Текст книги "Кельтская волчица"

Автор книги: Виктория Дьякова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

То, что для Данилки означало только охотничий азарт, для Софьи и Командора значило несравнимо больше. Наблюдая за тем как простой заяц-русак крутит между деревьями петли, Софья ощущала, что вот – вот разольется слезами, не удержит их: природа оживала, звери вылезали из своих норок, птицы пели. Это могло означать только одно – власть зла кончилась. Демон вернулся в свое убежище и залег там, вынашивая свои разрушительные планы. Все ловушки, коварно расставленные Белиалом, оказались сломаны – солнце вставало над Андожским озером, делая небо похожим на переливающийся красками многоцветный кусок сердолика. С черных елей и сосен падала пыльца и подгнившая, порыжевшая хвоя. А птицы чирикали над ними, перепрыгивая с ветку на ветку. Звери спешили по своим звериным делам – мелькнула облезлая, низкая лисица, поводила мокрым хвостом и рванула вслед за зайцем. Буйство зла утихомирилось…

Повернувшись к Командору, Софья встретила сияющий взгляд его черных глаз и поняла, что не ошиблась. Демон ушел. Он потерял силу и укрылся на острове, чтобы накапливать ее вновь. Он, конечно, вернется, потому что пока они не нашли Халила, избавится от его пришествия невозможно. Но наступила передышка, есть время, по крайней мере для того, чтобы поднять из земли тело несчастного Арсения Прозоровского и вернуть его родителям в усадьбу.

Сам доезжачий Ермила Тимофеич заварил на очаге хлебово, чтоб согреться с ночной прохлады.

Данилка все же не утерпел – насобирал в лесу груздей в подол рубахи. При них на пнях еще и опят нашел – тоже все в котел пошли. Кипело, кипело Ермилино варево – славно получилось, с дымкой да с искоркой, на сентябрьском свежем воздухе, на сладкой горечи отживающих трав.

– Угощайтесь, матушка Сергия! – позвал раскрасневшийся охотник Софью. Она подошла. Осторожно зачерпнула ложкой варево, отведала

– Что ж, а вкусно! – похвалила искренно.

– Господина ревизора тоже зови, – приглашал тот, обрадовано, с широкой улыбкой. Как – то не сговариваясь все ощущали необыкновенную легкость и рождавшаяся в глубине душ радость находила выражение в более громких восклицаниях и смехе.

* * *

После короткого завтрака на Облепихином дворе вчетвером они двинулись к оврагу. В Прилуцкой обители звонили заунывно и длительно – видно умер кто-то из знатных персон то ли в Белозерске, а то не ровен час и в самом Петербурге. В широких лужах, нередко попадавшихся по пути стояла дождевая вода, холодна, прозрачна, подернута как перламутром легким, едва заметным ледком.

Земля же оставалась сырой, мягкой, податливой. Под прихваченными с Облепихиного двора гробокопалками (род лопаты) – чего ж только не скопила лихая бабка в закромах своих за вековую житуху, кого только не угостила пшеничным вином до полусмерти, даже мужиков – грокопателей кладбищенских! – земля шла легко, часто растекалась жижей. Оба охотника работали усердно. Как закапывали Арсения Федоровича, так и раскапывали теперь – в молчании, изредка перекидываясь словами по делу. Княжна Софья и Командор Сан-Мазарин стояли рядом, ожидая.

На болоте время от времени чавкала трясина. В прозрачном утреннем воздухе далеко виднелись разрушенные венцы на старых Голенищиных хоромах, превратившихся теперь в остров. На зубцах и шариках еще отсвечивала под солнцем позолота, отблески играли на образчатой и репейчатой слюде в окошках. Однако никто из четверых людей, склонившихся над могилой молодого князя, не думал теперь о Демоне, затаившимся за этими окошками, сплошь украшенными полуобсыпавшимися зверушками, птицами и диковинными травами – раскрасками.

Завернутый в охотничью епанчу, Арсений лежал также, как и положили его: тело на удивление даже сохранило сухость. Погибший князь покоился на спине – его руки были сложены на груди, как обычно и укладывают умерших. Не будь голова Арсения чудовищно обезображена, он выглядел бы даже умиротворенно – прахом, подготовленным для погребальных молитв и отпевания.

