Текст книги "Баламут"

Автор книги: Виктор Баныкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Глава пятая

После пятой кружки горячего чаю Михаил Капитоныч заметно приободрился. Остроносое сухое лицо его – морщина на морщине, замаслившись потом, будто даже чуть помолодело.

– Полторы недели, Дарья Андревна, торкался в разные двери. Все правду искал, – заговорил новый постоялец, почему-то обращаясь лишь к Дашуре, крайне смущая ее особой, подчеркнутой вежливостью, и совсем не замечая Бронислава Вадимыча, медленно, со смаком жующего свои бутерброды. – В одно место заявлюсь – посылают в другое… – Он намотал на палец буроватый хохолок, все еще задиристо, по-мальчишески топорщившийся над яйцевидной, бобриком остриженной головой. – А вернулся, как и уезжал, с пустыми руками. «Возвращайтесь, гражданин, на свое местожительство. Мы расследуем историю увольнения учительницы Ульяновой и результаты сообщим»… Всю дорогу от Москвы до Астрахани маковой росины во рту не было.

– В честь чего же ты постился, голова? – с притворным сочувствием спросил Бронислав Вадимыч, собирая с тарелки хлебные крошки.

Все так же не глядя на восседавшего напротив него по другую сторону стола упитанного детину, Михаил Капитоныч усмехнулся добродушно запекшимися губами:

– Сотенный билет не хотелось менять!

Левое, чуть приподнятое плечо его дернулось и поползло к уху.

– А дорога – сущая маета, Дарья Андревна. Негде на ночь – в буквальном смысле слова – голову приклонить, – продолжал Михаил Капитоныч. – В первый вечер – по неопытности провинциальной – в центральные гостиницы устремил я стопы свои. В «Минске» мне на дверь показали, в «Москву» тоже не пустили. Стою на проспекте Маркса и думаю: «Куда теперь деваться?» Скоро ночь, чуть ли не на каждом шагу фонари уж засветились, люди беззаботно снуют туда-сюда, и ни одного-то знакомого в большущем этом городе! Попытал счастья еще в одной гостинице, в третьей… Тоже от ворот поворот: «Нет мест!» И точка без запятой. Немцев там, англичан и прочих иностранцев с улыбочками и поклонами принимают, а я, который до Берлина пешим дотопал со своими молодцами, раза три чуть богу душу не отдал… а на меня, обратно же, и смотреть не хотят! Эту первую свою ночь на Казанском вокзале на полу промаялся. Потому как и вокзал был битком набит разным приезжим людом.

Вдруг Михаил Капитоныч хлопнул ладонью себя по шее и со словами: «Не младший ты лейтенант, ядрена мать, а мокрая курица!», торопливо нагнулся, подхватил с полу свой ветхий заплечный мешишко.

– Покличьте-ка, Андревна, своего шуренка, я ему что-то тут из Москвы привез, – говорил он, распутывая узловатые бечевки на тощем мешке. – Это я в начале своей шикарной столичной жизни… когда еще серебро в кармане бренчало.

– И не думайте! – запротестовала Дашура, сидевшая все это время у самой двери на кончике табурета. – С вашими-то достатками!

– Отставить! – шутливо приказным тоном прикрикнул на Дашуру Михаил Капитоныч. И выхватил из мешка и поставил на стол смешную-пресмешную обезьянку-модницу с зеркальцем в одной лапе и расческой в другой. – Зовите, зовите сынаря.

Дашура не успела и рта открыть, как из-за ее спины Толик плаксиво пропищал:

– Ма-ам, можно?

Она лишь рукой отмахнулась:

– Раз дядя приглашает… чего уж там, заходи.

И Толик, вдруг оробев, несмело и нерешительно переступил порог «гостиной». А увидев на столе мартышку – в одно и то же время – старательно причесывающую курлатую свою голову и отплясывавшую не то камаринского, не то барыню, с восторженным ревом кинулся к Михаилу Капитонычу.

– Ну, что скажешь? – спросил Михаил Капитоныч мальчика, когда обезьяна остановилась на краю стола. – Нравится Мартын Мартыныч?

Толик не сразу очнулся от колдовского оцепенения.

– Она… живая?

– Не-эт. Чего нет, того нет! – засмеялся Михаил Капитоныч. – Но прыгать будет, когда ключиком заведешь. Забирай на и волшебный ключик, и Мартына Мартыныча.

