так же как и я никогда не позорилась так перед мужчиной, – достойно парировала Софья и покраснела от смущения.

Увидев ее румянец, он наклонился и приподнял на руках, словно ребенка. – А мне, – проговорил, понизив голос, – никогда не доводилось оставаться в темной комнате с такой красавицей как Вы, Софья Ивановна, и при том даже не прикоснуться с ней лаской, не говоря уже о том, чтобы заняться с ней любовным наслаждением. – Софья вспыхнула еще пуще и почти враждебно уперлась кулачками ему в грудь. Преодолев ее сопротивление, он прижал ее к груди, потом опустил на пол.

– А теперь, если позволите, – сказал он, – я отведу Вас к Вашему батюшке, как Вы просили.

Она кивнула. Так Софья в первый раз увиделась с братом Евдокии, князем Василием Ухтомским, о котором услышала от матери сразу после свадьбы ее старшего брата Антона.

По возвращении в Андожу молодой княжне пришлось выслушать много неприятного. Узнав обо всех ее приключениях в Белозерске, матушка непрестанно упрекала дочь в нескромном поведении, которое не подобает благородной барышне.

Из ее слов выходило, что сама того не подозревая, Софья нанесла ущерб буквально всем. Она осрамила своих воспитателей нелепым реверансом адмиралу Белозерскому, позже оскорбила его жену Наталью Николаевну, заняв почетное место рядом с ней, вовсе не предназначенное для юных незамужних девиц. Более того, она позволила себе дерзость без сопровождения папеньки прогуливаться по парапетной стене крепости в обществе ужасного дебошира князя Ухтомского, скандальная репутация которого не уступает его военной славе. И наконец, ее видели выходящей с ним из личных покоев хозяев дома в весьма помятом и растрепанном виде.

Подобное поведение, строго выговаривала Софье матушка, может окончательно скомпрометировать ее в глазах высшего света, и для того, чтобы впечатление забылось, стоило бы отправить молодую княжну в монастырь послушницей на исправление, годика на два на три. Но добросердечный батюшка решительно возражает против этого, а потому Софью все же решено перевоспитывать дома.

Так сразу после своего шестнадцатилетия Софья оказалась запертой в Андоже наедине со своим бесчестием. Несколько недель она пребывала в дурном настроении. И вот однажды, когда в самый разгар весны она сидела на старой яблоне, посаженной еще ее прадедом, – любимом укрытии ее детства, – она увидела вдалеке всадника, поднимающегося вверх по долине. Он на какое-то время скрылся за деревьями. Затем топот его лошади стал отчетливее, и Софья поняла, что направляется он в их усадьбу.

Решив, что это возвращается из Ухтомы Антон, княжна слезла с яблони и побежала на конюшню встречать брата. Но лакей вел незнакомую ей вороную лошадь в стойло, и она едва успела заметить фигуру высокого мужчины в офицерском мундире, входившего в дом.

По старой еще девчоночьей привычке, Софья решила спрятаться в засаде в гостиной, чтобы слышать все, о чем говорится. Но по лестнице спустилась матушка и как-то с особенным значением попросила ее: – Ступай к себе, Сонечка. И оставайся там, пока гость не уедет. Первым же побуждением княжны было спросить имя нежданного посетителя, но вспомнив все нотации о плохом воспитании, которые ей прочли накануне, она сдержалась и сгорая от любопытства, молча пошла наверх.

Но все же она не намеревалась сдаваться. Призвав служанку, свою ровесницу и подружку с детства, Софья попросила ее постоять в коридоре, пока гость будет разговаривать с родителями, а потом когда он выйдет, узнать его имя.

– Ой, барышня, не извольте волноваться, – резво и озорно согласилась та, – все сделаю, – и тут же понизив голос сообщила: – Высокий, красивый такой мужчина, я Вам доложу, Софья Ивановна. Просто дух захватывает, как красив.

– Наверное, это иеромонах из Прилуцкого монастыря, – Переполошилась вдруг Софья, вспомнив, что мать грозилась отправить ее туда.

– Да нет же, что Вы! – служанка всплеснула руками: – какой же это иеромонах, – хитро хихикнула она, – такому разве ж монахиню доверишь? Что от ее верности Господу Богу останется тогда? Весьма молодой господин в офицерском мундире, – напомнила госпоже, – в зеленом таком, с золотой оторочкой. И шарф через плечо, с кисточками…

В зеленом офицерском мундире. Шарф через плечо… Софья и сама уж начала догадываться.

– А волосы у него рыжие? – спросила она, слегка волнуясь.