Тихие переговоры двух охотников за работой сами собой умолкли перед лицом смерти. Они стояли, склонив головы, не выпуская гробокопалки из рук. Софья же, взглянув на обезображенный череп молодого князя, на мгновение снова представила себе, каким она видела его в утро роковой для Арсения охоты за завтраком в столовой его родительского дома. Смерть без всякой причины, без всякого объяснения, просто в насмешку, в насмешку Демона над своим рабом. Кем бы ни был этот юноша, какие бы грехи не совершили его родители, сам он, конечно, не заслужил такой чудовищной казни. Гнев, охвативший княжну Андожскую при таком размышлении в мгновение превратился в раскаленное лезвие, отточенное не хуже тех самых отвратительных волчьих зубов, которые совершили страшное надругательство над уже мертвым телом молодого человека.

Порывисто Софья повернулась к виднеющемуся вдалеке на болоте острову. Едва заметный ветерок колыхал ее выбившиеся из-под траурного черного платка волосы. Она ощутила необыкновенный прилив яростных сил – ей казалось, что ничего не стоит преодолеть это расстояние, открывающееся перед ней, покрытое смертоносной болотной трясиной и собственными руками схватить Демона за его тонкую, изящную, белую шейку и душить, душить…

– Безумие Мазарин впечатляет, – услышала Софья над собой голос Командора, говорящий ей по-французски, – но всякий раз, когда ты уступаешь своему гневу, поддаваясь пусть даже и справедливому порыву мести, ты бросаешь камешек в огород Демона, ты сама отдаешь ему победу. Надо выдержать, нельзя поддаваться разрушительной страсти и тем самым добровольно даровать ей силы. Пусть она еще потрудится, чтобы получить их.

Кивнув и низко склонив голову, Софья почувствовала, как Командор сжал ее руку, выражая свое участие и поддержку. Она смахнула рукавом черной рясы выступившие на глазах слезы, потом снова повернулась к Арсению. Он походил на подбитого жестокими охотниками лебедя, покорно сложившим крылья на простреленной груди. Даже в смерти, чудовищно обезображенный, он выглядел грациозным, словно дарованная ему природой красота все еще оставалась нетленной и сопротивлялась отчаянно разрушению.

Все-таки не удержавшись, Софья всхлипнула. Обняв ее за плечи, Командор привлек ее к себе, а потом дал знак притихшим охотникам заворачивать тело и поднимать его на лошадь. Предполагалось, что исправлять нанесенное Демоном уродство граф де Сан-Мазарин станет, вернувшись на Облепихин двор.

Почувствовав столь печальную ношу, лошадь вздыбилась, рванула узду, но Ермила крепко держал ее. Притянув, похлопывал по бокам, успокаивал. Но животное раздувало ноздри в тревоге, фыркало и било копытом в землю. Командор де Сан-Мазарин помог Софье сесть в седло – вдвоем, двигаясь параллельно, они замыкали своеобразную траурную процессию.

Когда показался Облепихин дом – солнце уж вовсю светило над ним. Завернутое в епанчу тело Арсения перенесли в горницу и Командор попросил положить его на самую дальнюю лавку у с гены. Потом сказал Софье, чтобы она выпроводила охотников во двор, а потом закрыла дверь на засов, а окно прикрыла выбитым Жюльеттой ставнем.

Объяснив, что перед тем как везти к родителям, тело молодого князя надобно обмыть травными настойками, чтоб не дурно пахло да не выдало, будто вытащено из земли, где пролежало суток трое, Софья отправила Ермилу и Данилку в самую дальнюю избу Облепихиного двора, где при лихой старухе живали наиболее удалые из всей нищей ватаги, а теперь все было пустынно и тихо, и нестерпимо душно.

Перечить Ермила с Данилкой матушке Сергии не стали – покорно отправились в ватажный приют покуда испить кваску с суслом да замять впечатление сухарями. По дороге ту охоту, на которой погиб от зубов волчицы несчастный Арсений Федорович, вспоминали во они всех подробностях, от самого момента, как выезжали с усадьбы, до волчьего гона, ничего не пропуская.

Проводив их, Софья поспешила назад, в гостевую Облепихину комнату. Войдя, закрыла, как было велено, дверь на засов, заставила ставнем окно – внутри сразу заметно потемнело.

Командор в темном закутке мыл руки под большим медным рукомойником, под которым и в Облепихины времена никогда не стояло ведра – вода, журча уходила в гладко утрамбованный земляной пол. Вытерев руки смятым холщовым рушником, он обернулся к Софье.

– Что ж, приступим, княжна? Ты поможешь мне?

Она растерянно пожала плечами, сжав руки в волнении на груди.

– Но я не знаю, что нужно делать, Мазарин. Какая с меня помощница?

– Я все скажу тебе, – проговорил он, подходя к скамье, на которой покоилось тело Арсения. Откинул, скрывавшую тело, епанчу.

– Но как же можно исправить то, что сотворила эта нечисть? – воскликнула Софья, еще раз содрогнувшись при виде представшего перед ней уродства.

– Мы подарим ему новое лицо, – немного загадочно проговорил Командор, – и он снова станет таким, каким все помнили его до смерти.

– Разве это возможно? – не поверила ему Софья, и внутренне снова содрогнулась. На этот раз Командор де Сан-Мазарин ничего не ответил ей. Откинув черный бархатный плащ, отороченный мехом седой лисицы, Командор протянул над покойным Арсением руку – в комнате мгновенно стало так темно, что даже невозможно было различить белоснежный кружевной манжет, выбивающийся у Командора из – под бархатного рукава камзола, только едва заметно поблескивали в темноте золотинки на нем.

Вся обратившись в напряженное ожидание, Софья невольно наклонилась вперед, вглядываясь во тьму. Казалось просто невероятным, что такая сумрачная тьма вообще может существовать в горнице на Облепихином дворе, где по всем стенам и на крыше было полным полно щелей, в которые в плохую погоду просачивался дождь, а в солнечную всегда проникало достаточно много света. А день выдался как раз солнечным и ярким.

Однако тьма царила непроглядная. Только несколько мгновений спустя на руке Командора вспыхнул темно-желтым огнем алмаз в его перстне. Медленно отведя руку, Командор поворачивал ее, описывая вокруг Арсения круг, и по этому кругу один за другим вспыхивали ярко-фиолетовые огоньки, светившиеся точно глаза диких, невиданных никогда животных.

Они медленно вращались по кругу, перемежаясь между собой, потом вращение их убыстрилось. В воздухе отчетливо пронеслись какие-то отдаленные возгласы, похожие на перекличку птиц. Свободной рукой Командор взбросил вверх целую горсть белого песка, которую взял из неизменного кожаного мешочка на поясе – песчинки, взмыв, сразу укрупнились и теперь порхали точно небольшие бабочки, переливаясь перламутром.

Все укрупняясь они создали над Арсением завесу. Командор при том все добавлял и добавлял песчинок в их сонм, шепча какие-то слова на старофранцузском языке. Наконец, тело Арсения оказалось как будто погребенным под мерцающим слоем снега. Командор прошептал еще заклинания – и из темноты, от самого места, где перед всем церемониалом Командор мыл руки под прогнившим рукомойником бабки Облепихи, выступила прозрачная фигура, в которой Софья с ужасом узнала Арсения. Да, да, он выглядел также как и при жизни – даже небольшие родинки на щеках и то были воспроизведены с точностью. Те же тонкие черты лица, те же густые, коротко остриженные спереди волосы, слетка удлиненные сзади, чтобы они могли щегольски покрывать высокий ворот его кавалергардского мундира.

Софье было в пору вскрикнуть и зажмурить глаза, но она боялась оторвать взгляд, не желая пропустить хоть что-то из разворачивающего перед ней действа. К тому же как раз в этот момент Командор бросил на нее быстрый взгляд черных, обжигающих пламенем глаз и протянул ей на ладони… огонь. Такой же ярко-фиолетовый огонь, распускавшийся цветком посреди его руки, какие кружились вихрем вокруг Арсения, создавая неразрывное огненное кольцо.