– А ты… не обманываешь? – прошептал Толик.

– Можно полюбопытствовать? – обратился к Михаилу Капитонычу Бронислав Вадимыч. – Сколько, промежду прочим, стоит такая безделица?

– И не помню! – отмахнулся тот с беспечностью миллионера.

– А мне… не уступите? Я заплатил бы двойную цену.

Весь вспыхнув, словно бы по его лицу пробежала пламенеющая зарница, Михаил Капитоныч сгреб со стола игрушку, сунул ее в руки Толику и почти грубо оттолкнул его от себя.

– Беги без оглядки!

А когда Толик, чувствуя себя рассчастливейшим человеком на земле, и в самом деле без оглядки кинулся вон из «гостиной», Михаил Капитоныч раздраженно процедил сквозь зубы:

– Где, ну, где видел я эту гладкую, как заднее место, харю? Вы не подскажете, Дарья Андревна?

– Это вы… о Брониславе Вадимыче? – с испугом переспросила Дашура. – Так это ж наш мастер… из судоремонтного завода. Только с зимы они в Астрахани живут.

– Ах, во-он оно что! Как же я сразу его не признал? Он мне прошлой весной радиоприемник чинил. И само, собой, ободрал, как липку, – Михаил Капитоныч слегка откинулся назад. Левое плечо его опять дернулось, и его повело вверх. – Милая ж ситуация: сижу за одним столом с виноградным куркулем! С тем самым, который из самодельного миномета жену расстрелял! А потом от позора в Астрахань сбежал. Ну, ну!

– Как ты смеешь… ты… ты, – Бронислав Вадимыч олютело выскочил из-за стола, сжимая боксерские свои кулаки. – Я тебя… я тебя сейчас…

Всполошилась и Дашура. Она бросилась к столу и смело встала между разгневанным Брониславом Вадимычем – дышал он тяжело, со свистом, и внешне спокойным Михаилом Капитонычем, сидевшим как ни в чем не бывало на своем месте.

– Утихомирьтесь, Бронислав Вадимыч, – говорила с дрожью в голосе Дашура, торопливо смахивая рукой с побелевшего лба спутанные, с медным отливом волосы. – Сядьте-ка обратно на стул, тут просто недоразумение вышло. Михаил Капитоныч… где ему доподлинно все знать? А люди всякие есть – и завистники, и сплетники разные. Вы тот самопал не для погибели своей жены заряжали, а обороняли сад от лихого человека. А случайно она нарвалась… Сад-то ваш, помню, ломился от винограда. Как тут не позариться…

– Перестаньте, Дарья Андревна! – поморщился Михаил Капитоныч, вытягивая из кармана помятых галифе сатиновый кисет. – Уши вянут от ваших слов. Зачем, ну, зачем защищаете хапугу?

– Пойду, атмосферой вечера подышу, – буркнул Бронислав Вадимыч. – Упреждаю, Дашура: будешь свидетельницей. Я в суд подам. Я его за оскорбление личности притяну, как миленького!

И, обойдя Дашуру, он, мрачный, прошагал в прихожую.

Когда за Брониславом Вадимычем захлопнулась тяже-до дверь, Дашура горячо зашептала:

– Уж я вас прошу, так прошу: не связывайтесь с ним больше! А то и до греха недолго… вон он какой бугай.

– Не боюсь! – Михаил Капитоныч протестующе вскинул голову. Задиристый хохолок его трепыхнулся и замер торчмя. – Фрицы поздоровее встречались, да я с ними…

В «гостиную» заглянула Астра.

– Я, видимо, опоздала, – весело спросила она. – Что у вас здесь, Дашура, произошло? Драка, скандал или то и другое?

Дашура замахала руками:

– Типун вам на язык!.. Ну, поговорили мужики громко, ну… и все тут.

Она попыталась улыбнуться, а губы задрожали.

Скользнув быстрым взглядом по Михаилу Капитонычу, окутанному едучим, впрозелень, дымом, девица направилась к себе в комнату. С порога, приостановившись, она крикнула:

– Когда освободишься, Дашура, загляни ко мне.

Кивнув вслед скрывшейся за дверью Астре, Михаил Капитоныч протянул насмешливо:

– Девица, видать, горячих кровей?

