355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Виктор Лысенков » Тщеславие » Текст книги (страница 4)
Тщеславие
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 20:09

Текст книги "Тщеславие"


Автор книги: Виктор Лысенков



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

Но Земма... Нет, она любила поэзию, ноне любила говорить об этом. А когда ему все же удавалось прочесть ей какое-нибудь стихотворение из Нового мира или "Юности", она, дослушав до конца, обязательно вставит: надуманная искренность. Или того хуже: это же все придумано. Он помнит, какрешил "пробрать" ее стихами Слуцкого и начал читать ей "Лошади в океане". Страшная история, если вдуматься. Но Земма вдруг спросила: "Слуций, что – не знает, как устроен корабль? Если "в трюмах, добрыми мотая мордами", то лошади пошли на дно вместе с кораблем. Они же не люди – чтобы выбраться из трюмов". Он засмеялся: "А мне это даже не пришло в голову!". Она посмотрела на него внимательно, словно прикидывая – дуб он или не совсем дуб? Правда, она в таких словах подумать не могла – она говорила просто и точно, без эпитетных перехлестов – ей это было не нужно: и так все ее слова были убедительны. Он не удивился, когда от девчонок случайно узнал, что Земма – Ленинский стипендиат. Это было для него совсем неприятной новостью – он знал, что все Ленинские стипендиаты – не только отличники, но и активнейшие общественники. Его, например, некоторые преподаватели любили, ставили отличные оценки даже не дав рта открыть, а преподаватель по древнерусскому, когда узнал, чтоСергей прочитал в оригинале древнерусские повести и труды Лихачева, вообще смотрел на него как на богоизбранного. Как-то знаток двенадцати языков (кроме древнерусского) остановил Сергей во дворе университета и решил пообщаться с ним, а он, Сергей, решил пошутить со старым ученым: "Извините, Александр Прохорович! Но я последнее время занимался Арминием Вамбери. Почитал его книги. О нем. Как это можно за такой короткий срок выучить столько языков?". Почти блаженно карапузик (так его звали за глаза студенты) пояснил: "Да есть сложности при изучении первых пяти-семи языков. Потом все просто. Вот я недавно решил прочесть ряд работ польских коллег. В подлиннике. Так у меня на изучение польского – не поверите – и месяца не ушло. И старославянский, древнерусский, и знание систем языков очень выручает. Да и словарный состав. Если знаешь санскрит, европейские языки польский читать можно сразу. Трудноваты, правда, отдельные места, но потом все приходит в норму". Александр Прохорович поинтересовался, откуда он знает об Арминии Вамбери – его не пропагандируют и не издают. "Да я читал записки одного русского офицера, этнографа, об исследовании Памира и его народов, так он там вскользь упомянул, что, мол, наша экспедиция, в начале двадцатого века, не была, мол, сопряжена с таким риском, как путешествие Армининия Вамбери. А дальше – полез в каталог и все..." Сергей благодарил себя за то, что не похвастался знанием других редких, дореволюционнных книг о Средней Азии, но и так доктор наук проникся к нему высочайшим расположением. Но все равно Сергей не был Ленинским стипендиатом. И повышенную получал всего один семестр. А Земма... Оказалось, что она не была ахти какой общественницей просто подала идею пассивного изучения (дома) языка, тогда только в моду широко входили магнитофоны и Земма предложила оригинальные идеи – как не тратить попусту дома время. И по