– Держи его, – приказал Командор Софье глухо, – держи сама. Но не смея решиться, Софья в безотчетном страхе отпрянула от него. Однако ослушаться Командора она не посмела – неумолимый взгляд его глаз был устремлен на нее, и Софья протянула руку, стараясь, чтобы он не заметил, как она дрожит. Ей показалось, что вот-вот и огонь обожжет ее. Однако, он перепорхнул с ладони Командора на ее ладонь словно робкий птенчик и от него исходило очень приятное, слегка пощипывающее руку тепло, которое Софья сразу же почувствовала.

– Держи его над Арсением, – снова донесся до нее приказ Командора. Приблизившись, Софья встала над закутанным в снежный кокон телом молодого князя, и так и держала руку с пылающим в ней огоньком над самой головой покойного.

Она видела, как сразу вслед за ее движением закрутились все остальные огоньки – они выстроились в длинную дугу, примыкая к заглавному, и по ним, как по ярко сверкающему канату, Командор провел призрак Арсения, держа его в вертикальном положении при помощи луча желтого света, исходящего от его перстня.

Когда прозрачная фигура Арсения оказалась над его бренным, покойным телом, Командор отвел руку – призрак плавно опустился в белоснежную пелену и… растворился в ней.

Фиолетовые огоньки начали затухать, все вокруг опять погружалось во тьму. Из всех сил Софья вглядывалась в белоснежный кокон, лежащий перед ней – ей очень хотелось увидеть, обрел ли Арсений свое прежнее лицо. Но пока что снежная пелена казалась слишком плотной.

Наконец, она заметила, что пелена начинает редеть, словно растаивает. Вспыхнувший от лежащего в коконе тела свет все озаряет вокруг ослепительно белым. Все фиолетовые огоньки гаснут, в том числе и маленький огонек на ладони Софии – он уходит ласково, как котенок, слегка царапнув на прощание любимую хозяйку. Не вытерпев, София бегло осматривается по сторонам, ей кажется, что они находятся внутри какого-то саркофага, стены которого окрашены в серо-свинцовый цвет. Арсений лежит перед ней – как будто закрытый гробовой крышкой, сделанной из перламутра. Сквозь разноцветные блики возможно разглядеть, что под крышкой покоятся как бы два Арсения: один представляет собой все то же бренное тело погибшего молодого князя – оно выглядит пожелтевшим и потрескавшимся на локтях и коленях, но его вполне даже можно узнать по телосложению и росту. Другой – его призрак, почти совершенно прозрачный и невесомый.

Командор протягивает над перламутровой крышкой руку – и с изумлением Софья обнаруживает, что под его рукой перламутровая поверхность запотевает, как обычно происходит с самым обыкновенным стеклом. Несколько мгновений Командор оглядывает голову мертвеца, с которой словно с хирургической точностью сняты белой волчицей кожа и волосы, потом опускает руки вниз – они проходят точно в мягкую снежную массу, но притом остаются видимыми под ее поверхностью.

Он берет лицо призрака, которое удивительно легко отделяется от тела и похоже на театральную маску, только волосы слегка шевелятся, точно они живые и их ворошит ветер, который, конечно же, никогда сюда не залетит. Потом слегка наклонившись вперед Командор переносит маску обеими руками и аккуратно накладывает ее на обкусанное лицо мертвеца, осторожно перемещает, пока глазницы не совпадут с остекленевшими глазами покойника, нос – с его носом, а рот-с его ртом. Наконец, с величайшей осторожностью подсовывает руку под голову трупа и приподняв ее, соединяет на затылке края маски так, чтобы не было складок. Из потайного кармана на своем камзоле он достает небольшую золоченую гребенку и расчесывает ею волосы маски, уже матовые, лишенные блеска и жизни, которая необратимо ушла из них.

Софья как завороженная следит за каждым движением Командора – они исполнены точности и необыкновенно легки. Даже не взглянув на Софью, он проделывает тот же ритуал с оставшимся безголовым телом призрака. Несколько завершающих усилий, и вот, белая пелена падает – перед Софьей на столе лежит молодой князь Арсений Прозоровский в охотничьем костюме, в том самом, в котором он и выезжал из усадьбы в роковое для себя утро. Похоже, что он вовсе не умер-просто глубоко спит и даже видит приятный сон. Небольшая складка на красивом лице его создает впечатление, что покойник улыбается.

Ослепительно белый свет, озарявший горницу начинает понемногу меркнуть.

– Ты можешь открыть окно и дверь, – говорит Софье невозмутимый Командор де Сан-Мазарин, – ему ничего не сделается. Он останется в прежнем виде. Только надо снова закрыть его епанчей, чтобы не пугать охотников…

– Но…но… – Софья хотела спросить, как же все так получилось, только и сама понимала, что вряд ли Командор ответит ей на такой вопрос, потому она спросила иначе: – а когда мы привезем его в усадьбу, он будет выглядеть, как и теперь?

– Да, конечно, – ответил Командор, снова одевая на плечи бархатный черный плащ: – он будет выглядеть так сорок дней, и еще сорок после того. Потом, когда его похоронят, он со временем примет в земле прежний вид, но тогда этого уже никто не увидит…

Белый свет гаснет, в темноте все еще мерцают таинственные зеленые огоньки, напоминая Софье хитрые кошачьи глаза ночью на кладбище. Кажется, что все вокруг умерло, и сама она даже не дышит, не может пошевелиться…В гробовой тишине все погружается в сон без сновидений, каким спят мертвые. Почти насильно заставляя себя переставлять ноги, Софья движется к двери, нащупывает и отдергивает засов, потом распахивает ее – яркий солнечный свет проливается на нее, возвращая к жизни. Сверкающие лучи золотят всю округу. И погружаясь в их ласковое, животворящее тепло, она уже не может сдержать слез, она плачет… Командор молча подходит к ней сзади и обняв за плечи, прижимает к себе.

Глава 9
СВИДАНИЕ С БЛЕДНОЛИЦЫМ

Поднявшись до света, еще до петухов, княгиня Елена Михайловна Прозоровская задумала месить ботвинную кашу. Чувствовала она себя сносно, и хотя французский доктор Поль де Мотивье все ж советовал ей полежать денек-другой в постели – не утерпела, соскучилась без домашней работы. К тому же как полежишь: почитать Евангелие не с кем, уехала по обительским делам в Белозерск закадычная подруга княгини матушка Сергия. Роман французский… Опять же! Если и прочтешь, да обсудить не с кем, умчалась аж в Петербург далекий воспитательница Лизонькина мадам де Бодрикур – далее премилого пуделька своего захватила. Ей оттуда письмо прислали, что пожаловала из Парижа давняя ее знакомая, приемы ведет в доме на Фонтанной набережной. Как же могла пропустить Буренка, чтоб себя не показать да и других не посмотреть. Даже в тишине просто не подремлешь: без Бодрикуршиных занятий Лиза совсем об учебе забыла. Весь день-деньской скачет по дому, морочит голову кавалерам своим: французу – доктору и господину Сверчкову, сказавшемуся племянником матушке Сергии. И только слышишь, как она ха-ха да ха-ха, то на рояле дрынчет, то кошкины именины справляют они, то с бабкой Пелагеей гадать усядутся. А то все в карты играют с Петром Петровичем. Так Лизонька только и кричит, со смехом верно:

– Вот всегда Вы так, Петр Петрович, передергиваете, не честно это, – а тот в ответ обиженно:

– Я, любезная Елизавета Федоровна, бывало в Петербурге всю ночь напролет играю у приятеля. Всякое случалось, но чтоб кто ко мне претензию вроде Вашей имел – не бывало такого.

– Ой, расскажите, расскажите, Петр Петрович, – затараторит Лиза, – а как в Петербурге живут? Ой, как бы я хотела взглянуть, ну, хоть одним глазком.

– Лиза, садись за уроки, – строго проговорит ей, заглянув в гостиную, княгиня Елена Михайловна, – стоило только мадам де Бодрикур уехать ненадолго к подруге, как ты уже и позабыла, что она тебе задала – ничего не выполняешь. Все только игра у тебя да развлечение. А по латыни кто ж спряжения учить будет? А письма Вольтера прочла ты, наконец?

– Как же, как же, маменька, – Лизонька соскочит с атласного диванчика, присядет в реверансе, а в глазах все веселые чертики прыгают: – все письма прочла, как велено, все, что он писал, все, что ему писали. Мне месье Поль помогал, – и косит лукаво на доктора. Месье Поль де Мотивье, одетый по-щегольски в сливового цвета сюртук, поправит атласный галстук под белоснежным воротом кружевной рубашки, пристукнет красным каблуком туфли, кланяясь мадам княгине, и конечно же подтверждает: да, читали, читали, Ваша Светлость, все прочли…

– Так месье Полю чего ж читать, он и так француз собою, – с недоверием покачает головой Елена Михайловна: – вот как саму тебя повезем в Петербург на балу у князя Александра Михайловича представляться, и там вдруг окажется, что ты и слова-то неверно по-французски связываешь, вот выйдет конфуз, кто ж тебя неграмотную замуж возьмет? Опозорится только с тобой, – поворчит, поворчит княгиня, да и отправляется снова на поварню для ботвиньи корешки да лук резать. Девок созовет дворовых – трет с ними рыбу сушеную разных сортов, перемешивает ее с крупой гречишной да со пшеном. Слушает девичьи разговоры, а сама нет-нет, да в окошко глянет, не едут ли охотники княжеские Данила с Ермилой, не везут ли Арсюшу ненаглядного с собой, не нашелся ли. Ноет сердце материнское.

А в гостиной опять вальсок играют. Петр Петрович Сверчков па выделывает, ловко так, а при том Елизавете Федоровне рассказывает: мол, в карточной игре самый волнующий момент, милейшая княжна, это когда ожидаешь, кому сданные карты покажут выигрыш, тут уж все замолкают. Игроки прижмутся друг к дружке теснее – молчок, а средь тишины только слыхать приятный и знакомый всем шелест колоды.

– Ой, Петр Петрович, вы мне на ногу наступили, – вскрикнет Лиза кокетливо, а сама на доктора Поля игривый взор бросает: не ревнует ли красавец-француз. Но месье де Мотивье и бровью черной, красиво вычерченной не ведет – читает себе журнальчик иноземный спокойно.

– Все наговариваете на меня, Елизавета Федоровна, – горячится тогда Сверчков, – я на балу государском по случаю Рождества Христова в Зимнем дворце с самой графиней Полозковой танцевал, – убеждает он, – да и то ни разика не наступил ей на ножку, а там уж толчея была. Народу видимо-невидимо, всех, кто желал с улицы, всех на царское угощение и пустили.

– А графиня Полозкова кто такая? – спрашивает Лиза у Сверчкова на ушко, – она что, знаменитость никак?

– Что вы, Елизавета Федоровна, – восклицает тот и в повороте задевает немного порфировую вазу персидскую в углу гостиной, но слава Богу, месье Поль успевает ее подхватить, и она не бьется: – графиня Полозкова первая красавица по всей России, – продолжает, ничего не заметив, Сверчков, – ну, конечно, после Вас, Елизавета Федоровна. Простите-с…

– Вот так-то лучше, – кивает Лиза удовлетворенно. – Хорошо, что хоть исправились, Петр Петрович, а то ведь глупость сморозили.

Тело молодого Арсения Прозоровского привезли два княжеских охотника Данила и Ермила под вечер четвертого дня после злосчастной волчьей охоты на Андожском болоте. Уже стало смеркаться, в гостиной Прозоровского дома отплясала, отшутила молодежь – по велению князя Федора Ивановича слуги стали накрывать к обеду. Покрывали стол круглый алой скатертью с фламандской с темно-синей вышивкой по ней. Расставляли посуду фарфоровую с вензелями государыни Екатерины – подарок царский князю Прозоровскому за службу верную и долгую. Зажигали свечи в высоких канделябрах, украшенных золотой вязью.

На поварне уж дымились душеные (духовые) зайцы в рассоле под сладким взваром, богатые щи с курицей, забеленные сметаной, рябчики приправленные молоком, каша ботвинья рыбная и на третье – сладкое баловство для молодежи: орешки тестяные в медвяной патоке. Слуги выносили заранее приготовленные бутылки с рейнским вином, а для князя Федора Ивановича, большого любителя русского угощения, приготавливали клюквенную настойку, разводя в ней водку с вареньем.

Княжна Лиза поднялась в свою спаленку, чтобы переодеться к обеду. Открыв дверцу внушительного, старинного шкафа, вывалила из него кипой платья и шали и принялась перебирать их, не зная на чем остановить взор. Очень уж нравилась ей игра между двумя молодыми людьми, и она никак не могла выбрать, кто же из них лучше: галантный и воспитанный месье Поль или немного рассеянный, но такой забавный господин Сверчков. Так и не найдя для себя выбора, она решила, что станет флиртовать и с тем и с другим, а там уж – как Бог пошлет. Куда вынесет – туда и вынесет. Конечно, месье Поль так мил, но все же он не сразу обратил на нее, на Лизу внимание, все ведь юлил вокруг Бодрикурши, пока та не унеслась на крыльях в Петербург кружить голову тамошним франтам напропалую. Вот такого пренебрежения Лиза никак не могла простить французу. А Петр Петрович, он сразу отметил все ее прелести и даже без стеснения о них сказал – грубовато, конечно, но зато по правде душевной, как приятно-то! Так что пусть месье Поль помучится, пусть поревнует – ему даже полезно станет. А вдруг Бодрикурша в Петербурге вовсе замуж выйдет, тогда уж месье Полю точно деться некуда – уж она, Лиза, утрет ему его точеный нос, чтоб знал наперед, кому следует оказывать внимание. Эх, жалко матушка не приказала приготовить к обеду пломбиру, клубничного или бананового, только летом кушать его разрешает. Осенью же, а тем паче зимой все одно у нее – горло беречь надобно. На Андоже сыро, ветра дуют каженный день, промозглые. А тут еще пломбир – никогда!

Из груды высыпанных на пол одеяний, представлявшую собой просто гору кружев, шелка и атласа, Лиза наконец-то извлекла, что искала – бархатный голубой туалет, простроченный золотой ниткой и хотела уж полезть в комод за диадемой для волос из трех небольших античных камей, как дверь в ее комнату открылась и появилась бабушка Пелагея. Вошла старая Лизина нянька молча, держа перед собой свечу, и потому, как опустила она выцветшие глаза, Лиза сразу поняла: что-то случилось.

Смахнув с морщинистой щеки слезинку, Пелагея поставила свечу на еще не открытый Лизой комод, сдернула с плеч черный траурный платок и закрыла им зеркало, висевшее на стене выше. У Лизы сердце заледенело:

– Что? Что, бабушка?! – вскрикнула она, прижав ладони к щекам: – Что случилось?

– Ступай к батюшке, – проговорила Пелагея едва слышно. – Тама Ермилка с Данилкой мои из лесу приехали, так Арсения нашего привезли, нашелся он, выходит. Да только… Мертвый он, задрала его волчица до смерти, – повернувшись к Лизе, бабушка всхлипнула, открыла девушке объятия, та ж упала в них, не веря еще в свершившееся горе: – как же так, как же так, – спрашивала она, сама себя не слыша. А бабка Пелагея, гладя ее по светлым волосам, приговаривала со вздохом: – Всем свое время Господом помечено, кому ж раньше, кому ж позже, только никому не выйдет миновать участи своей. Все принять следует с покорностью.

Отстранив плачущую Лизу, Пелагея отложила в сторону голубой бархатный наряд ее. Встав на коленки, вытащила из-под кровати княжны небольшой сундучок, обитый серебром, открыла его ключиком, что у нее на груди рядом с крестиком болтался, подняла крышку и достала длинный траурный плат – такой длинный, что в него завернуться впору. Протянула его Лизе в старческих, желтоватых пальцах:

– На, покройся, девочка моя, – произнесла, кивая головой понимающе, – тебе его деньков с сорочину носить, а то и больше, как уж батюшка укажет. Я в платке этом еще бабку свою древнюю Облепиху, что подворье у болота держала, схоронила. После матушку и отца проводила в последний путь. А потом мужа своего да сыновей пяток, которых на войне побил басурман окаянный. Только Яшка один и остался со мной. Так что обильно полит платок этот слезами, подойдет тебе. Вот покройся им да ступай к отцу с матушкой, в плаче бьются они да куда денешься – на все воля Божья.

Хотя Лиза знала тайком от матушки Сергии, что с Арсением случилось несчастье, она по легкомыслию своему не ощущала должной тяжести на сердце, потому что никто кроме нее в доме ничего не ведал, а тела братова она не видала.

Теперь же, встретив неотвратимое, она, не чуя ног под собой сошла по лестнице затихшего Прозоровского дома, а как только подходила к батюшкиному кабинету, так услышала раздирающий сердце крик княгини Елены Михайловны: – Арсюша! Арсюша мой, сыночек!

После же зарыдала княгиня, сотрясаясь всем телом. Князь же Федор Иванович, пав на колени перед иконой, обливался слезами и все бил поклоны, говоря: – Господи, за что же наказание твое? Почему не призвал на суд свой меня? Почему забрал мальчика моего ненаглядного? Господи, сколько молил тебя, чтобы спас ты его от всяческой беды. Все готов был сам принять, сам раб грешный, непокаянный, злой раб твой, пошто так наказал меня? Где ж ты, Господи? Слышишь ли ты меня?

Не смея зайти в кабинет, Лиза опустилась на кресло в небольшом коридорчике, соединяющем его с гостиной и столовой. Сквозь заслоняющую ей глаза пелену слез, она бросила взгляд в комнаты, где все зеркала были закрыты черными платками, свечи горели только у икон, а на покрытом червчатой скатертью столе дымилась в широкой супнице позабытая всеми, никому теперь не нужная каша – ботвинья с белозерской рыбой.

Только несколько мгновений смотрела она перед собой, и сразу в самом центре гостиного зала вдруг представилась ей мадам Жюльетта. Она словно стояла на возвышении – вся в сиянии яркого пламени, освещающего ее снизу.

Одетая в алый, огненный наряд, подбитый черным кружевом, а также отороченный им по вороту и широким, свободным рукавам, она протягивала к Лизе точеные, бледные руки, словно звала за собой, а в огромных черных глазах француженки светились золотые огоньки. При каждом восклицании князя Федора Ивановича, взывающего о спасении к Господу, бледное лицо Жюльетты озаряла триумфальная улыбка, полная удовлетворения и сатанинского вызова.

Полагая, что ее потрясенное смертью брата воображение просто играет с ней, Лиза зажмурила глаза и заслонила лицо руками. Но когда она снова взглянула в гостиную, Жюльетта по-прежнему стояла перед ней и по-прежнему торжествующе улыбалась, сверкая лучезарными глазами. С одного из зеркал спало черное покрывало, и Лиза с ужасом увидела, что стоя прямо напротив него, Жюльетта не отражается в нем, И тогда собрав все силы, Лиза рванулась к ней, грозя сжатыми добела кулачками и крича:

– Демон! Демон! Это она сгубила Арсения! Все – из-за нее!

– Что Вы, Елизавета Федоровна, успокойтесь, – уже через мгновение она ощутила себя в крепких объятиях Сверчкова. Он прижимал ее голову к своему плечу и приподняв, укачивал, как ребенка. – Ну, не надо, не надо так кручиниться, Елизавета Федоровна, вы же не одна. У вас родители престарелые – вам о них надобно думать. Вон как убивается княгиня Елена Михайловна. На кого ж ей теперь опереться, как не на Вас. А сестрица Ваша Аннушка из гостьбы у графов Олтуфьевых вернуться, тоже плакать станут. А вы силу должны в себе беречь и веру в Господа, чтобы всем им опорой стать, старым да малым. А мы вам поможем. Вот и матушка Сергия из Белозерска приехали как раз вовремя, так что есть Вам, Елизавета Федоровна, на кого опереться…