Текст книги "Сокровища древнего кургана"

Автор книги: Виктор Сидоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

Глава двадцать девятая
Прощальная

Вот и пролетело лето, всего одно лето, каких-то три месяца, а сколько произошло всякого.

Давно ли я узнал тайну нашего Желтого курганчика, давно ли начал раскопки? Будто недели две-три назад. Но вот уже Желтого кургана не существует в помине. Там, где он был, теперь прошел канал. И сокровища курганчика перекочевали в музеи: одни в Москву, другие в краевой, кое-что и нашему перепало. Микрофоныч отвоевал. Ну и Антон Юльевич помог, понятно.

Он здорово преобразился, наш музей. Особенно зал боевой славы. Мы все-таки собрали немало разных документов, личных вещей участников Отечественной войны, даже удалось добыть несколько боевых медалей. Антон Юльевич, прощаясь с нами, пожелал, чтобы и краеведческий отдел у нас был такой же богатый, и пообещал помочь.

Раскопки Желтого курганчика неожиданно разожгли интерес у многих ребят к археологии, к истории Сибири. Особенно у Кольки Денисова. Он так увлекся, что предложил создать при музее кружок «Юный археолог». Эта мысль здорово понравилась Микрофонычу. От избытка чувств он даже хлопнул Кольку по плечу и сказал: «Молодец!»

За эти три месяца и село наше будто похорошело, стало не таким серым, как раньше. На площади, наконец, достроили универмаг и детский сад. Теперь эти здания выглядят совсем даже неплохо. Особенно универмаг с его огромными окнами. Строительная бригада уже две недели как перешла работать в другое место – закладывает фундамент под новый Дом культуры. Он тоже будет большой, двухэтажный и встанет на самом видном месте: у въезда на нашу главную улицу.

Эвка говорит, что перед Домом культуры председатель сельсовета Иван Саввич мечтает разбить большой и красивый сквер, где бы среди деревьев и цветов могли посидеть и отдохнуть сельчане.

– Мы, – сказала Эвка, – не станем ждать, когда строители закончат Дом культуры, начнем высаживать деревья весной, сразу же, как привезем саженцы. Пока стройка будет тянуться, у нас уже деревца подрастут. Вот!

Загорелась Эвка новым делом, теперь ее ничем не остудишь, ничем не остановишь. А я, честно говоря, очень горжусь, что она все лучше и лучше ко мне относится, что давно не смотрит сквозь меня, будто я прозрачный.

Эвка часто забегает узнать про маму, поговорить, подбодрить меня. А нынче принесла учебники для восьмого класса.

– Наверное, еще и не думал покупать? Ну я так и знала! Бери да учись получше.

Я улыбнулся: слова ну точно, как мамины. Кивнул:

– Ладно… Спасибо, Эвка.

– А ты чего улыбаешься? – сразу прицелилась она в меня прищуренным глазом.

Я торопливо убрал улыбку.

– Да так… вспомнил тут одну штуку…

Эвка недоверчиво хмыкнула:

– Что-то часто ты стал в последнее время вспоминать какие-то странные штуки. – Потом добавила, будто подперчив свои слова: – И имей в виду, эти твои улыбочки выглядят на твоем лице не очень умно.

Вот ведь колючка! Но я нисколько не обижаюсь. И вообще мне в последнее время стало весело, легко и свободно, будто с плеч свалился какой-то тяжкий груз, который я тащил целых два месяца. И все потому, что маме стало лучше. Лучше! С каждой неделей, с каждым днем.

Когда я был недавно в больнице, Федор Сергеевич, главврач, сказал: если у мамы дело пойдет и дальше так, то к Октябрьским праздникам, мол, встречай ее дома. Взлохматил мне волосы и добавил свое любимое: «Вот так, дружище!»

Мама в тот раз была оживленной, у нее даже щеки слегка порозовели.

Я глядел на маму, радовался и рассказывал все наши сельские новости без разбора, понимал – ей все интересно. Не забыл, конечно, и про находки в Желтом курганчике, которые, правда, оказались хоть и не шибко богатыми, но очень ценными для науки, как выразился Антон Юльевич, они вроде бы по-новому освещают историю заселения Сибири. Но главное я приберег напоследок. Я знал, что мама очень обрадуется этому известию, однако сказал как можно равнодушнее:

– На тот год к нам пустят воду…

Как я и думал, мама сперва не поверила:

– Фантазируешь?

– Точно! Вадим сказал. У них план: закончить наш участок до зимы, а весной пустить воду.

Мама разволновалась, ойкнула как-то совсем по-девчоночьи, сложив на груди руки:

– Ой, Костенька, да ты совсем не представляешь, какое это для всех нас счастье!

Я представлял: за лето столько наслушался о будущем нашей степи, что даже сам стал видеть свое село зеленым и красивым. А мама радовалась:

– Поливные поля! Да ведь об этом мы всю жизнь мечтаем!.. Как теперь поднимется наш колхоз, какие будут урожаи!.. А я еще подбросил радости:

– А осенью обещают заполнить водой Лешкину выемку. Озеро будет – ахнешь! Председатель сельсовета договорился в лесопитомнике насчет саженцев – будем парк сажать вокруг озера…

Да, мне запомнился тот день: я видел, как ожила, повеселела мама, как волновалась и беспокоилась, что вдруг не поспеет к главным работам в селе.

Когда я прощался с ней, она тихонько шепнула:

– Ко мне приходил отец… Цветов принес… Это ты постарался?

Я ничего не ответил, а мама не стала допытываться, только горько качнула головой.

– Как он изменился… Жалко… Прощения просил… Клялся – пить бросит. К нам обратно просился… Как ты думаешь, Костенька?

Что я мог сказать? Пусть мама сама решает. А я что? Конечно, хорошо бы снова жить вместе…

На днях укатил домой Игорь. За ним приезжал отец на новенькой «Ладе». Успел, значит, купить за лето. Я как раз бежал за хлебом. Вдруг меня окликнул Игорь.

Подошел, проговорил едва слышно:

– Я сейчас уезжаю…

– Ай, ай, какой удар! – воскликнул я, изображая великую скорбь. – Как-нибудь переживу и даже рыдать не буду.

Игорь насупился.

– Брось… Не до этого мне… Я тут у вас наломал дров… Извини, если можешь…

Это было неожиданно, и я растерялся.

– Да чего там!.. Ерунда, это самое… Всякое бывает.

Чуть помявшись, Игорь спросил:

– Слушай, если я на будущий год приеду – примете?

Я пожал плечами.

– Мне что – приезжай. А как другие – не знаю.

Он еще постоял малость, раздумывая о чем-то, потом вздохнул и медленно пошел обратно. Я проводил его взглядом, пока он не скрылся за углом. Мне стало вдруг грустно и жалко Игоря. Нет, не хотел бы я быть на его месте…

Сегодня – первое сентября.

В школьном дворе полно ребят. Носятся, толкаются, хохочут, толпятся вокруг площадки, где строится памятник.

Бородатый скульптор и двое его помощников, такие же бородатые, уже установили на постаменте макет полушария. Памятник, наверное, будет очень красивым – уже сейчас это чувствуется.

Колька Денисов целыми днями вертится тут, то воду принесет, то раствор вымешивает, то кирпичи подносит и арматуру. Даже сегодня, поставив в сторонке свой портфель, он, засучив рукава, помогает скульптору. Тот очень доволен Колькой, поглядывает на него уважительно, что-то тихонько ему говорит.

Девчонки, как обычно, сгрудились вокруг Эвки, все в новенькой форме, в белоснежных фартуках. Буланка за лето отрастила волосы, повязала их на затылке пышным розовым бантом. Без своей знаменитой челки нос у нее, по-моему, стал вполне нормальным и даже красивым.

В школьную калитку торопливо вошел Детеныш. На лице широченная улыбка. Увидел меня, подбежал:

– Слышь, Брыська, сейчас в сельсовете был, видел мемориальные плиты. Тяжелые. Из меди, наверное. Есть там дядя Максим! Так и написано: «Петушков М.Т.» Максим Тимофеевич, значит. Ух, здорово! И памятник будет здоровский, вот увидишь. – И он побежал, полный своей огромной радости.

А мне было немножко грустно: вчера мы прощались с Вадимом…

Он заехал ко мне совсем неожиданно – днем. Был веселый и шумный.

– А ну садись, подлетыш, прокатимся. С ветерком.

Мы долго, как бывало, носились по степи, потом, когда возвращались в село, Вадим остановил мотоцикл у Лешкиной выемки.

Мы стояли и глядели, как бульдозер, словно упрямый рассерженный жук, разбегался, захватывал землю и толкал ее перед собой, покуда хватало сил. Потом оставлял этот свой земляной вал, разбегался и снова катил его вперед, к берегу.

Вадим произнес задумчиво:

– В будущем году в эту пору здесь уже будет плескаться вода, а еще через год-другой по берегам зацветут сады и навсегда сотрется из памяти какая-то сухая, безжизненная Лешкина выемка. – Помолчал малость и закончил как-то совсем буднично: – Вчера мы сдали еще тридцать километров канала…

– Уже? – обрадовался я. – Ну, молодцы. – И тут же осекся: если строители закончили работу, значит, больше им тут делать нечего, значит, они уедут…

– Да, брат, – словно угадал мою мысль Вадим. – Завтра двинем дальше. Теперь наша вахта будет далековато: километров за сорок отсюда. Так что вот, милый подлетыш, попрощаться приехал…

Я расстроился:

– Так сразу?!

Вадим грустно засмеялся.

– Мы народ легкий на подъем, да и дело не ждет – надо спешить.

Я слушал Вадима, смотрел на него, а самому никак не верилось, что расстанусь с ним, с таким веселым и щедрым, насмешливым и добрым, настоящим другом, который всегда и вовремя приходил мне на помощь.

– Да ты уж так не огорчайся, подлетыш, – произнес Вадим и, приобняв меня, крепко притиснул к себе. – Авось еще встретимся.

И умчался, оставив после себя облачко золотистой пыли…

Как я хотел лететь сейчас вместе с Вадимом туда, к сизому далекому горизонту, всегда видеть его белозубую улыбку, разговаривать с ним и мечтать! И работать. Да, работать. Рядом. Плечо к плечу. Вместе пробивать в нашей сухой степи канал.

Где, когда я решил это – стать мелиоратором – не знаю. Может, в тот день, когда впервые увидел стройку? А может быть, меня тронули разговоры Вадима? Или мечты о большой воде деда Ишутина?

Да это и неважно. Главное – решил. Раз и навсегда…

Неожиданно зазвенел звонок. Ну что ж, пора на урок. Не он ли, этот первый звонок, уже зовет меня в дальний и неизвестный путь?

Барнаул, 1981 год