остальным предметам, как сказала подруга, поставить рядом было некого. Неужели есть другой материал, чем тот, из которого сделан он? Или что-то влияет на формирование человека? Уже когда виски изрядно побелели, он увидел в книжном магазине пособие по изучению иностранных языков. Он сразу узнал ее инициалы и фамилию. Открыл книгу: Да, Земма Михайловна. Ну конечно – она дослужиться до доктора наук – это точно. Магазин колыхался у него перед глазами, незабытые разделы наплывали титрами модных съемок, он слышал шелестение троллейбусных шин по главному проспекту – конечно, имени Ленина. Шум улицы вваливался в открывающиеся двери, залазил в уши, ударялся в полки и там гас, словно книги могли его впитать, как те знания, что многопудьем были придавлены страницами. Еще до книги он встретился с Земмой так, как не хотел: Лариса, ее подруга, узнала его на улице, осветила радостной улыбкой – столько лет не видеться в одном городе, хотя она, наверное, знала, что он уже трижды был женат – ну кто не разнесет такую новость по всем знакомым, тем более по телефонному проводу новость туда-сюда, с изгибами, как молния, или нет, как чертеж звездного неба, где звезды соединены разными линиями – вот мол какие фигуры – рыбы и драконы с ковшами, ну, может, не чертеж звездного неба, а нечто среднее между молниями и этим чертежом (вот так и написать – среднее между тем и этим – какой я новатор – промелькнуло и хахакнуло опять привычной язвительностью), Лариса в тридцать пять была важной матроной -долбила свой инглиш смуглокожим юношам из кишлаков, но не озверела: кишлачные первые два года молились на муаллимов, это потом в них начинала появляться самоуверенность, да и то далеко не у всех. Вот потому Лариса и была только матроной, а не цербером с вечно злыми губами, она знала о Сергее больше, чем он о ней – все-таки какой-никакой – он – журналист, уже начавший понимать, какой хреновиной он в принципе занимается. Но народ это знал только в самых общих чертах "врут, мол, все в газетах, или что правду можно купить в киоске за две копейки". "Правда" с тех пор выросла в цене – воскресный номер стоит целых пять, но как много там страниц – почти как в каком-нибудь "Таймсе" – ну страниц на сорок всего меньше. Чего это они там печатают? Тут на четыре полосы материала не всегда хватает. А Лариса теребит: "Сережа". Ты помнишь, как мы на велосипедах ездили в Каратаг? Конечно, он помнит. У Земмы был не новый, но прекрасный немецкий велосипед "Диамант". "А помнишь, как у Земмы вылетело сразу пять спиц, когда она зацепила какую-то корягу? Кстати, ты знаешь, что она живет в Воскресенске? У нее уже двое детей! А муж у нее какой-то инженер, какими-то глинами занимается". Дуреха! – Знала бы она, что это за глины. – Из них делают точную аппаратуру для сверхзвуковых самолетов и ракет. А Лариса продолжала: "Я виделась с ней в Москве у Нины – ну ты помнишь ее, москвичка. Тоже давно замужем. Но не это главное – представляешь – их мужья работают вместе в каком-то НИИ и уже доктора наук. А им – всего по тридцать восемь! "Сергей остановил ее пыл: "Да у нас в республике есть тридцативосьмилетние доктора. Когда Хрущев все начал омолаживать, по-моему, были профессора, которые еще и паспорта не получили". – "Да ладно, Сережа! Ты же не ревнуешь? Столько лет прошло! А им докторов дали за эту шлину в двадцать девять лет! Нина говорит, что их мужья с Земмой – очень закрытые ученые, ну почти как Королев до последнего времени".

...Он чуть не влез под троллейбус, забыв посмотреть на сфетофор, за рукав его дернул какой-то мужик, Сергей стряхнул сигарету и машинально бросил: "Спасибо", брел невесело по улице в свою любимую редакцию. Конечно, у Земмы только такой муж и должен быть. Доктор – двадцать девять. Точно, шарабан работает. И наверняка любит его Земму. И – она его. Вот там – семья. И ныло внутри, что никогда в его жизни не будет Земмы. Весь остальной мир женщин словно не существовал, словно не было их, как они шутили с Робертом хороших и разных, шутил так Роберт, он только поддерживал шутку, так как все, что было связано с поэзией, он отрубил. Как и с любовью. Он понял, что Земма – это то, от чего не освободиться, не перепрыгнуть. Ни одна из жен не была даже близко похожа на нее. Эта такая у нее аура? (Когда он познакомился с Земмой в пятьдесят восьмом, об ауре еще ничего не знали) ...Такое биополе? Она – из другого материала? Или из зеленых человечков? Может, есть такие (ха-хаза!) на земле и все – не байки? Одно он знал твердо: если бы она не была одним из этих зеленых человечков и между ею и им, земным, ничего не могло бы быть в принципе, он согласился бы просто быть рядом с нею, дышать ее воздухом, тихо лежать ночами и балдеть, глядя в южное небо, слушая ее легкое дыхание. Ему бы этого точно хватило – он купался бы в море любви (чьи это строки – неужели забыл?), нет, точно он был бы счастлив, если бы она только никогда не смотрела на него почти вопросительно, не понимая или не принимая его шуток, сравнений, замечаний. Другая? Нет, родила же она двоих детей своему доктору. Ему показалось, что он даже шевельнул рукой. Все ошибки. И есть, есть она, такая любовь (а-а! – это я не забыл – Павел Когоут). Есть счастье. От краткого мига первой встречи – как взрыв вселенной – все шире и шире тепло. До тепловой смерти. Неужели она умрет? И никто не запечатлит ее? Да, Сергей Егорович – вы – не Данте. И не Шекспир. "И я твержу, что милая – прекрасна". Разве надо так писать о Земме? Зачем об этом твердить? Чтобы убедить себя? Но тут все ясно – как то, что вода – мокрая. Или сахар – сладкий. БЕССПОРНОСТЬ. Встретил бы старик такую – посмотрели, что бы с ним было? Или (опять это злое сомнение, что "понравился – не понравился здесь не подходит: тысячам он нравился! – и еще как! – но вот она была другая и таких он больше не встречал. Не по Сеньке шапка. Вот что. Давайте начистоту, Сергей Егорович!) Он не понимал, что грубые отзывы о некоторых женщинах шли от этого понимания, это как бы сравнение наоборот он ни разу не спросил себя – что бы сказала Земма, услыхав что-нибудь вроде того, как он ответил на вопрос Роберта, что это он не суетится насчет кадров на вечер, он ответил: "Да лежит там уже какая-нибудь, с раздвинутыми ногами. Ждет. Приду – выгоню. "Роберт пригвоздил: "А зачем тогда ключ ей давал?". "Да не давал – они знают, где он лежит. И я уверен, что какая-нибудь пришла и уже лежит". – "А если другая придет?" – Не бойся – инструкции строгие если ключ на месте – заходи, закрой двери и никому не отвечай. А у меня есть свой". – "Многих ты держишь на крючке, ой – на ключе?" – "Да хрен их знает. Думаю, штук шесть. Не меньше. "Роберт тогда впервые царапнул его: "Заливаешь, наверно, а?" Сергей думал не долго: "Ну давай я тебе их представлю. В воскресенье соберу всех. Скажем, в одиннадцать утра. При тебе пообщаемся".

Сергей сидел и смотрел в окно, ожидая подружек и усехаясь: стульев у него было только два. Плюс кресло. Плюс табуретка с кухни. А их будет шесть. Он знал – придут все. Вот он снова слышит стук каблучков в майском азиатском утре, вот тенями они промелькнули к нему в комнату. Он каждой объяснил: "Вот подождем Юлю (Олю, Свету, Иру) и начнем. А что – не говорил. Выручил Роберт – он пришел раньше всех и теперь балагурил с девчонками, не давая возможности одуматься. Одну он усадил на диван. Роберта – на кровать. А сам – вот он видит себя – и что не пошел в прокуроры? – ходит и строго указывает пальцем в землю: "Мои дорогие! Все вы знаете, что все вы здесь бывали в разное время. Да, это моя вина, что я всех вас горячо и беспощадно полюбил. Сердце мое разрывается на части: я не могу решить, кто на свете всех милее, всех румяней и белее. Решить должны вы – кто останется со мной. Я – выйду. Оставлю вам Роберта – он будет пристяжным заседателем. Все оформит в стихах и прозе (это он сделал алаверды за сомнение Роберта)". Первой все сообразила Милка – ну так и положено: ей было двадцать семь, не то что всем остальным до двадцати трех. Зачем он держал такую старуху, как Милка? Что привозила с рейсов коньяки? Или он просто из спортивного интереса увел ее из-под носа командира корабля, когда ему другая стюардесса, Галка, сказала, что на Милку положил глаз командир? Он решил привязать ее к себе и посмотреть, как летун будет беситься. Вот-вот. Это Милка вылетела. Как ИЛ-18. Нет, шустрей – как "ЯК-40". Остальные дурочки еще чуточку похлопали глазами и невнятно разбежались. Роберт подал ему руку: "На, держи. Точно – шесть штук. Но что ты будешь делать?" Сергей махнул рукой: "Э, как сказалклассик, вместо б....й одних мы найдем много других". Честно говоря, они мне надоели. И я решил идти своим путем. Ну как Владимир Ильич. Буду подбирать либо по цвету, либо по..." Ему показалось, что он улыбнулся и что это было тогда счастливой находкой – по размеру попы. Скажем, чтобы были в-о-т такой ширины. Как задумка, старик?" ни разу не мелькнула Земма. Он знал, почему: она не имела к этим никакого отношения. А Роберта он пытался разозлить (запомнил, что тот ему не поверил). И в компании, куда он его дернул, он шептал ему на ухо (пока все решали, на какое озеро ехать купаться – на Варзобское или Комсомольское. "Вот с той Ирой я бы сегодня ночью. А вот с той – буду вечером. Но жалко пропускать обед – поеду-ка домой с третьей Ирой. Потом подъедем к вам на озеро – на такси". И что-то пошептал Ире на ухо, а потом сказал, что ему надо по делам и что он обязательно подъедет. Да, да. К северному пляжу. И ушел. А нашептанная Ира сославшись на что-то, тоже уехала. Кажется, за купальным костюмом. Приехали они с Сергеем отдельно друг от друга часа в три – самая жара. И, раздеваясь Сергей сказал Роберту: "Эта уже восьмая Ира. У меня – именной период. Попы – на потом". Роберт улыбнулся – да нет, это улыбается двухспальная кровать. Был у него и такой период. Но – не сейчас. Не до нее. И теперь ему не двадцать семь, а всего на двадцать больше. И сам – шифоньер с ногами. Это его так распрыгало после всех боксов-волейболов. Жертва профессионального спорта. Сто двадцать. Ни хрена себе! А было – восемьдесят шесть. Ни кг. лишнего. Потом дошел до ста (к сорока), а потом – вообще понесло. Но еще бывало. Хотя, как он понял, с ярмарки поехал два года назад, попав на день рождения к дочери одного знакомого. Им там было всем по девятнадцать. Нет, он не забылся. Даже не думал об этом. Он просто пригласил одну милашку на танец. Нет, он не пытался ее нахально прижимать. Честно? – Думал, может, сама как – проявится. Нет, раствор уже был не тот. Никакого негатива. Позитива – тем более. Курил на балконе. А те зашли на кухню – за чаем, что ли. "Ну и как этот твой толстяк?" (это – одна. Хотя – какой он толстяк – налилось все и живот только чуть-чуть). "Да почему мой? Он же пригласил меня на танец. Перед Юлькой неудобно" (это – дочь друга, студентка третьего курса). Опять первая: "Так он на тебя глаз положил!.." – "Да что я, дурочка какая – с таким дядькой контачить". Вот так – дядька. Он никогда не слышал о себе такого. Дядька. До сих пор в автобусе или еще где к нему обращались "молодой человек", хотя он с Робертом давно уже в шутку называл себя "пожилой молодой человек". Прозреть вдруг от случайно брошенного слова. Как защемило! До этого дня все откладывалось. Все нелепо верилось, что каким-то чудом он окажется вместе с Земмой. От финала всякого бреда его выручала жесткость оценок. И когда вдруг в том состоянии, когда не сон и не бденье он начинал выдумывать, как вдруг он напишет какую-нибудь очень талантливую книгу (почему-то никогда после урока на литконференции он не думал о книге стихов. И об "Оскаре" в кино: понимал, что даже когда работал в этом самом кино, что это – только деньги. А за прозу еще никто не дал по соплям. Вот и крутится – эта проза), станет знаменитым, как приедет в Москву и из своего Воскресенска примчится Земма, как напишет ему записку из густой восторженной толпы придет записка от нее, и она сообщит, что с мужем что-то случилось – нет, лучше – если она от мужа прилетела к нему, поняла, что любит его. Или там еще что. Или будет извиняться, что не разглядела, не была рядом, не вдохновляла. Ну так далее у бреда нет границ. Но тот вечер подвел черту – оглянись без гнева – начало дороги черт-де где! Дядька... Отошли компании. И так незаметно! Собирались ведь нередко. И чем дальше – то просто пображничать, сборища становились уже и все густее по-мужски – женщин становилось меньше и меньше, и было незаметно, как поменялось их качество, как уже появлялись жены некоторых собутыльников (чего юлить! – именно собутыльников!), или подруги, которые сами не прочь врезать, иногда – в одном лице и жена, и врезальщица. И не заметилось, как они стали страивать, счетвертовывать или не мудрствуя лукаво – просто сдваивает. А когда ему надоедали все, он брал несколько бутылок сухого вина по старой привычке, а если честно сказать – на тот же трояк можно было взять целых пять бутылок сухого – хватало на целый вечер, или на всю субботу. Или на все воскресенье. Но если вдруг подварачивались деньги, то он брад еще и бутылку водки, иногда две. А иногда и три. А один раз за день и ночь выпил целых пять. Жаль. Похмелиться в воскресенье было нечем, и ему опять пришлось идти к Шиловскому. Славка Шиловский его понимал – сам ходил уже лет пять с капсулой в заднице. И если бы не последняя жена Томка, наверное, сам бы вырезал без наркоза эту капсулу. Но как ему попалась эта Томка – непонятно. В сорок ее бы только чуть-чуть подретушировать – и накая голливудская красавица ей в подметки не годилась. Да гооливудские куколки тут и не годятся: Тамарка была русской красавицей – статной, с гитарными формами, бюстом, которой никаким силиконом не сделаешь. Славка, в прошлом штангист, многие годы провел на помосте, выигрывая разные медали. Он рассказывал Сергею, что на Спартакиаде народов ССР еще в пятьдесят шестом американские журналисты прорвались к нему и убеждали сняться для какого-то журнала, говорили про успех и гонорар, объясняли, что у него фигура – ничем не хуже, чем у Винчи. Он, девятнадцатилетний, про фигуру все знал – уже года три, как только начал выступать за юниоров на разных первенствах, в букетах цветов бабы слали ему записки с недвусмысленными предложениями. Совратила его красавица из саратовского театра юного зрителя. А там – пошло – поехало. Отбоя не было. Выпивки в компании красавиц стали частью жизни. Он и чемпионом мира не стал из-за этих баб. Хотя и не жалеет. Из-за пьянок и фигуры несколько раз менял жен. Хорошо еще, что в мореходке успел до загулов окончить отделение энергетики и даже поплавать, но, как он сам говорил, его с морфлота скоро выдубили, о чем он ни капельки не жалел: еще лет восемь ездил и таскал железку за "Трудовые резервы", числясь на работе в каком-то ПТУ, потом – работал на ТЭЦ. Потом – нигде не работал – жил поочередно то у любовниц, то у жен. А потом стал ездить по районам и делать фотографии в школах. ""Хорошо получается" – говорил он Сергею. Во время съема доходов Томка изымала почти все деньги и успевала купить то мебель, то дорогие шмотки, то даже поменять старые "Жигули" на новые. И в деньгах Славки была и его, Сергея доля. Как ни как – Славка был родственником его хорошего товарища по редакции Сорокаумова. Род, у них, наверное, такой. Олег Сорокаумов был быстр и глубок умом, хотя и не был мрачным философом. Скорее даже – легкий. Даже их, вольнодумцев из девиц в редакции вякнула: "Мы ведь журналисты..." И пыталась сказать что-то о статьях в газете. Олег ее очень ласково обнял и сказал: "Родная моя! Где это ты нашла журналистов. Газетчики – другое дело. Журналистки и в СССР нет. Настолько у нас все убого, лживо и кособоко!" Лариса стушевалась и сказала оправдательно: "Да это я так... Все же так говорят..." Сергей увидел Славку в редакции "молодежки лет двадцать назад – Олег хотел приобщить своего шалопаистого родственника к серьезному делу вроде профилактики от пузырька. Ничего не получилось. Зато Славка прошел у Олега ускоренные курсы по фоторемеслу. И спустя пятнадцать лет знания очень пригодились. Сергей случайно обнаружил Славку в фотомастерской в микрорайоне, где получил квартиру от кино (Славка там между набегами на сельские школы работал лаборантом). Знакомство оказалось кстати родственники уважали Олега и на Сергея распространялось некое поле уважительности и долга.

У Славки всегда можно было стрельнуть трояк – они и в мастерской как-то химичили – "левые" деньги всегда были. И была Тока – заведующая отделом в универсаме. Вот устроился!

Но с Олегом Сергей не общался уже лет семь. Или даже больше. И не только с Олегом. Все, что было связано с университетом, газетой – все осталось в той, докиношной жизни. Знакомые были новыми и постоянными. Сергей никогда не акцентировал для себя места знакомства – у пивной или в соседнем кафе. А с "Жучком" так и вовсе познакомились в медвытрезвителе. И утром оказалось, что живут неподалеку друг от друга.

Если правду – кино из всех искусств выдало ему чуть ли не столько же, как и этот переводчик Липкинд на республиканском семинаре.

Вряд ли он продержался бы в газете больше полугода. Хотя там пили почти все, но в понедельник на работу приходили. И в рабочее время пили только по случаю – гонорара или праздника. Дня рождения, например.

... Наверное, так образуются облака? – Сначала туманно, потом сгущаются и превращаются в плотное. Там – вода. Или это айсберг? Сколько в каждом под водой? И не важно, что он пошел в помощники. Как раз у председателя Госкино старый помощник, с фамилией известного художника – Кандинский (только какой он был Кандинский – Пихасович!) стал главным редактором киностудии, и одному из приятелей Сергея, оператору, не потребовалось много времени, чтобы уговорить его пойти в помощник: "Старик! Из молодежки тебе пора уходить (Артур не знал, что уходить надо не по возрасту – негативный материал о Сергее вот-вот могло достигнуть критической массы), а тут – такие возможности! Смотри – Борис Пихасович куда пошел! Да если и не станешь главным, все равно будешь делать фильмы – сначала документалки. Потом, присмотревшись – и художественное. Не сравнить же с твоими газетными гонорарами! Одна двухчастевка даст весь твой годовой заработок в газете вместе с гонорарами!".

Люди гибнут за металл? А дружба? Как бы это выразить вот так же, в ритм. Деньги и дружба – не близнецы. И не братья. Ну ладно – это потом. А председатель комитета не скрывал своего восхищения Сергеем: "Сергей Викторович! Вам бы в кино попробовать сниматься. А что? – С вашей фактурой, лицом..." Сергея потом и сосватали – сыграть эпизодическую роль в революционном фильме – дали небольшую роль – белого офицера. Ну, он не Коннори. Но на фоне чахлых актеров очень выделялся. Пришлось даже реплику вставить. Что-то о богатырском роде Неплевако.

... Он помнит свою первую документалку. Как все не мог придумать ход без этого штампа кино. Как пришел в редакцию и вытащил в скверик кинокритика Соболева и попросил его дать ход – спец же по кино. Женька деликатно хотел выйти из игры, но Сергей был настойчив – время уходило, надо было сдавать заявку. "Ты что же? – Только учить можешь, как снимать кино, а сам– не можешь выдать ни одного варианта?" Женька обиделся – не обиделся, но покидать поле боя не стал: "Так твой раис – передовой-распередовой? – Ну и заставь его в зале смотреть другие документалки, снятые о нем. Или даже вообще не о нем – а о том, как было. И что твой раис сделал, чтобы повысить урожайность, улучшить агротехнику, поднять жизненный уровень...". И, сделав паузу, встал, аккуратно положил окурок в мусорную урну и повернувшись к нему, сказал: "Поверь, для твоей двухчастевки этого достаточно".

Но Сергей не хотел провала, и вечером зашел к Дорману республиканскому лауреату в документальном кино – вроде поиграть в шахматы, и между делом поделился сюжетным ходом, что предложил Женька. Дорман подумал и с вековой привычкой не торопиться и не высовываться, сказал: "Ну, вроде ничего. Хотя... Тут можно ведь много чего придумать..." Сергей спросил: "Так уж и много?" Дорман выдвинул крайнюю пешку и сказал: "Конечно. Нужно только подумать..." – А – сходу?" – "Сходу?" Дорман побил пешку Сергея слоном и сказал: "Ну, раз у него передовое хозяйство, пусть у него проводят семинар. Он все рассказывает. Тут возможна ретроспекция... Везде можно заглянуть. Людей показать... А если семинар не годится – пусть ему письма пишут – с просьбой рассказать, что и как. Он всем отвечает – и дается видеоряд. Он по ходу сам у себя все смотрит. Опять люди. Детские сады. Жилье. Спорткомплекс. Республиканский семинар – это из хроники можно взять – твоего раиса снимали раз двадцать – не меньше... И название сложно дать: Вопросы и ответы. Так сказать, какие вопросы стоят перед каждым руководителем и какие ответы находит твой раис. Тут и проблемку можно засунуть. Например, о полной механизации уборки хлопка. О гербецидах-пестидицах и прочем". Так шедевры не рождают чувства.

Сергей оставил это название, но в замысел объединил и Женькин ход, и тот, что предложил Дорман – дураков нет: никто из них не скажет, что ход его.

Началось с этого гонорара? Он ведь даже бутылки не поставил Женьке. Дорману он ставить не мог по простой причине: все же помощник председателя, а Дорман хоть и лауреат, но просто автор. Ему и так капает достаточно из кассы кино. Еще он там сценарный планы пишет – Сергей это знал – весьма доходное дело. Совсем не бедствовал. И потом – Женьку он не стал баловать еще трепанет. И вообще, как он убедился, киношников от газетчиков отличают не только джинсы и куртки. Почти все – окончили ВГИК. Или высшие курсы. Сценаристов или там режиссеров. Знали много такого, что газетчикам в тупике страны было не известно. И держаться умели. Ну словно каждый – как минимум Феллини. Он сам раздражался, улавливая нечто, что объединяет этих всех джинсово-курточных, какой-то шарм, другие привычки, другой язык. Хотя никто из них не был ни Феллини, ни Бергманом. Но закон – есть закон: отраженный свет ненамного тускнее первоисточника. Сергей перестал бывать в редакции: там все было исчерпано, к тому же мир кино был сложнее и глубже. Если бы он сразу понял, насколько.

Это – его голова? А рука? Что-то подняло ее и он полетел. На одной руке. Нет, это же рука, а крыло. Неправда, что трудно лететь с одним крылом – отлично даже. Никакого перекоса! Когда научаться делать такие самолеты чтобы с одним крылом могли летать? Ах, милый! Без меня тебе лететь с одним крылом. Он сразу и не заметил, что окружение стало другим. Милый... Милый... Милка была аспиранткой в академии и занималась кино. Двадцать семь. Она почти сразу пошла с ним на контакт. Часто приезжала к нему. А свободные вечера он проводил в Доме кино на просмотрах, куда плебсу путь был заказан. Даже журналистам из молодежки. Из партийной газеты пускали только редактора да заведующего отделом литературы и искусства. Милка очень сильно отличалась от его прежних подружек – была собрана и себе на уме. Все-таки окончила ГИТИС. Папа – управляющий трестом. Ноне он опора семьи. Мама – спец по женским болезням. Это ничуть не хуже, чем зубной врач. Сергей всегда смотрел на Милку сквозь образ Земмы. Да, они похожи. Необъяснимая культура в одежде. Никакого крика, но все гармонично, все им идет. Или потому, что красивы и молоды? И – умны. Хотя Земма, наверное, и не замечала своего ума. И не была резка. Хотя свою точку зрения отстаивала всегда твердо, приводя новые и новые доказательства, пока он не соглашался с нею. Или просто уходила от спора, если он мог вывести на глубоко интимные моменты. Такт. Милка иногда вскрывала все и этим поражала Сергея. Приехала. Бросила сумку. Спросила: "У тебя есть чистое полотенце? – Пойду приму душ". Сергей понимал – не на ферме она была целый день – в академии, под кондиционером. Сказал: "Потом". Но Милка настояла: "Нет, я не лягу в постель без душа. Я же не успела съездить домой – было собрание после работы. Не хочу, чтобы запах нам все испортил". – "Да какой запах, – удивился он. – От тебя?" Он, конечно, хотел сказать, что от нее ничем, кроме Фиджи не пахнет, но Милка была неуклонна: "Ну что ты! Человек – самое вонючее животное. От макушки до кончиков пальцев на ногах – от всего свой запах. Так что не скажи – давай полотенце". Она ушла в душ, а он подумал – не намек ли ей принимать еще раз душ, когда она приезжает? И – точно. Один раз он приехал к ней – родители были на курорте. В ее комнате на столике стоял коньяк, фрукты, шоколад. Они выпили немного. Но когда он подумал, что – время, она отстранила его: "Нет, нет. Сначала душ". Он сказал: "Да я – из дома. Принимал душ. – Мало ли что – ехал полтора чала по жаре. Нет, нет. Только через душ!" – и мягко повела его в ванную.

Вот Земма никогда бы так откровенно не стала бы говорить о человеке. Нет, не умнее. А, может, все-таки – умнее? Хотя Милка... Они лежали с ней в постели – милка перебралась на край: "Покурю. Ты – не против?" Говорили о кино. "Да брось ты – хорошо-плохо. Дело же не в этом..." – А в чем? спросил он ее. Она стряхнула пепел и, повернувшись к нему, сказала: "А то ты не знаешь. Ловчее или нет. Вот и все. Вот ты снимая про своего бабая. Ты что, хоть капельку открыл его мир? Ну, например, какой он с женой в постели. Или думает или не думает где-нибудь в Сочи-мочи снять русскую бабу. А может, и снимал? С такими же раисами. Многие русские дуры отдаются азиатам за деньги на этих самых курортах. А потом еще дома жену бьет, что дает не так, как те мастерицы секса". "Ну – так уж и бьет! Тронь пальцем – сразу побежит в партком – теперь все азиатки грамотные!" – Да я к примеру! А в партком, кстати, не любая побежит. Если ум есть – не побежит. Ведь если накажут, с работы снимут – по ней же это и ударит. По детям. Синекура же кончится. "Так что, мой милый – из всех искусств – самым фальшивым является кино". Сергей узнал новое о Милке – ее статьи в газетах читались как лирические откровения. Ну конечно же: так не банально писать – надо знать суть до первоосновы. Все – игра. Если ты классный артист – никто и не заметит. Разве в той же любви так редко умело охмуряют?" Лили! Посмотрите, какие у меня красивые глаза! Я вам нравлюсь, у?" Ведь так и происходит, только в этой сценке все приоткрыто – требование жанра. А жизни – дурят. Мужчина девочку обманывает. Ее как веточку обламывает. Он сам, правда, редко прибегал к такой игре: почти откровенно предлагал близость, и, если упиралась выставлял вон. Хотя... Знала же – зачем идет на квартиру. И некоторым он об этом говорил прямо, но не грубо – чтобы не вспугнуть, а помочь преодолеть то ли робость, то ли соблюсти правила игры: "Ну зачем тогда пришла? Чтобы расстроить меня? Разумеется! Ну иди сама – разденься, а я приду!" Срабатывало практически всегда, хотя двух или трех – выправодил – уламывать долго не хотелось. Как говорил Роберт: вместо б..... одних мы найдем много других!

Игра, игра. Не совсем в бисер. Молодцы, кто так и живет: для всех – он игрок, а для себя... Только чавкающий, совокупляющейся и так далее? Так? Может, так? Что тогда жизнь? Ложь – все? А чувства к Земме? По этим правилам создаются все кинематографические шедевры в милой азии? Милка права.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю