Текст книги "Шаровая молния"

Автор книги: Виктор Ерофеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

Граница на замке, но нет былой строгости. Когда-то, в советские времена, у меня таможенники просвечивали даже арбуз, подозревая, что он начинен золотом. Сейчас процедура упрощена: белорусские и польские пограничники работают бок о бок. Видимо, совместный труд способствует смягчению нравов. Но роли поменялись: раньше свирепствовала советская сторона, польские пограничники на своей стороне просили рассказать им свежие русские анекдоты. Теперь придирчивее стали поляки, чувствующие себя защитниками Европы от потенциальных орд с Востока.

Граница – это Буг. Неширокая речка, «волосатая» от водорослей. Машина въезжает на узкий мост, доезжает до середины – и вы в Польше.

Первое ощущение – сказочное облегчение. Словно гора с плеч. Как будто приехали домой после тяжких испытаний. Никто вас с цветами не встречает и никому вы здесь не нужны, но вот это и замечательно, что вы предоставлены самому себе. Конечно, это общее ощущение, оно не отменяет насущных польских проблем. Просто все становится с головы на ноги, напряжение падает. Тут ясно, что «можно», что «нельзя», здесь между этими понятиями проводится граница. И, главное, есть общая сила для поддержания этой границы.

Во-первых, смена голосов. Это, наверное, самое заметное: меняется тональность голоса. Люди говорят спокойно, с миролюбивой, нюансированной интонацией.

Во-вторых, энергия. После замедленных движений, неторопливых жестов, возникает ощущение целеустремленности. Поляки знают, что они хотят и чего нет. Есть жизненный стержень.

В-третьих, сюда по невидимым капиллярам всегда доходило общеевропейское представление о вкусе, не заимствованное, а устойчивое, целостное.

В-четвертых, крашеные губы польских крестьянок всех возрастов.

И, наконец, вдруг всё озаряется: улыбки. И в глаза смотрят, когда говорят, заказ принимают или просто так общаются. Включается система простейших понятий: здравствуйте-пожалуйста-спасибо-извините-до свидания.

Только мы отъехали от границы, остановились перекусить, попался нам крестьянин на возу, увидел нас, приподнял кепку. В каком году в России приподнималась последняя крестьянская кепка в знак приветствия? Почему официантка в ресторане вскакивала, когда я ее звал? Какая сила ее подбрасывала вверх? Поляки даже более нормативны, чем другие европейцы. Им не до жиру, не до английской эксцентрики. Здесь в двух шагах граница с хаосом.

Не надо больше вечно думать о машине, ставить на платные стоянки, под надзор сторожей. Конечно, и здесь могут угнать, так же, как и повсюду в Европе, но вот именно, как повсюду, или почти как повсюду. После дорог России и Белоруссии ощущение, что выехал на сцену и тихо рулишь по сцене театра – такое все миниатюрное.

Возле Тересполя – ближайшего к границе польского города, где наконец можно спокойно заправиться самым высококачественным бензином – есть местечко Кукурыки, там граница для трайлеров, целая вереница грузовиков. Это самая отрадная очередь, которую я видел за все путешествие. Новое нашествие Европы на Россию. Шоферы грузовиков (австрийцы, немцы, чехи, голландцы и т.д.), с кем я разговаривал, наперебой угощали меня пивом, которое они припасли со знанием дела для «взяток» в России, куда они отправлялись, уверенные в победе.

Деревни ненамного богаче белорусских, хотя попадаются и спутниковые антенны. Многие пашут на лошадях. Мы разговорились с одним 72-летним крестьянином.

– Панове, – неожиданно сказал он жалобным голосом, – у меня жена больная, сын – пьяница. Панове, помогите мне…

Максим обратился к буфетчице по-русски, чтобы заказать бутерброд. Я попросил его быть поделикатнее, объясняя, что к русским здесь довольно сложное отношение. Впрочем, как и к немцам. (Гидо мудро предпочел говорить с поляками по-английски). Максим вспылил:

– Что же, я тут человек второго сорта?

Отчасти, так. В сущности, поляки не очень интересуются тем, что происходит на Востоке, скорее, не хотят об этом знать, и уже на этой европейской окраине возникает ощущение стереотипно европейской неспособности понять Восток.

В Беловежской пуще, знаменитой своими зубрами, наш провожатый, Константы Вишневски, бывший лесничий, который теперь вышел на пенсию и водит по пуще туристов, стал для меня сущей находкой.

Мы шли по узким тропкам (2/5 пущи в Польше, остальное в Белоруссии) у самом границы, и словоохотливый старик производил впечатление скорее романного персонажа, в котором собраны национальные черты, чем просто лесничего. Он как бы соединил в себе весь опыт представлений поляков о России.

Не лишенный ни чувства юмора, ни чувства собственного достоинства, он рассказал, что в тридцатые годы в Беловежье жили бедно, и, когда советские пришли сюда в 39 году, немало народа поверило их пропаганде. Красивые слова о равенстве и братстве быстро разошлись с делом, многие были отправлены в ссылку на Восток. Немцев встретили радушно. Однако немецкие солдаты, «освободившие» их и делившиеся с ними едой, предупредили, что после них придут «неприятные люди». Гестаповцы расстреляли всех, кто хоть как-то был связан с «комиссарами», над остальными издевались без всякого повода.

«Комиссары» вернулись в 1944 году, по словам Вишневского, не армией победителей, а армией носителей вшей, но он все-таки, натерпевшись от немцев, дошел вместе с ними до Берлина, уже как солдат.

– Советский капитан, красавец, который остановился у нас в доме, к ужасу моей матери, совсем не пользовался постельным бельем, спал одетым. Он на моих глазах, – вспоминает Вишневски, – уничтожил сервиз из немецкого фарфора. «Я своим котелком обойдусь!».

Подобные истории рассказывают почти в каждой польской семье. Недочеловеки для нацистов, поляки считают себя по отношении к русским суперменами. Особенным успехом пользуются позднейшие анекдоты о советских туристах, которые в святом неведении кладут пакетики чая себе в рот, так что наклейки свисают под подбородком, и пьют кипяток с сахаром.

Наш разговор прервал бородатый директор заповедника, который в резких выражениях отчитал отставного лесничего за то, что тот позволяет Гидо снимать в заповеднике со штативом, а, стало быть, в профессиональных целях, без его ведома. Лесничий выслушал взбучку с покорным видом, однако, как только директор скрылся, принялся ругать его мне по-русски, причем, его русский язык, в котором он раньше не признавался (мы говорили по-польски), оказался весьма активным:

– Ну что с него взять, с еврея? Леса не знает, а стал директором, потому, что по-еврейски всем угождал.

Он явно апеллировал к моей славянской солидарности.

Образ русских, как ни странно, несколько улучшили новые торговцы с Востока. До недавнего времени в пуще Вишневскому попадались одни лишь советские пограничники, которые уверяли старика, что из Польши в СССР тайком через лес перебираются американские шпионы.

– Ползут, знаете, как муравьи… – засмеялся лесничий. – Но сейчас приезжают другие русские. У них я, например, покупаю гвозди и сигареты за полцены, – добавил он. – Они хорошо одеваются и у них хорошие машины. Кажется, что они живут лучше нас.

Вишневски не жалеет о конце коммунизма, но полагает, что кое-что тогда было лучше:

– Раньше мы все были поляками, а теперь оказалось, что у нас здесь живут белорусы и украинцы, которые в своих газетах борются за автономию. Почему бы им лучше не перебраться туда? – Обличенный в форму стражника леса, он энергично махнул рукой на Восток.

Я не придал бы его словам особого значения, если бы не стечение обстоятельств. Путешествуя вдоль живописного Буга, мы въехали на закате солнца в небольшой город Мельник и остановились у православной церкви. В Восточной Польше немало православных церквей, но церковь в Мельнике окружена большим числом потемневших от времени деревянных крестов, придающих ей загадочный вид. На церковном кладбище я обнаружил надгробные памятники с русскими надписями, сделанными с совершенно фантастическими ошибками. Так могли писать люди, трагически забывающие родной язык. Ко мне подошел молодой полный человек и представился по-русски, по имени-отчеству.

– Петр Евгеньевич, – спросил я, указывая на могилы, – кто эти люди?

– Мы никто, – ответил Петр Евгеньевич. – Мы просто отсюда.

Увидев мое недоумение, он сказал:

– Приезжайте завтра утром. Встретитесь с моим отцом, он здешний священник.

В середине утренней службы из церкви выбежала маленькая девочка, а следом за ней показалась пожилая женщина в платке:

– Agnieszka, – закричала она. – wryc do cerkwi! Pieniazek dam!![17]17
  Agnieszka, wryc do cerkwi! Pieniazek dam!! (польск.) – Агнежка, вернись в церковь! Денежку дам!!


[Закрыть]

Отец Евгений пригласил нас в дом попить чайку, но хлебосольный хозяин слукавил: это был настоящий воскресный обед с грузинским коньяком, которого и в Москве теперь не найти.

– В Мельнике из 800 жителей половина православных. Мы забытое меньшинство, – рассказывал за обедом о.Евгений плавным голосом, употребляя время от времени, незаметно для себя, польские слова. – Мы из старинного русского Галицко-Волынского княжества. Это католическая «заслуга»: разделить нас на русских, белорусов и украинцев. Очень жаль, что Россия не умеет защищать своих. Это наипаче больно. Что стало с русскими солдатами, которые попали в польский плен в 1920 году? Никто не знает. Мало кто знает и о том, что перед войной, в 1938 году в здешних краях развалили более сто двадцати православных церквей. Если бы не началась война, нас бы вовсе уничтожили. А что теперь? Тут рядом есть село Токари, разделенное границей на две части. В 1990 году, на Троицу, мы пошли туда с хоругвями, с крестами. Нас тоже так встретили. Поляки смотрели косо. Больше не позволили.

Отца священника как кулака сослали в Казахстан, когда Евгению было четыре года:

– Поляки жалуются на казахстанскую ссылку, но к нам, русским, там относились еще хуже. С ними как с иностранцами еще как-то считались. Нас не считали за людей, мы умирали с голоду в военное и послевоенное время. Мы вымираем. Дети уже не знают языка. Полякам до нас нет дела. Наше будущее зависит оттого, узнает ли о нас мировое сообщество, – признался мне о.Евгений, который закончил курс духовной академии в Троицко-Сергиевой лавре. – Иногда я сажусь в машину и еду в Брест. Там я незаметно, в пиджаке, сажусь где-нибудь на лавку, смотрю на людей и отдыхаю душой.

Я взглянул в окно на теплую золотую осень над тихим, умиротворенным Бугом (неподалеку от Мельника, чуть выше по течению реки, где не было укреплений, передовые отряды Третьего Рейха на рассвете 22 июня 1941 года перешли советскую границу – тогда Мельник был советским), вспомнил суетную клоаку пограничного Бреста и промолчал. На прощание сын, Петр Евгеньевич, крикнул мне, когда мы отъезжали:

– Вы знаете, где кончается на западе Россия?

Я недоуменно посмотрел на него.

– Там, где начинается Германия!

Священник потупился, смотрел в землю.

– Что он сказал? – оживился Гидо.

– Ничего, пустяки, – сказал я. Вечером в Белостоке, известном своими погромами царского времени, мы смотрели модный американский фильм о динозаврах, ели в местном фастфуд, гуляли вдоль ярко освещенных витрин бутиков, книжных магазинов и мелких лавок. За гостиницу расплачивались кредитной карточкой, а студенты, спешащие в университет, смеялись и шумели, как итальянцы. В наличии Европы можно было не сомневаться. Наблюдались, правда, местные особенности. В белостокском кафедральном костеле ноги Христа были до колен красными от губной помады – так сильно зацелованы. Неприятно в городе легендарных погромов поразило еврейское кладбище. Занимая участок земли, соседствующий с вылизанными католическими могилами, оно всё заросло колючими кустами и дикой травой. Опрокинутые могильные камни валялись в беспорядке.

– Похоже на Нью-Йорк! – восторженно, с детской непосредственностью промолвил Максим, въезжая на мост через Вислу. На другой стороне светились в ночи немногочисленные небоскребы Варшавы. И хотя сталинский дворец культуры все еще доминирует над городом, наш шофер был прав, говоря:

– Им удалось быстро построить капитализм.

Даже видавший виды Гидо был поражен элегантной роскошью недавно отреставрированного на Краковском Предместье отеля «Бристоль», в котором, в сладком комфорте, перед расставанием, мы обменивались впечатлениями о поездке:

– Это была, действительно, поездка в Европу, – признался Гидо.

Казалось бы, я мог быть удовлетворен. Но наш товарищ по прощальному ужину внес неожиданные коррективы. Это был один из редких поляков, по-настоящему глубоко знающих польско-русские отношения, переводчик русской поэзии.

– Поляки не могут жить без России, – сказал Адам Поморски. – Становятся провинцией.

Видя наше любопытство к его словам, он добавил со скептической улыбкой:

– Трудно не заметить разницы культурного потенциала России и Польши.

– Ну, это уже другое путешествие, – примирительно сказал я. – Путешествие по книгам, а не городам. Двумя с половиной неделями не обойдешься.