– Такие, что и обжечься недолго, – подтвердила та. Всю скуку как рукой сняло. Отправив девицу вниз, Софья ходила взад и вперед по светелке, не находя себе места. Она сгорала от нетерпения.

Свидание оказалось недолгим. Вскоре послышалось, как отворилась дверь гостиной и раздался звонкий, отрывистый голос, прощавшийся с князем и княгиней. Звук шагов в сенях, а сразу после – и во дворе.

Окно комнаты, в которой находилась Софья, выходило в сад и потому она ничего не могла видеть. Оставалось только ждать возвращения служанки. Мгновения ожидания показались княжне вечностью. Наконец, девица появилась, глаза ее блестели. Она вытащила из-под фартука клочок скомканной бумаги и передала его Софье.

Воровато, как преступница, княжна развернула записку.

«Дорогая сестрица, – прочитала она, – поскольку Евдокия состоит в замужестве с Вашим братом, я пользуюсь правом называться Вашим родственником и потому желал бы видеться с Вами. Однако, Ваши родители, в особенности матушка, похоже, придерживаются иного мнения. Они заверили меня, что Вы нездоровы и попрощались со мной весьма холодно. Не в моих привычках скакать до два десятка верст галопом, а после не достигнув цели поворачивать назад. Прошу Вас, любезная Софья Ивановна, распорядиться прислуге, чтобы она отвела меня в укромный уголок Вашей усадьбе, где мы могли бы перемолвиться с Вами. Настаиваю на том, потому что уверен: Вы больны не больше, чем я сам.

Князь Василий Ухтомский».

Едва Софья прочла письмо, первой же мыслью ее было не отвечать: слишком уж уверенным показался ей князь в себе. Однако любопытство и бешено колотившееся сердце взяли верх над гордыней, и княжна приказала служанке показать гостю яблоневый сад, но только чтобы он шел туда не сразу, потому что его легко могут заметить из дома.

Когда девица ушла, Софья прислушалась к шагам матери – та уже поднялась по лестнице и подходила к ее опочивальне. Схватив молитвенник, княжна уселась перед иконами, открыв первую попавшуюся страницу.

– Я рада видеть тебя столь благочестивой, Сонечка, – сказала княгиня Мария Филипповна, входя в светелку к дочери. Софья не ответила. Он сидела, смиренно опустив глаза к молитвеннику и едва заметно шевелила губами.

– Князь Василий Романович Ухтомский, с которым ты неподобающим образом вела себя на прошлой неделе в Белозерске только что уехал, – проговорила Мария Филипповна, выдержав паузу. – Кажется, он получил у государя отпуск по ранению и собирается некоторое время пожить в Ухтоме. Довольно неожиданное решение… – Словно не слыша матери, Софья продолжала хранить молчание.

– Я никогда не знала о нем ничего хорошего, – не дождавшись ответа, немного рассержено произнесла княгиня, стиснув в руках шитый золотом пояс домашнего платья. – Сколько мне известно, он всегда доставлял неприятности своей семье и был тяжким испытанием для своего отца князя Романа Васильевича. Бретер, картежник, дамский волокита, он вечно в долгах. Вряд ли его соседство окажется для нас приятным.

– Зато он храбрый воин и его любит государь Петр Алексеевич, – выпалила вдруг Софья.

– Я ничего не слышала об этом, – со скрытым неудовольствием ответила ей мать, – но я хочу, чтобы ты знала. Мы с твоим отцом вовсе не желаем, чтобы он приезжал сюда и искал с тобой встреч. Подобные визиты свидетельствуют о полном отсутствии у него чувства такта.

– Не Вы ли говорили, матушка, что дружба Ухтомских князей необыкновенна почетна для нашего семейства, когда убеждали Антона в необходимости ему жениться на Евдокии, – Софья вскочила и отбросила молитвенник в сторону, – не вы ли восхищались их богатствами и природной красотой, – продолжала она упрекать горячо, – все это Вы говорили, когда речь шла о Евдокии, а что же ее старший брат? Ведь как бы то ни было, он главный наследник всего Ухтомского состояния? Или Вас больше это не интересует? Вас интересует только Евдокия, чем она околдовала Вас? Ведь прошло столько времени, а она даже не удосужилась родить Антону наследника…

– Евдокия Романовна слишком много ездит верхом, – смущенно заметила мать, – я говорила ей, это может вызвать выкидыш

– Да нечего ей выкидывать, – вспылила Софья, – она Антона и близко к себе не подпускает…

– Немедленно замолчи, негодница, – Мария Филипповна притопнула на дочь ногой, а после выйдя из ее комнаты, сердито прихлопнула дверью.

Услышав, как мать спустилась по лестнице и прошла на поварню, Софья подождала некоторое время, а потом взяв в руки туфли, черным ходом, предназначенным для прислуги, поспешила в сад. Бегом домчавшись до своей яблони, она взобралась на нее и уселась на потайном местечке.

Едва отдышавшись, Софья раздвинула зацветающие ветки своего убежища и увидела Василия. Он стоял на указанном ему месте, под деревом. Тихо рассмеявшись, Софья отломила прутик и бросила в него. Князь встряхнул головой, огляделся. Но поднять головы не догадался. Тогда Софья бросила в него второй прутик, угодив прямо в нос. Теперь уж он вскинул голову, и увидел княжну, смеющуюся над ним со своего насеста. Мгновение спустя он уже оказался рядом с ней и обняв Софью за талию, прижал ее к дереву. Ветка зловеще треснула.

– Слезьте сейчас же, Василий Романович, – испуганно проговорила Софья. – Двоих ветка не выдержит.

– Выдержит, если Вы будете сидеть спокойно, – заверил он.

Софья смутилась. Она понимала, что одно неосторожное движение, и они оба оказались бы на земле, но сидеть не шевелясь, означало, что она должна и дальше находиться в его объятиях, чувствуя его лицо рядом со своим. Софья уже пожалела, что попросила князя прийти в сад.

– В таком положении невозможно разговаривать, – запротестовала она.

– Отчего же, – усомнился он, – я напротив, нахожу его довольно приятным, – при этих словах он осторожно вытянул ногу вдоль ветки, чтобы устроиться поудобнее, и еще крепче обнял Софью.

– Итак, что же Вы желали мне сказать, Софья Ивановна? – его вопрос удивил княжну. Он выражался, словно это она просила его о встрече.

– Меня грозят отправить в монастырь, – пожаловалась она, – и Вам больше не стоит сюда приезжать. Матушка решительно определила, что не позволит мне видеться с Вами. К тому же Ваша репутация, – она запнулась, – она… весьма скверная.

– Как так? – искренне изумился он, – Отчего же?

– Матушка сказала мне, что Вы не вылезаете из долгов.

– Что ж, в Петербурге многие живут в долг, – пожал он плечами, – что ж с того?

– Вы – тяжелое испытание для Вашей родни, – Софья старательно повторяла слова матери.

– Напротив, моя родня – на редкость тяжелое испытание для меня, – усмехнулся Василий в усы, – потому я стараюсь почаще пропадать на войне и пореже встречаться с ними. Что же еще Вам поведала обо мне матушка?

– Что у Вас нет чувства такта, а также о Вашей доблести на поле боя ей ничего не известно.

– Это меня не удивляет, – князь снова пренебрежительно дернул плечом. – Зрелых матушек молоденьких девиц обычно гораздо больше интересует моя доблесть совсем на ином поприще. Хотя, надеюсь, и в альковных делах, я дорогую Марию Филипповну не разочаровал – она достаточно обо мне наслушалась. Что же касается такта… Мне его заменяет большой жизненный опыт, – он выпустил из руки ветку и смахнул что-то с воротничка платья княгини.

– У вас на груди гусеница, – пояснил он.

Софья отпрянула, обескураженная резким переходом от романтики к самой прозаической реальности.

– Я так полагаю, – проговорила она сдавленным голосом, – что моя матушка права. Наше дальнейшее знакомство не принесет ничего хорошего. Лучше, если мы положим ему конец прямо сейчас.

В неудобном положении на яблоневой ветке держаться с достоинством было затруднительно, но все же княжна сделала попытку выпрямиться. Однако князь и ухом не повел на ее высказывания.

– Вы не спуститесь, если я этого не захочу, – ответил он. И действительно он вытянул через ветку ноги и тем перекрыл Софье путь.

– Самое время, Софья Ивановна, дать Вам урок испанского языка, – прошептал он ей на ухо.

– Я не имею ни малейшего желания, – ответила холодно княжна. Тогда он рассмеялся и обхватив лицо Софьи руками, порывисто поцеловал ее. Новое и необыкновенно приятное ощущение на мгновение лишило княгиню дара речи и способности действовать. Она отвернулась, чтобы скрыть волнение и принялась играть с цветущими ветками.

– Теперь можете уходить, если желаете, – проговорил он с наигранным равнодушием. Уходить же Софье вовсе не хотелось, но она была слишком горда, чтобы признаться в этом. Тогда он спрыгнул на землю и помог ей спуститься.

– Нелегко быть храбрым на яблоне, – язвительно заметил он, – передайте об этом Марье Филипповне.

– Я ничего не скажу матери, – ответила Софья, переживая спою внезапную отставку. С мгновение князь молча смотрел на девушку, потом сказал: – Если Вы велите своему садовнику срезать верхнюю ветку, то в следующий раз у нас все получится намного лучше.

– Не знаю, хочу ли я следующего раза, – Софья пренебрежительно подняла плечико.

– Конечно, хотите, – уверенно заявил он, – И я тоже хочу. К тому же после ранения по совету доктора мне необходимы длительные прогулки на свежем воздухе.

Он направился к ограде, где оставил коня. Софья же придерживая край бархатного платья, шла вслед за ним по высокой траве. Он ухватился за узду, прыгнул в седло.

– От Ухтомы до Андожи почти десять верст, – сказал он. – Если я буду проезжать их дважды в неделю, то вскоре весьма поправлю свое здоровье, и полковой медикус будет мной доволен. Во вторник я приеду снова. Не забудьте дать указания садовнику.

С этими словами он взмахнул перчаткой и пришпорил коня. Провожая его взглядом, Софья решила про себя, что он такой же отвратительный как и его сестра Евдокия, и она никогда больше не желает видеться с ним. Однако вопреки всем своим решениям во вторник она поджидала князя под яблоней.

Конечно же, он приехал. И начались ухаживания, насколько необычные, настолько же и приятные, о которых любая юная особа и сто лет назад и нынче могла бы только мечтать. Сквозь прошедшие с той поры годы матушка Сергия вспоминала о них как о каком-то нереальном, плохо запомнившемся сне.

Один или два раза в неделю князь Василий Ухтомский приезжал в Андожу. Вместе с Софьей они забирались на яблоню, – мешавшую ветку, конечно же, срезали, – и он давал юной княжне уроки любви, а она слушалась его во всем. Тогда ей казалось, что чудесные вечера с жужжанием пчел над головой и пением соловьев будут длиться для них бесконечно.

И несмотря на последующую трагедию, князь оставался в памяти своей возлюбленной молодым человеком с огненно-рыжей шевелюрой и бунтарским нравом, созерцающим с борта корабля штормовые волны Балтийского моря, так не похожего на уютные, тихие бухточки Андожского озера.

Балтийского моря княжна тогда еще никогда не видела. Она знала о нем со слов Василия. Чтобы он ни говорил – его слова звучали приятной музыкой для слуха княжны Андожской. Самые злые шутки, в которых Василий никогда не изменял себе, забывались, когда он прижимал Софью к своей груди и целовал в губы.

Прошло два месяца свиданий, о которых так никто и не догадывался в усадьбе. В самый разгар лета княгиня Марья Филипповна призвала Софью к себе и нежно поцеловав, сообщила, что ее ждет большое счастье: младший сын московского семейства Салтыковых, которого Софья и не знала никогда, попросил ее руки, она и батюшка вполне согласна, приданое определено, осталось только назначить день свадьбы.

Некоторое время Софья смотрела на мать с изумлением, потом с нескрываемым ужасом: она не сомневалась, что удрученная ее поведением в Белозерске матушка с самого того дня начала подыскивать ей партию, списываясь со старинными знакомыми. И вот нашла, решив все за ее спиной.

В комнату робко вошел отец. Взглянув на князя Ивана Степановича, Софья отчетливо осознала, что он тоже совсем недавно узнал о намерениях супруги и потому очень опечален. Князь Андожский с сочувствием взирал на свою любимицу и глаза его слезились. Казалось, скажи она «нет», и он сразу же поддержит ее.

Воспользовавшись неожиданной поддержкой, Софья громко запротестовала. Она объявила матери, что скорее прыгнет с крыши дома или утопится в водах Андожского озера, чем выйдет замуж за неизвестного ей Салтыкова.

Напрасно спорила с ней княгиня Мария Филипповна, напрасно перечисляла она добродетели молодого жениха и предметы его благосостояния, напрасно обращалась за поддержкой к Ивану Степановичу. Князь упорно хранил молчание, а Софья распалялась все больше и больше.

– Ты уже в таком возрасте, дитя мое, – увещевала ее мать, – когда только брак может наставить тебя на путь истинный. Мы должны быть признательны, что матушка и отец Салтыковы вообще согласились даже раздумывать о родстве с нами после твоего недостойного поведения на балу в Белозерске… – Но Софья только трясла головой и впивалась ногтями в ладони.

– Говорю, говорю Вам, матушка, я не выйду за Салтыкова, я лучше умру, – твердила она.

– Возможно, Машенька, – вступил в разговор князь Иван Степанович, – не стоит принуждать Сонечку, если она не хочет. Ведь свадьба дело нешуточное – на всю жизнь отдаем ее в чужой дом. Может, стоит ей подумать, свыкнуться с мыслью. Да и Салтыковым тоже время нужно…