– Жиличка. – Дашура принялась собирать оо стола посуду. – Заманили ее в чужие края, а теперь…

– На мели сидит?.. Промашку, значит, дала? – затушив окурок о подошву кирзового сапога, Михаил Капитоныч сунул его в карман вместе с кисетом.

Повернулся к окну, посмотрел на вечереющее небо с большим, зарозовевшим снизу, ленивым облаком в недосягаемой синеющей пустоте, на мирную пестроту плывущих по Волге льдин, как бы охваченных одним скрытным стремлением – поскорее увидеть долгожданное море, теперь такое уж близкое.

Вскинув на Дашуру, воспаленные глаза, Михаил Капитоныч спросил:

– Где прикажете, Дарья Андреевна, прилечь? Завтра на самой зорьке похромаю в свое Песчаное. И мне разные там простыни не стелите. Нет, нет, не надо. А полтинничек вот возьмите за койку. Я пока богатый: друг фронтовой в Астрахани десяткой снабдил. Дотяну до пенсии.

Он засмеялся. Еще раз глянув в окно, добавил, вставая:

– Добрая катится вёснушка, ничего не скажешь!

Глава шестая

Около двух часов не было Дашуры дома.

Уложив Толика спать в этот вечер чуть пораньше обычного, она пошла с телеграммой Астры на почту. Жиличка просила родителей срочно выслать ей на обратную дорогу в Москву двадцать пять рублей.

За телеграмму нужно было платить пятьдесят три копейки, и тут Дашура вспомнила, что забыла взять кошелек. Волнуясь и краснея, она выгребла из карманов телогрейки всю мелочь.

– Четырех копеечек не хватает, – потерянно сказала она. – А если… я завтра донесу?

Незнакомая девица с поджатыми сиреневыми губами, внимательно наблюдавшая за Дашурой из-за массивного барьера, раздраженно отрезала:

– Я завтра не дежурю.

Перечитала текст телеграммы и так же раздраженно добавила:

– Давайте сюда ваши копейки. Вычеркну «обнимаю целую» и тогда хватит.

С почты Дашура возвращалась в забродивших уже сумерках – по-весеннему зыбуче-черных, осторожно обходя оловянно-тусклые лужи с редкими и тоже почему-то тусклыми звездами.

Несмотря на непоздний еще час, кривые улочки Осетровки были странно безлюдны, не во всех избах горел и свет. Готовясь к весенней путине, рыбаки вставали рано, на зорьке, рано же и заваливались спать, обезножев от усталости за долгий день.

Вокруг было пещерно сыро, от камышовых крепей, из-за Кучина ерика, тянуло прогорклым дымком палов, из затона, где целыми днями заядло тюкали киянками плотники, точно старательная стая дятлов, попахивало остро масляной краской и смолой. С Волги же нет-нет да и задувал в лицо свежий резкий ветер, донося шум ледохода.

И Дашуру радовали эти тревожащие весенние запахи. Еще будут, возможно, свирепствовать северные ветры, даже снег может выпасть, и все равно долгожданное тепло не за горами, и скоро уж не надо будет топить в доме по два раза в день прожорливые голландки, греть много воды для стирки белья, расчищать в белых сыпучих сугробах дорожки.

В конце улицы, упиравшейся в заросли голого пока лозняка, за которым начинался обрывистый берег, Дашура, еле вытаскивая из вязкого месива ноги, обутые в разношенные кирзовые сапоги, свернула с раскисшей дороги в узкий переулок.

По жавшейся вдоль плетня тропке, каким-то добрым человеком закиданной в натруску камышом, она подошла к приземистой мазанке, сверкающей всеми своими четырьмя окнами.

«Мелаша, наверно, одна со своим выводком блаженствует», – подумала Дашура, заходя во двор, если только можно было назвать двором узкое, ничем не огороженное пространство между мазанкой и позьмом соседей, все в кочках и сухом прошлогоднем бурьяне. На месте бывшей когда-то калитки сиротливо торчали два столбика – в эту зиму их что-то пощадили, не сожгли.

Подходя к массивной железобетонной плите, заменявшей крыльцо, Дашура, услышала бойкую Мелашину скороговорку:

– Уж завтра, золотые-серебряные мои, завтра… и пряников медовых и леденцов…

«Как есть одна, – подумала Дашура. – И деньжата, похоже, завелись. Неужто Иван аванс выклянчил, а пропить не успел? Мелаша перехватила? – На шероховатой плите, купленной непутевым Буркиным у проезжего шофера за двадцатку, которую они вместе же пропили, Дашура с минуту постояла, с улыбкой прислушиваясь к звонким детским голосам, – Если б не они, ласточки, какая б у несчастной Мелаши жизнь была? Они, только дети, и скрашивают горькую ее участь… как вот мою мой сынарь».

Поправив на голове полушалок, она шагнула в темные сенцы с дырявой крышей и распахнула никогда не запиравшуюся дверь в избу. Шумливый Мелашин выводок встретил Дашуру дружным верещанием:

– Наша тетечка пришла!

– Здравствуйте, тетя Даша!

Над просторным столом возвышалось восемь рыже-белых головенок с торчащими туда-сюда косичками, будто подсолнечные шапки на огороде. Когда Ивана корили за его бесшабашные пьянки, он с мрачной шутливостью защищался:

– На моем месте любой бы с кругу спился! У меня ведь не дом, а бабий монастырь.

Во главе стола, спиной к печке, сидела грузная, но всегда увертливая, пышущая здоровьем Мелаша, строго следя за порядком.

– Каким тебя, Дашурынька, ветром занесло? – тоже обрадованно сказала Мелаша. – Похлебаешь с нами рыбных щец?.. Раскопала на подоловке мешок сушеной мелюзги. По весеннему времени и малявка за осетрину идет!

И она беспечно и весело захохотала.

– Спасибо, – ответила от порога Дашура. – Я на одну разъединственную минутку.

– А ты проходи, не бойся. Ирода-то нет. С бригадиром в Астрахань смотался за новым неводом. Девки, ну-ка подайте стульчик.

Аленка, третьеклассница, самая старшая, проворно поставила перед Дашурой колченогий табуретик.

– Разве что на полсекундный момент, – улыбнулась Дашура и осторожно присела. – На почту бегала. А обратно шла, дай, думаю, заверну…

Ее перебила хозяйка:

– Чтобы не запамятовать: у тебя остановился этот хорек… ну, Киршин пузран?

– Да. А ты откуда узнала, что он приехал?

– Как же! Чай Хмуркины сказали, его бывшие соседи. – Мелаша сделала большие глаза. – Виданное ли дело: судиться с ними прикатил… Эй, ты, голопузая баржа, подряд второй кусок тащишь? – И она погрозила ложкой раскрасневшейся девчурке, сидевшей по правую от нее сторону.

– Су-удиться? – теперь у Дашуры округлились ее серые бесхитростные глаза. – Да по какому случаю?

– А помнишь, у Киршиных и Хмуриных на два сада один колодец был? А копал колодец будто хорек трехжильный, он и трубы доставал… Ну, а как продал он свои хоромы с садом после смерти жены от жуткой трагедии, то потребовал с Хмуриных денежки за работу и трубы, а они ему… – Тут Мелаша пустила в ход свою ложку. На этот раз затрещины достались сразу двум девчонкам. – Ишь, вы мне, привередливые тихони! Подавай им одну севрюжатинку!

…Когда Дашура подходила к заезжему дому, в «гостиной» улыбчиво и зазывно, как и у Мелаши, светилось большое окно.

«Киршин, наверно, сычом сидит за столом и газету глазищами сверлит, – подумала Дашура неприязненно о Брониславе Вадимыче. И у нее как-то сразу испортилось настроение. – Посижу-ка на лавочке у ветел».

Она направилась к берегу. Чуть ли не у самого обрыва притулились громадные ветлы – корявые и дуплястые, с голыми и тоже перекрученными узловатыми ветвями.

В первый год своей жизни в Осетровке, в этом доме на отшибе, старые ветлы страшили ее своей уродливостью. А потом она к ним привыкла. А потом и полюбила. Летом, в палящий зной, всегда можно было отдохнуть в тени зеленеющих на радость людям мужественных кудлатых великанов.

Опустившись на щербатую скамейку, Дашура спрятала в карманы телогрейки зябнущие руки.

Глядя на неповоротливые льдины, трущиеся о забойку – сваи, оплетенные ивняком – древнее, как сама жизнь, береговое укрепление, она подумала: «Опять к ночи лужи заморозит».

Колючий низовой ветер час от часу все резче, все напористее задувавший с той стороны, поджимал плывший по Волге лед к этому – правому – берегу.

«Большой ныне ледоход. И конца ему вроде не видно. И этот ветер к ночи… как бы чего не надул». И тут Дашура подумала о прошлой – такой ералашной ночи, подумала и о своем странном, до жути странном сне, прерванном отчаянными криками истеричной жилички Астры.

«Ох, и дуреха же я! Право слово, дуреха! – попрекнула себя Дашура. – Ведь и забегала-то к Мелаше за тем, чтобы про свой сон рассказать. А начала Мелаша разговор о Киршине, и память у меня как захлестнуло!»

Сон тот был мимолетный, обрывочный, но Дашура все в нем видела до последней мелочи с той поразительной, нечеловеческой ясностью, какая никогда не случается наяву.

Незадолго до полуночи, укрыв одеялом разметавшегося Толика, Дашура сразу же уснула. И сразу же увидела она себя с Егором. Вначале они брели глухим сумрачным оврагом, продираясь сквозь колючий кустарник. Сильный и ловкий Егор, шагавший впереди нее, то подныривал под низко нависшие ветви, то руками разводил их в стороны.

Молчаливая Дашура уже начала тревожиться; не заблудились ли они, как вдруг сырые, комариные заросли кончились, и они очутились на бескрайней, пугающе бескрайней равнине с колосившейся пшеницей, волнами зыбившейся под напором игривого ветерка.

Бескрайняя райская равнина сливалась слева, как море, с небом, а в правой ее стороне – вдали – уступами поднимались вверх дикие, непроходимые леса, вызывая в душе то восторг, то страх. Прямо же перед Егором и Дашурой – у самого горизонта – маячили легкими, невесомыми контурами узорчатые башни и дворцы неведомого царства.

– Не отставай, – жестко, не оборачиваясь, бросил через плечо Егор.

И шаги его стали еще шире.

«Мне тяжело, я устала, Егор, – чуть не взмолилась запыхавшаяся Дашура, – Неужели ты ни на капельку мне не сочувствуешь: хожу-то я последний месяц?»

Но она промолчала. Она боялась рассердить Егора.

А Егор с каждым шагом все удалялся и удалялся от нее. Он шел удивительно легко по прямой, до скучности прямой дороге, как бы безжалостно прорубленной в густущей, высокой пшенице.

И тут Дашура припустилась бежать, выбиваясь из последних сил. Казалось, еще миг, другой, и она догонит Егора, и тогда… Она не знала, что будет тогда, знала лишь одно: нельзя ей отставать от Егора, иначе он уйдет, уйдет от нее навсегда.

В это время как раз и застучала бешено в дверь Дашуриной комнатушки московская девица. Дашура была даже рада, что ее разбудила Астра, а то кто знает, чем бы кончился этот так расстроивший ее сон?

«Об одном жалею – личности Егорушкиной я не видела. Он все шел, все турился вперед… так ни разочку и не обернулся, – подумала Дашура, глубже пряча руки в карманы телогрейки. – А мне больно хотелось посмотреть ему в глаза. Хотелось сказать ему: «Егор, ведь я тебя так люблю! Никто, ни одна женщина тебя так не любила и любить не будет. Зачем же ты меня бросил? Неужели у тебя каменное сердце?» Кто знает, может, он и услышал бы эту мою мольбу? Говорят, случается такое – душа душе весть подает».

Она зажмурила уставшие глаза и, стараясь ни о чем больше не думать, сидела, не шевелясь, долго-долго, хотя и руки, и ноги стали зябнуть на ветру. Даже спину покалывали острые ознобные иголки. Он, этот резкий студеный лобач, представлялось, задувал, тешась себе на радость, не с Каспия, а со снежных гор, обдавая Дашуру ледяным дыханием.

Вдруг она спросила себя: «А в каком году мне баба Тоня мочки на ушах прокалывала? Погоди, погоди… Ну, как же – вспомнила: накануне Первого мая это было. Мне вот-вот пятнадцать должно было исполниться. Бабка Тоня прокалывала мне мочки тайком, чтобы другие не знали, в нашей банешке. А больно-то как было! А она, хитрая, чтобы меня утешить, тихо и ласково нашептывала: «Ушки у тебя, коза, махонькие да розовые, что тебе прелестные раковины из моря-океана. В такие-то ушки только сладкие доверительные слова кавалеру говорить». Я же про себя, думала: «А что, если Егорка будет мне шептать… эти сладкие слова? Может, придет время, он мне и сережки серебряные подарит?» И вот пришагал наконец-то долгожданный майский праздник со всеми прелестями и волнениями. Вечером в нашем курмыше, на привольном для сердца волжском берегу, собрались парни с девками и мы – подростковая мелкота. Все нарядные да веселые с избытком. Кто с гармошкой, кто с балалайкой. А какой-то чудило даже патефон с пластинками приволок. Смотрю, а мой Егорка глаз с Раечки не сводит. Эта Раечка с отцом-скорняком зимой на улице нашей поселились. Дальние они были, чуть ли не из-под Минска, и Райка, надо правду сказать, писаной красавицей была: глаза синие-синие, как у фарфоровой куколки, а волосы каштановые – густущие-прегустущие. На нее-то и зарился Егорка. Надо и другое добавить; с капризцем Раечка была, но тут ничего не поделаешь – красавицам, видно, многое прощается в жизни. За весь вечер Егорка на меня так и не глянул, будто моей личности и не было на этом свете. Ушла я с праздника в слезах. «Неужто я совсем уродина?» – спрашивала себя, в печали расстроенной души ворочаясь ночью с боку на бок. А поутру пошла за водой. Тихо на речке, вода спокойная, светлая. Встала на мосточек, наклонилась, чтобы зачерпнуть ведерко, и вдруг увидела себя во всей портретной красе: лицо вытянутое и все в веснушках, будто грязью забрызгано. Подкачали и брови – сразу не разглядишь, есть ли они у меня, а нос… не нос, а одна смехота! Ну, и снова я разревелась. Прихожу на птичью ферму… когда кончила семилетку, тетка Агаша не позволила мне дальше учиться. «Иди-ка сама себе кусок на пропитание зарабатывай, дядя один разорваться не может. А грамотеев и без тебя некуда девать». Это тетка Агаша мне так бесповоротно решительно отрезала. Ну, что тут оставалось делать? Раскинула я тогда умом и ни к чему другому не пришла, как обратилась за советом к Валентине Даниловне, Егоркиной матери, та и устроила в совхоз птичницей. Ну, вот, прихожу после Первомая на ферму, а девки в один голос: «Дашурка, курочка наша рябая, ты никак горчицу чем свет заваривала?» – «Какую еще горчицу? – спрашиваю. – Выдумщицы вы и пустобрехи длинноязыкие!» А они, насмешницы, свое: «Ну, тогда хрен терла? Глаза у тебя – заплаканы-переплаканы». Не удержалась я, да и снова в рев продолжительный пустилась…»

В ту весну Егор заканчивал десятилетку. Он много занимался, готовясь к экзаменам. В редкие же свободные вечера, принарядившись, отправлялся к Раечке под окно и подолгу уговаривал капризную девчонку пойти с ним в кино.

Дашура старалась не проворонить того момента, когда Егор выходил из своей калитки, и неторопливо, с независимостью взрослого, вышагивал мимо дядиного пятистенника – нарядный и статный.

Спрятавшись в палисаднике за сиренью, Дашура, вся горя от волнения, не опускала с Егора глаза до тех пор, пока он не скрывался за тополями.

За зиму Егор заметно возмужал: вытянулся, раздался в плечах, не утратив своей юношеской стройности. Ему шла эта белая рубашка, с завидной тщательностью отутюженная сестрой, оттенявшая нежную смуглость тонкой шеи и вороненую черноту волос. Ладно сидели на нем и серые, в обтяжку, брюки. А модные сандалеты, наверно, сорок второго, а то и сорок третьего размера, вызывали зависть многих подростков.

«Знал бы ты, Егорка, какой славный ты мальчишка. Лучше тебя нет никого в нашем Старом посаде, – Дашура норовила думать как можно спокойнее, а сердце колотилось гулко и дробно. – А она, задавала Райка, не очень-то тебя замечает, то и дело воротит от тебя свою кукольную мордочку».

После экзаменов выпускники десятилетки отправились на лодках на остров с ночевкой. И хотя Раечка не кончала в эту весну школы, а лишь перешла в десятый класс, Егор ее все же взял с собой на пикник.

Но там, на Телячьем острове, между ними, по-видимому, пробежала черная кошка. И Егор перестал наряжаться и ходить под окна дочки скорняка.

«Подожди, Егор, она тобе еще мно-ого попортит крови, эта писаная красотка!» – сетовала про себя не без ехидства Дашура, страшно тоскуя по той простой, незатейливой дружбе, которая длилась между ними столько лет.

Отец советовал Егору подавать заявление в Сызранский автодорожный техникум, а тот послал документы в мореходное училище – не то в Одесское, не то в какое-то еще, и ждал, томясь, ответа.

После отъезда Раечки в Минск в гости к тете Егор частенько уезжал с мальчишками на два-три дня на рыбалку в устье Усы – радушно тихой речушки в Жигулевских горах.

А Дашура, которой так не хватало в это лето Егора, изредка сидела вечерами на Черном мысу – осклизлом обрыве, свесив под яр ноги. Здесь было самое глубокое место на Телячьем воложке. Даже под осень, случалось, у Черного мыса тонули люди.

Уставясь на кипящий, пенящийся омут и не испытывая ни малейшего страха, Дашура нередко спрашивала себя: «Может, мне броситься  т у д а  вниз головой? Ведь я никому-то не нужна. Никто и плакать не будет. Разве что баба Тоня чуток повопит».

Как-то томительно сухим и горячим июльским вечером Дашура допоздна засиделась на Черном мысу. Неподалеку от берега тяжело ухалась и ухалась шальная рыбина – не то соменок, не то сазан. С той же стороны, с острова, доносилось тоскливое посвистывание ночной птицы, будто потерявшейся, одинокой во всем мире.

Присмиревшая Дашура все смотрела и смотрела до ломоты в глазах на бурлящий коварно водоворот под самым обрывом, так чарующе прекрасный своей тайной, неподвластной человеку, жизнью. Вкрадчивый голос нашептывал на ухо: «Прыгай, ну, прыгай, не раздумывая! Ты увидишь и черную, недоступную другим, ямину под берегом, и ленивых сомов под корягами. Прыгай! Ну, чего ты все медлишь?»

Дашура не слышала шагов остановившегося позади Егора. А он, нагнувшись, вдруг крепко зажал ей руками глаза.

– Ой! – вскрикнула до смерти перепуганная Дашура. – Ну пустите… пустите же!

В тот же миг ее осенила радостная догадка: «Да это ж Егор, ее Егор вернулся к ней!» И она, чуть не задыхаясь от волнения и в то же время скрывая от Егора свои чувства, ледяным голосом произнесла:

– Отвяжись, чего пристал? Ты лучше Райку свою… когда вернется…

Дашура не успела договорить, как Егор, точно тигр, схватил ее в охапку и вскинул над головой.

– Брошу сейчас в омут, и будешь знать, как дерзить старшим! – пригрозил он с шутливой свирепостью.

Дашура в отчаянии крикнула:

– Ну, и бросай! Мне жизнь не дорога!

Егор тотчас поставил ее на ноги. Оба они тяжело, бурно дышали, не глядя друг другу в глаза.

– Эх, и увалень же ты… несуразный! – засмеялась неожиданно Дашура – дерзко, с вызовом. – Раечка потому и сбежала от тебя… несмелого.

И хотя было темно – луна все еще медлила показываться из-за острых верхушек прямоствольных сосен Кунеевского бора, но Дашура заметила, как Егорово лицо все вмиг прочернело от прихлынувшей к нему крови. Он не сразу нашелся что и сказать:

– Ты… ты так думаешь?

– А чего мне думать – я знаю. Райка одной девочке призналась: он и обнять-то боится, не то что поцеловать!

Дашура засмеялась.

– Тебе и меня слабо поцеловать!

И побежала, побежала вдоль самого обрыва по холодному сыпучему песку.

– Поймаю, тогда смотри, дурешка! – пообещал Егор, бросаясь вслед за Дашурой.

Она бежала легко, стремительно, думая лишь об одном: ни за что, ни в коем случае нельзя попадаться Егору в его большущие, сильные лапищи! Но он все же догнал ее, обессиленную, на опушке бора и, повалив, стал жадно искать пересохшими, горячими губами ее губы. Но она все увертывалась, мотая головой, в то же время страстно ожидая того блаженного мига, когда их уста сольются в так долго ожидаемом ею исступленном поцелуе.

А потом они сидели, отвернувшись друг от друга. И молчали. Первой заговорила Дашура:

– Не сердись на меня, Егор. Я ведь все набрехала… насчет Раи. Она… она хорошая, она тебе пара. А я… я…

Дашура встала и побрела, еле волоча ноги, к немо черневшим вблизи окраинным домишкам и сараям, все еще надеясь, что Егор ее окликнет, позовет к себе. Но он не окликнул.

Тут как раз и показался над лесом краешек луны, и первый луч ночного светила нежно и трепетно коснулся крыш неприхотливых строений, только несчастная Дашура ничего уж не видела…

После этого вечера они не встречались. Дашуре даже не удалось попрощаться с Егором, когда он собрался уезжать из Тепленького. Ходили потом слухи, что он не попал в мореходное училище из-за своей больной ноги. Не возвратился он и домой. С Раечкой, видимо, они помирились, и она теперь часто получала от Егора письма. Об этом Дашура знала от знакомой девчонки, учившейся вместе с дочкой скорняка. Егор будто бы работал где-то в порту и учился – не то на шофера, не то на моториста катера.

На другое лето, окончив школу, Рая поступила в Самарский медицинский институт. С ее отъездом Дашура лишилась и тех скудных весточек о Егоре, которые раньше случайно до нее доходили. Расспрашивать же о Егоре его мать или сестру Нюсю Дашура стеснялась.

И вот минуло три года. За повзрослевшей Дашурой, теперь так обращавшей на себя внимание парней приятной бледностью и тихой задумчивостью грустных глаз, стал было ухаживать вернувшийся из армии Колечка Копчиков, часовой мастер артели «Время», смирный, ничем не приметный молодой человек.

Трижды Дашура сходила с Колечкой в кинотеатр, и все эти три раза, провожая ее домой, он нудно и долго рассказывал о разных марках часов, какие ему приходится чинить. Прощаясь в третий вечер с ухажером, Дашура, потупя взгляд, сказала:

– Вы уж не утруждайте себя… не заходите за мной больше. Часовщика из меня никогда не получится!

А в начале сентября, когда уже не за горами была дождливая, голая, бесприютная осень, нагрянул вдруг в Тепленькое Егор.

Дня четыре он отсыпался, потом ходил навещать старых школьных дружков – они тоже почти все разлетелись кто куда. Раз Егор вернулся домой поздно ночью пьяненьким. Дашура, все еще ночуя в своей банешке (обе бабки к этому времени умерли), слышала пререкания Егора с отцом, отпиравшим ему сенную дверь.

«Ох, и смешной он, поди, выпивши, – подумала Дашура с нежностью, кутаясь в старое стеганое одеяло – ночи стояли звездные, прохладные. – Идет, наверно, и загребает ногой песок… будто косолапый Мишка».

На другой день под вечер поднималась Дашура в гору с полными ведрами, а навстречу ей – молодцеватый Егор.

– А, соседка… сколько зим, сколько лет!

Егор попытался по-свойски взять из рук Дашуры ведра, но она воспротивилась. С улыбкой сказала:

– Капитанам не положено. Девки и бабы смеяться будут.

– Ишь ты… колючка какая! – засмеялся добродушно Егор. И сразу же прибавил: – Прошвырнемся, Дашура, нынче в кино?

– Спасибо. – Она искоса, украдкой, жадно оглядела Егора с головы до ног. Морская фуражка с лакированным козырьком лихо сдвинута на ухо, заграничная куртка с множеством блестящих «молний» плотно обтягивала его широкую спину… Лицо обветренное, под горячими, живыми глазами чуть заметные припухлости.

«Эх, Егор, Егор! Неужто ты набаловался пить, как и другие? – с болью в душе подумала Дашура. – Зачем, ну, зачем это тебе?»

– Значит, сходим в кинотеатр? – опять спросил Егор, касаясь ладонью Дашуриной поясницы.

И она, только что собравшись было уступить его просьбе, грубо отрезала:

– Убери руку! Некогда мне по кино разным разгуливать.

Но Егор был настойчив. Заступив Дашуре дорогу, он шепнул, невинно улыбаясь:

– Нынче приду к тебе… в твою баньку. Не запирай дверь.

Мертвенно бледнея, Дашура испуганно и беспомощно взглянула на Егора.

– Только… попробуй!

Он пришел поздним вечером, когда и в том, и в другом доме все уже спали. И Дашура впустила его к себе в предбанник, срывающимся шепотом умоляя: