Текст книги "Гладиатор из будущего. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Виктор Поротников

МЕРТВЕЦЫ НА СТРАЖЕ

В себя я пришел некоторое время спустя. Вероятно, было уже поздно. Я не отдавал себе отчета, сколько времени прошло с тех пор, как я потерял сознание. Запах дыма и подгорелого мяса щекотал мне ноздри. Я попытался вспомнить, где я и как давно здесь. И не мог ничего вспомнить. Меня охватил страх. Некоторое время я лежал неподвижно. Затем собрался с духом, открыл глаза и, словно в тумане, увидел, что лежу на жестком ложе в палатке, груботканый потолок которой образует некое подобие двускатной кровли. Рядом на подставке излучает неяркий свет масляный светильник.

Возле меня стоит Эмболария. Склонившись, она осторожно растирает мне виски клочком овечьей шерсти, смоченным в уксусе. Вот Эмболария заметила, что я часто заморгал. Услышала, как я всхлипнул.

– Хвала богам! Очнулся! – тихо сказала самнитка. – Я уж думала, что ты собрался в гости к старику Харону.

Я ничего ей не ответил. Я тоже услышал всхлип, вырвавшийся у меня из груди. И ужаснулся. Так слабо и жалко всхлипывает новорожденный младенец или старик на смертном одре.

 
Эмболария вышла из палатки.
Я попытался было крикнуть, попросить ее не оставлять меня одного. Но слова вдруг сбились в ком и застряли в горле. Меня снова охватил страх.
Вскоре Эмболария вернулась с большой глиняной чашкой, в которой дымилась какая-то темная жидкость. Я успокоился и затих.
Прочистив горло кашлем, я спросил:
 

– Что это?

– Травяной отвар с бычьей кровью и с золой, – ответила Эмболария.

– Кровь и зола? Зачем? – удивился я.

– Так надо. Пей. – Эмболария помогла мне приподняться и подала чашу с зельем.

Я осторожно отхлебнул довольно горячее очень терпкое питье. Подождал, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Потом отхлебнул еще. Перевел дух. И выпил все до дна. К моему изумлению, память быстро прояснилась, все встало на свои места. Мне вспомнилась битва, летящие в меня дротики, лязг и сверкание вражеских мечей, тела павших и раненых воинов у меня под ногами… Меня вдруг переполнила жалость к самому себе. Я закрыл лицо руками и зарыдал.

 
Эмболария взяла пустую чашу и тихонько удалилась, оставив меня одного.
Горячие слезы, омывшие мое лицо, облегчили мои душевные страдания. Я почувствовал какую-то легкость в теле и вновь улегся на ложе.
Входной полог колыхнулся. Передо мной опять предстала Эмболария. Она присела с краю на мою постель, мягко взяла мои руки в свои сильные ладони, погладила их. Мне было совестно смотреть ей в глаза.
 

– Ничего страшного, Андреас. Бывает! – участливо промолвила Эмболария. – Человек есть человек. У меня такое тоже бывало, где кровь, там и слезы.

Слова самнитки и тон, каким они были произнесены, наполнили меня признательностью и нежностью к этой могучей молодой женщине. Я взглянул в ее глаза, хоть и несмело. Глаза Эмболарии были большие и полные глубокой грусти. Ее круглое лицо с упрямым лбом и прямым носом выглядело усталым и печальным. Я неожиданно обратил внимание на уста Эмболарии, такие пухлые, яркие и соблазнительные. Раньше я как-то не замечал красоты этих сочных губ. Да и черты лица самнитки, обрамленные темными вьющимися локонами, вдруг показались мне самыми дивными на свете.

Я спросил у Эмболарии, кто вынес меня с поля битвы и чем закончилось сражение?

– Сначала тебя тащил на себе Рес, а когда его ранили копьем в ногу, пришлось мне взвалить тебя на плечи, – промолвила Эмболария. – Римляне разбили наше войско, смяв наш центр и левое крыло. Благодаря Спартаку и Криксу, которые сражались, как львы, удалось избежать повального бегства наших людей. Войско наше отошло за лагерный частокол в относительном порядке, нанеся римлянам ощутимый урон. Однако и у нас полегло около тысячи человек.

– А как там Рес? Как его рана? – забеспокоился я. – Где он сейчас?

– Рану на ноге Реса я прижгла раскаленным железом, – спокойно ответила Эмболария. – Рана у него не опасная. Рес теперь в шатре у Спартака. Там сейчас идут споры о том, что делать дальше. Вновь сражаться с Варинием или отступать?

– Сейчас вечер или утро? – спросил я.

– Сейчас ночь, но скоро уже рассветет, – ответила Эмболария, подавив зевок тыльной стороной ладони.

– Ляг, милая. Поспи. – Я погладил самнитку по обнаженному загорелому колену. – Ты же еле на ногах стоишь от усталости.

– Сейчас лягу. У меня уже постелено. – Эмболария кивком головы указала на другое ложе у противоположной холщовой стенки палатки. – Ты тоже засыпай, Андреас. Скоро силы тебе понадобятся.

Эмболария чуть отодвинулась от меня, собираясь встать, но в следующий миг в ее лице что-то дрогнуло. Она быстро наклонилась ко мне и на краткий миг соединила свои сочные уста с моими пересохшими губами. Я хоть и пребывал в растерянности, однако непроизвольным движением стиснул пальцами обнаженные плечи самнитки, желая продлить такой неожиданный и сладостный поцелуй.

Улегшись на ложе, Эмболария мгновенно заснула мертвым сном. А я еще долго лежал с открытыми глазами, глядя на маленький колыхающийся язычок пламени светильника. Мой слух терзали громкие стоны раненых, долетавшие из соседних палаток.

При тех способах врачевания, какие применялись в эту суровую эпоху холодного оружия, при полном отсутствии обезболивающих препаратов, страдания тяжелораненых воинов казались мне нечеловеческой пыткой. Я предпочел бы сразу умереть в битве от удара мечом или копьем, чем сходить с ума от жуткой изматывающей боли. Закрывшись одеялом с головой, я уткнулся в подушку и постарался отрешиться от всего. К счастью, сон одолел меня быстро и незаметно.

Разбудил меня Рес, пришедший справиться о моем самочувствии. Эмболария сначала не хотела его пропускать ко мне, но, увидев, что я открыл глаза, она все же позволила Ресу войти в палатку.

– Какое решение принято на совете? – сразу спросил я, пытаясь подняться с ложа.

– Лежи! – Рес заставил меня снова лечь. – Ничего путного на совете так и не решили. – Рес уселся на раскладной дифрос. Эти легкие табуреты из дубовых реек и холщового сиденья использовались римлянами в походных условиях. – Крикс опять мутил воду, настаивая на новом сражении с Варинием. С ним заодно были Ганник и Брезовир. Однако Спартак настоял на том, что в ближайшие три-четыре дня наше войско в битву не вступит. У нас очень много раненых, многие наши люди подавлены. Если новобранцы Вариния вчера задали нам такую трепку, то что будет, если мы сойдемся в сече с римскими ветеранами. – Рес невесело усмехнулся, поглаживая свою забинтованную ниже колена ногу.

– Мы бились вчера не с новобранцами, а с ветеранами, – сказала Эмболария, подойдя к моей постели с чашей в руке. – В передней линии у римлян находились явно не юнцы, но опытные воины. Вы разве не заметили этого?

 
Эмболария взглянула на меня, потом на Реса.
 

– Я тоже обратил на это внимание, – проговорил я, беря чашу с целебным настоем из рук самнитки.

– Значит Вариний не решился пустить впереди своих новобранцев, расположив их позади ветеранов, – задумчиво произнес Рес. – Хитрый лис этот Вариний! Арезий и Клувиан тоже утверждают, что наша передняя шеренга оказалась под ударом опытных легионеров. И Спартак говорит о том же, а Крикс с ним спорит.

– Каковы же доводы Крикса? – спросила Эмболария.

– Галлы, находившиеся на правом крыле, отрубили головы у нескольких павших в битве легионеров, – ответил Рес, – так все эти головы принадлежали юношам не старше двадцати лет.

– Ну и что с того? – пожала плечами Эмболария. – Вполне может быть, что против нашего правого крыла Вариний выставил новобранцев. Я этого не оспариваю. Однако в центре у римлян находились ветераны. В этом я твердо уверена, так как сама вчера сражалась с ними лицом к лицу. Какие у нас потери на правом крыле? Ничтожные. А сколько воинов у нас полегло в центре нашего боевого строя? Около шестисот, и это за неполные два часа.

– На нашем левом крыле тоже большие потери, не меньше трехсот убитых, – хмуро заметил Рес. – Плохо то, что при отступлении мы не смогли вынести с поля битвы всех наших раненых. Римляне добили их, ведь на войне с восставшими рабами они не берут пленных.

После того как Рес ушел, я проспал почти полдня. Потом, отведав пресной каши из полбы, я пытался ходить по палатке от одного опорного шеста до другого. Слабость не оставляла меня. Мне казалось, что мои руки и ноги набиты ватой.

Ближе к вечеру меня навестила Фотида. У нее был усталый вид. Оказалось, что она не спала всю ночь, ухаживая за ранеными вместе с Ифесой, Лоллией и другими женщинами. Фотида выглядела подавленной от того, что, несмотря на все заботы, раненые умирают один за другим.

– До рассвета не дожили семнадцать человек из-за большой потери крови, – устало молвила Фотида, сидя на табурете, где до нее сидел Рес. – И сегодня уже скончалось тринадцать человек… Сил нет смотреть на муки этих несчастных.

– Выпей вина, подруга. – Эмболария протянула Фотиде чашу с хмельным напитком темно-янтарного цвета. – И живо в постель! Тебе надо отдохнуть.

Фотида с покорным видом взяла чашу и залпом осушила ее. Затем Фотида отправилась в свою палатку. Эмболария ушла вместе с ней.

 
Прошло двое суток, прежде чем я смог твердо держаться на ногах.
Все это время я узнавал от Реса и Эмболарии о тех яростных спорах и раздорах, кипевших на советах вождей восставших. Крикс и его галлы, вопреки запрету Спартака, каждый день совершали вылазки к римскому лагерю, забрасывая римских дозорных камнями и дротиками. Легионеры без особого труда отгоняли гладиаторов от своего вала, но сами не предпринимали попыток взять штурмом лагерь Спартака. Видимо, Вариний понимал, что выкопанный восставшими ров и установленный вокруг их стана частокол весьма серьезное препятствие, преодолеть которое без больших потерь не удастся. Впрочем, истинная причина бездействия претора Вариния вскоре открылась Спартаку и его ближайшим сподвижникам.
Однажды галлы совершили нападение на легионеров, вышедших из лагеря за водой, взяв в плен одного из них. На допросе пленник рассказал, что Вариний отправил в Рим гонца, требуя у сената вспомогательных войск. В Риме был спешно собран отряд в две тысячи легионеров, который возглавил квестор Гай Тораний. Это свежее войско было уже на пути в Кампанию.
 

– Вот почему Вариний не двигается с места, – молвил Спартак, собрав военачальников. – Вот почему Вариний не тревожит нас ничем. Этот хитрец желает действовать наверняка. С приходом квестора Торания у Вариния будет подавляющий перевес над нашим войском. Тогда-то Вариний и начнет штурмовать наш стан.

На этот раз Крикс не стал спорить со Спартаком, когда тот заявил, что этой же ночью войско восставших двинется в горы.

– В горах мы залечим раны и соберемся с силами, – сказал Спартак. – В горах нам будет легче путать следы и устраивать засады.

Кто-то из гладиаторов-галлов бросил мне упрек, мол, почему я не предупредил Спартака о том, что из Рима в Кампанию идет квестор Тораний с отрядом легионеров.

 
Я растерялся, не зная, что сказать.
Мне на помощь пришел Спартак, который заявил, не моргнув глазом, что якобы он еще позавчера услышал от меня про отряд Торания, но не придал этому значения, приняв мои слова за горячечный бред. Всем было известно, что я лишь сегодня поднялся с постели после тяжкого удара по голове, полученного мною в битве с римлянами.
Военачальники принялись обсуждать, каким образом им обмануть бдительного Вариния, не допустить, чтобы его легионы настигли войско восставших на марше.
Почувствовав головокружение, я удалился с совета. Добравшись до своей палатки, я бессильно повалился на ложе, не снимая плаща и сандалий. Мне хотелось принять цитрамон или анальгин от головной боли, однако таких лекарств у здешних лекарей не было и в помине. Я почувствовал себя одиноким и несчастным, заброшенным в глубь прошедших веков, обреченным на страдания среди чуждых мне людей и нравов.
В палатку вошла Фотида и негромко окликнула меня.
Я притворился спящим.
Фотида осторожно сняла с меня сандалии и ушла. Я слышал, как Фотида разговаривает с кем-то неподалеку, спрашивая, куда сносить умерших от ран воинов, которых набралось уже полсотни, не считая тех, кого уже похоронили. Чей-то мужской голос с едва заметной хрипотцой бубнил что-то неразборчивое на латыни с сильным азиатским акцентом.
«Вот почему на арене амфитеатра тяжелораненых гладиаторов чаще всего добивают, чтобы не возиться с ними потом, – вдруг промелькнуло у меня в голове. – При мастерстве здешних эскулапов лечить тяжкие увечья – дело безнадежное! Действительно, гуманнее просто добить страдальца!»
Эмболария, придя с совета, напоила меня каким-то сонным зельем. Я быстро уснул и проспал до глубокого вечера.
Мне снились картины и образы из той грядущей эпохи, где я родился и жил, где для меня все было знакомо и привычно. В своих сновидениях я настолько реально ощутил себя в университетских коридорах, в библиотеке, среди своих приятелей-однокурсников, что проснувшись от громкого сигнала трубы, я совершенно растерялся, узрев внутреннее пространство палатки, озаренное огоньком светильника. На соседнем ложе сидела Эмболария, расчесывая гребнем свои густые вьющиеся волосы. На ней была неизменная короткая туника из шерстяной ткани.
 

– Во сне ты разговаривал на каком-то непонятном языке, – сказала Эмболария, увидев, что я проснулся. – Очень странный язык, не похожий ни на галльский, ни на фракийский, ни на иллирийский… Не схожий ни с одним из италийских наречий. Андреас, что за племя разговаривает на таком диковинном языке? Где это племя обитает?

– Народ сей обитает в далекой северной стране, где полгода лежит снег, – с нескрываемой грустью ответил я. – Называется это племя – славяне.

– Неужели ты побывал в той далекой стране? – удивилась Эмболария.

– Не только побывал, но и мечтаю туда снова вернуться, – с тоскливым вздохом промолвил я.

В палатку вошел Рес и сообщил нам, что наши отряды начали скрытно покидать лагерь.

– Спартак приказал разжечь побольше костров и не убирать палатки на той стороне нашего стана, которая хорошо просматривается из римского лагеря, – сказал Рес. – Когда все наше войско уйдет отсюда, здесь до утра останется трубач, который будет подавать обычные сигналы, как бы при смене караулов. Вместе с трубачом останутся несколько гладиаторов, которые станут поддерживать пламя костров и перекликаться громкими голосами. Таким образом мы введем римлян в заблуждение.

Рес поведал также, что Спартак поручил ему возглавить остающихся в нашем стане людей.

– Я тоже останусь здесь до рассвета, – решительно заявил я.

– Как хочешь! – пожал плечами Рес.

При этом он не мог скрыть того, что ему явно по душе мое желание делить с ним труды и опасности.

– Ну и я останусь с вами, – сказала Эмболария, привычными движениями рук укладывая в незамысловатую прическу свои расчесанные длинные волосы.

Отряды восставших выходили из стана длинными вереницами, стараясь не шуметь и не бряцать оружием. У каждой сотни был свой конный проводник, знающий местность и умеющий ориентироваться в темноте. Все было проделано так тихо и слаженно, что я и Эмболария, сидевшие в палатке и точившие свои мечи, не сразу поняли, что наш лагерь опустел. Мы догадались об этом, только когда утихли привычные для нашего становища звуки: шаги между палатками, стоны раненых, всхрапывание лошадей в загонах, стук молотков в походной кузнице…

Мы с Эмболарией вышли из палатки. Вокруг не было ни души; исчезли лошади из загона, не было и обозных повозок. На одной половине нашего стана все было объято тишиной и ночным мраком. На другой половине горели костры, среди которых неспешно прохаживались редкие фигуры оставшихся здесь воинов. Они рубили топорами толстый хворост, подбрасывая его в огонь. При этом воины переговаривались друг с другом намеренно громкими веселыми голосами. Время от времени эти голоса тонули во взрывах хохота.

Мы с Эмболарией направились к шатру Спартака, надеясь найти там Реса. Однако в шатре оказался один трубач – миловидный, как девушка, юноша-грек. Он полулежал в кресле с подлокотниками, борясь с дремотой. Рядом на столе лежала его медная изогнутая труба и возвышалась бронзовая клепсидра, водяные часы. Трубачу надлежало подавать сигналы через каждые два часа.

Я решил подняться на лагерный вал, чтобы взглянуть на огни римского стана, озарявшие ночной горизонт примерно в миле к западу от нашего становища. За мной увязалась и Эмболария. Последнее время могучая самнитка с каким-то излишним усердием опекала меня. Я заметил, что это не слишком-то нравится Фотиде, которая пытается закрывать глаза на это, не желая ссориться со своей лучшей подругой. Мне же опека Эмболарии была совсем не в тягость, скорее наоборот.

Перебрасываясь редкими репликами, я и Эмболария прошли по главной широкой улице нашего палаточного городка, озаренной пламенем костров. Выйдя к лагерному валу, мы с Эмболарией по ступенькам из дерна поднялись на его гребень, где был вкопан частокол. Увидев на валу неподвижную прямостоящую фигуру часового в плаще, римском шлеме, с копьем в правой руке, Эмболария и я двинулись к нему.

Подходя к часовому, я окликнул его. Воин никак не отреагировал на мой голос, застыв истуканом на месте. Он даже не повернул голову в мою сторону.

– Эй, приятель… – вновь произнес я и невольно осекся, остановившись в шаге от часового.

Передо мной был мертвец, привязанный веревками ко вкопанному в землю шесту, это был один из наших умерших раненых. Синевато-бледное бородатое лицо неживого человека было искажено гримасой агонии, погасившей последнюю искру жизни в этом крепком теле. Глаза мертвеца были закрыты. Рот был приоткрыт, из него торчал кончик фиолетового языка. Шлем, надвинутый на самые брови, отбрасывал тень на верхнюю часть этого мертвого лица. Копье было привязано лыковой веревкой к правой руке мертвеца.

– Хитро придумано! – заметила Эмболария, оглядев привязанный к шесту труп. – Издали на фоне зарева из горящих костров этот мертвец будет смотреться как недремлющий страж.

Ничего не сказав на это, я зашагал дальше по валу, увидев примерно в тридцати шагах другого часового, а еще чуть дальше – третьего. Эти двое тоже оказались поставленными стоймя мертвецами, силуэты которых на лагерном валу должны были на какое-то время убедить римлян в том, что восставшие рабы по-прежнему пребывают в своем стане.

От этой военной хитрости мне почему-то стало мерзко на душе. Я представил, что и меня, убитого в сражении или умершего от ран, мои соратники могут использовать точно так же, как чучело, прикрывая такой уловкой свое ночное отступление.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ОТ ПОБЕДЫ К ПОБЕДЕ

Отряды восставших во время ночного марша пересекли Ателланскую дорогу, обошли стороной город Нолу и напрямик по бездорожью устремились к Эбуринским горам, за которыми лежала Лукания, край холмов, лугов и лесистых гор. Луканцы были прирожденными пастухами и охотниками. Во время недавней Союзнической войны луканцы наравне с самнитами дольше всех прочих италиков не складывали оружие в противостоянии с римлянами. Спартак рассчитывал привлечь в свое мятежное войско вольнолюбивых луканцев, зная о том, как жестоко обошлись с ними римляне, победив италиков в Союзнической войне.

За ночь войско Спартака продвинулось к востоку на двадцать миль и на следующий день – еще на столько же. Этот бросок позволил войску рабов оторваться от легионов Вариния, которые двинулись вслед за отрядами Спартака с опозданием на целые сутки.

С приходом в Кампанию римского войска закончилась вольготная жизнь многочисленных шаек беглых рабов. Спасаясь от римской конницы, эти разбойные шайки прибивались к воинству Спартака, ища у него защиты. Несколько сотен беглых невольников, вооруженных и вдоволь вкусивших грабежей и насилий, с одной стороны, усилили войско восставших, но с другой, привнесли в его ряды дух вседозволенности и неповиновения. Распределенные по сотням и когортам, эти бывшие разбойники поначалу подчинялись суровой дисциплине, введенной Спартаком. Этому способствовала опасность со стороны Вариния, который двигался по пятам за восставшими.

Но едва войско Спартака, перевалив через невысокие Эбуринские горы, спустилось в Луканию, дисциплина среди восставших стала быстро падать. Дорвавшись до местного вина, воины Спартака напивались сверх меры, заступали в караул во хмелю, засыпали в дозоре или вовсе покидали посты. Многим из восставших казалось, что угрозы со стороны римских легионов больше нет, так как стало известно, что Вариний решил не соваться в Эбуринские горы, опасаясь засады со стороны мятежников.

В луканском городке Нар, куда Спартак привел свое уставшее войско после утомительного перехода по горам, местные жители в ужасе стали разбегаться кто куда, поскольку бывшие невольники принялись грабить дома и насиловать женщин. Ни приказы военачальников, ни увещевания самого Спартака не действовали на этих людей, враз утративших всяческое достоинство и милосердие. Не довольствуясь отнятым вином, хлебом и одеждой, рабы пытали местных горожан, требуя от них золото и серебро.

Спартак, видя, что его воинство на глазах превращается в банду мародеров, решает увести свои отряды в местность, где нет ни сел, ни городов. Узнав от местного пастуха, что неподалеку находятся пастбища, на которых пасутся тысячи коров и лошадей, Спартак повел свое войско туда. Этими стадами владела кучка римских патрициев. Лошади были нужны Спартаку для создания конницы, а молоком и мясом коров он надеялся прокормить своих людей в ближайшие две-три недели.

На беду на пути у восставших оказался другой луканский город – Анниев Форум.

Этот город разросся и разбогател, благодаря торговле скотом и овечьей шерстью. Сюда каждые весну и осень съезжались торговцы и заводчики коней с севера Италии и с приморских южноиталийских равнин.

Войско восставших свалилось на Анниев Форум, как стая прожорливой саранчи на заколосившуюся хлебную ниву. Бесчинства и насилия начались сразу, едва воины Спартака рассыпались по городским улицам, площадям и переулкам. Крики насилуемых женщин и стоны их мужей и отцов, умиравших под мечами распоясавшихся рабов, звучали отовсюду, заглушая жалобный плач детей, треск выламываемых дверей, топот многих сотен ног и цокот копыт… Рабы пили вино и пели победные песни кто на галльском, кто на греческом, кто на фракийском языке… Местные невольники, присоединившись к восставшим, тащили из тайников скрытые их господами ценности, извлекали из потайных убежищ самих господ, раздевая их донага и подвергая пыткам.

Обесчещенных матрон и их дочерей мятежники волокли в голом виде по улицам, упиваясь беспомощностью тех, кому еще вчера они должны были кланяться. В жестокости невольникам не уступали и рабыни, которых тоже оказалось немало в Анниевом Форуме, где несчастных невольниц принуждали ублажать в лупанарах приезжих вельмож и купцов. Кого-то из владельцев притонов рабыни изрубили топорами на куски; кого-то насадили на копья и живьем поджарили на костре.

После ночевки в Анниевом Форуме Спартак повел свое буйное войско к Латинской дороге, протянувшейся от Рима до Беневента, самого крупного из луканских городов. Латинская дорога была проложена по предгорьям Апеннин и шла параллельно Аппиевой дороге, проложенной по приморской низменности. Войску Спартака нужно было пересечь Латинскую дорогу, чтобы добраться до пастбищ богатых скотом и табунами коней. Выйдя на Латинскую дорогу, Спартак вдруг узнает от сбегающихся к нему со всей окрути рабов, что со стороны Беневента на него наступает Гней Фурий, один из легатов претора Вариния. Другой легат Коссиний занял городок Аллифы всего в одном переходе от войска Спартака, собираясь идти навстречу Гнею Фурию.

«Римляне хотят взять наше войско в клещи, – сказал Спартак своим ближайшим соратникам на военном совете. – Если легаты Вариния двигаются на нас с севера и юга по Латинской дороге, значит сам Вариний тоже где-то недалеко. Этот лис очень умело расставляет сети! Еще день-два и мы окажемся в окружении!»

Военачальники восставших заговорили о том, что надо немедленно уходить с Латинской дороги на восток, в горы. Всем казалось, что это единственно верный выход. Пути на север и юг уже перекрыты, а если повернуть на запад в Кампанию, то можно напороться на войско Вариния.

Спартак заявил, что уйдя в Луканские горы, восставшие обрекают себя на полуголодное существование. Римляне, двигаясь по дорогам, проложенным среди гор, тактически будут неизменно переигрывать отряды восставших, которые будут идти по бездорожью. В конце концов, претор Вариний и его легаты навяжут измотанным рабам сражение в невыгодных для них условиях.

«Я полагаю, самый верный выход для нас, это разбить римлян по частям, – сказал Спартак. – Сначала следует победить легатов Вариния, а затем и его самого. Таким образом мы отвоюем дороги и обретем возможность для быстрого маневра!»

Сразу после совета Спартак отдал приказ сниматься с лагеря, невзирая на опустившийся вечер и зарядивший дождь. Войско Спартака двинулось по Латинской дороге навстречу отряду легата Гнея Фурия.

Меня поразила резкая перемена в людях, которые еще два дня тому назад представляли собой неуправляемую толпу насильников и грабителей. Короткая речь Спартака перед выступлением на врага до такой степени воодушевила рабов, что они без ропота быстро свернули палатки и построились в походную колонну. Перед Спартаком вновь стояло дисциплинированное войско, разбитое на когорты с опытными гладиаторами во главе.

Меня и Реса Спартак поставил во главе двух десятков конных разведчиков, повелев нам быть постоянно впереди. Нашему быстрому конному отряду надлежало загодя и по возможности незаметно обнаружить войско легата Гнея Фурия.

Наш дозорный отряд наткнулся на римлян ранним утром, когда они снимались с лагеря, собираясь двигаться дальше на север по Латинской дороге. Я с пятью конниками остался в лесу у дороги, чтобы продолжать наблюдение за врагом. Рес с остальными всадниками помчался к Спартаку, дабы известить его о примерной численности войска легата Фурия и о том расстоянии, какое разделяет войско восставших и римский отряд.

Ночная скачка под дождем сильно меня вымотала. К тому же я совершенно не привык ездить верхом на коне без седла и стремян. У меня имелся кое-какой опыт обращения с лошадьми, но этот опыт был связан с экипировкой коня и всадника времен двадцать первого века. В эпоху же, куда я угодил, конники еще не знали ни седел, ни стремян, ни шенкелей… Во времена античности всадник покрывал спину коня не седлом, а попоной. Если конь попадался норовистый, то совладать с ним, сидя на попоне и без стремян, было очень непросто. Поначалу мне довелось несколько раз кувыркнуться с лошади на землю под смех бывалых наездников.

Взобравшись на высокую гору, поросшую лесом, я имел возможность понаблюдать за тем, как Спартак навязал легату Фурию встречный бой. Восставшие рабы и легионеры Фурия столкнулись лоб в лоб на узкой дороге, стесненной с двух сторон отвесными меловыми и известняковыми утесами. На этот раз превосходство в численности было на стороне восставших. Под началом у Спартака находилось больше пяти тысяч воинов.

У Гнея Фурия имелось чуть больше двух тысяч легионеров. Битва с самого начала разворачивалась неблагоприятно для римлян, которые были вынуждены сражаться с восставшими находясь под градом камней. Это легковооруженные воины Спартака сбрасывали камни на головы легионеров с вершин придорожных утесов.

Головная римская когорта была смята и расстроена в первые же минуты сражения. Бегущие в панике легионеры привели в расстройство когорту, идущую в затылок головной. Затем, по принципу падающего домино, были смяты и обращены в повальное бегство все пять римских когорт. Убитыми легионерами был усеян участок Латинской дороги почти в полмили длиной. Около двухсот римлян были взяты в плен.

Крикс, не советуясь со Спартаком, приказал своим людям перебить всех пленников до одного.

Кое-кто из ближайших соратников Спартака, окрыленный таким успехом, предлагал двинуться на Беневент, до которого было рукой подать. Укрепленный стенами Беневент мог стать надежным убежищем для восставших. Однако Спартак не прислушался к мнению этих военачальников. Он без промедления погнал свое войско по Латинской дороге обратно на север, чтобы напасть на легата Коссиния еще до того, как тот узнает о разгроме Гнея Фурия. Спартак был суров и непреклонен. Никто из вождей восставших не осмелился спорить с ним, полагаясь на его полководческий талант.

Повинуясь воле Спартака, Рес и я со своими конниками умчались далеко вперед – нам надлежало выследить отряд легата Коссиния. Уступая просьбам Фотиды и Лоллии, Спартак разрешил этим отчаянным амазонкам вступить в наш дозорный отряд. Если Фотида имела виды на меня, то Лоллия была явно неравнодушна к Ресу.

«И здесь, как и в любые другие времена, любовь соседствует рядом со смертью! – думал я, погоняя своего скакуна и поглядывая краем глаза на Фотиду, уверенно сидящую на резвом рыжем коне. – Меняется мир, но не меняются человеческие чувства! Значит, прав был библейский пророк Екклесиаст, сказавший, что было прежде, то будет и в будущем; что делалось, то и будет делаться. И нет ничего нового под солнцем!»