Текст книги "Баламут"
Автор книги: Виктор Баныкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)
XIII
Ленька Шитков, распираемый жгучим любопытством, отыскал Олега на погребице.
Село изнывало от полуденного, нещадно палящего светила, а здесь, в зеленовато-янтарном прохладном полумраке, казалось, был открыт филиал рая местного значения. И в этом раю блаженствовал Олег, развалясь на тулупе.
Когда проныра Ленька, обежав весь двор, догадался все же заглянуть на погребицу, Олег сладко спал.
«Или только притворяется?» – подумал недоверчиво Ленька. Ему пришлось раза три подергать Олега за голую ногу, прежде чем тот нехотя заворочал головой.
– Кто там? – пробурчал Олег, с трудом разлипая губы, – И поспать не дадут безработному человеку!
Пыхтя, Ленька влез на погребицу.
– Дверь прикрой! – все еще сонным голосом проговорил Олег и повернулся на другой бок. – Хочешь подремать – пристраивайся. Места хватит.
Ленька снова потянул Олега за ногу.
– Да ты что выдумываешь? Кто это днем дрыхнет?
– Сказал тебе русским языком: безработные! – огрызнулся Олег, не открывая глаз.
– Брось дурить! Ты вот послушай… околеешь со смеху! Все Актуши от мала до велика только об этом и судачат!
И Ленька захихикал, прижимая к животу ладони.
– Эх, Ленча, Ленча, и прилипчив же ты! Как банный лист! – Олег сел, протирая кулаком глаза. – Что у вас там за столпотворение?
– Ну, эту, твою… бывшую, значит, на Светлужке с Тишкой накрыли, – зачастил азартно Ленька. – У Аришкиного омута… ну, у того, одичалого, в котором после войны девка Мишкиных утопилась. В этом как раз месте они оба голышами и плескались в свое удовольствие!
Олег покачал большой, взлохмаченной головой, позевнул лениво.
– Я что-то спросонок не пойму… кто с Тишкой купался?
– Да опять же Сонька – отчаянная головушка! Кто же еще на такое отважится! – Ленька снова залился смешком.
– Сонька, говоришь? Враки! Или ты не знаешь, какая она трусиха? Она на километр не подойдет к берегу! Да только ли она змей боится? Весь женский пол…
Ленька нетерпеливо перебил Олега:
– Все змеи на Уркину гору уползли. Наша соседка, тетка Глафира, сказывала: забрела она послепозавчера… тьфу, ты – третьеводни! Забрела она третьеводни на Уркину гору – за земляникой ходила, а ее голая вершина вся гадюками кишит. Свадьба, видно у них… клубками перевились, тошно даже смотреть. Так что теперь не один ты, герой, а все, кому охота, стали бултыхаться в Светлужке.
Повалившись опять на тулуп, Олег спросил – все еще недоверчиво:
– А как же их накрыли?
– Бельишко ихнее какой-то хват припрятал. Вот из-за чего сыр-бор разгорелся! Хватились они одежки, а ее и след простыл. Мечутся туда-сюда по берегу, а тут и пацанята набежали. Не то мальчишкам кто-то шепнул, не то сами случайно наткнулись на голую парочку в бедственном положении. А уж когда муженек Соньки прикатил на мотоколяске, Тишка на тот берег переплыл и огородами, все огородами, прикрывая рукой срам, домой прокрался. Сонька, естественно, заявляет муженьку: «Купалась одна и сном-духом никакого Тишку не видела, а бельишко, дескать, слямзил кто-то». Но Вася, он мильтон с нюхом, стал шарить по кустам. Не зря люди балакают: ежели самогонщик какой или жулёк в сельповской лавке заведется, то он непременно выследит и накроет! Ну, и тут тоже… Шарил, шарил Вася и наткнулся. В дупле вяза нашел узел. Тут тебе и Тишкина гимнастерочка с брючками, тут тебе и Сонькин сарафанчик-раздуванчик с панталончиками.
– Хо-хо! Ну и знатная историйка! – протянул Олег без особого рвения. – Вот спишь себе и знать ничего не знаешь, а люди, ишь ты, какие номерки откалывают!
– Так уж и знать ничего не знаешь? – подозрительно переспросил Ленька. Чуть выждав, прибавил: – А по селу слушок пополз… будто твоих рук это дельце пикантное. Соньке мстишь за измену.
– Я? – Олег, оскалясь, приподнялся на локте, сверкая налившимися кровью глазами. – Да я глотку за поклеп перегрызу! Скажи только, кто брешет?
Трусливо пятясь назад, к дверце, Ленька кисло заулыбался.
– Перестань! Ну, чего вылупился? Это я так… попытать тебя хотел.
XIV
Тощий, до крайности измученный болезнью, Пшеничкин помолчал, уставясь на Олега круглым, немигающим глазом. Олегу почему-то всегда казалось, даже с незапамятных – первых школьных – лет, что Семен Семеныч особенно пристально смотрит на собеседника левым – стеклянным глазом. Отвечая, бывало, заданный урок, восьмилетний Олег старался не глядеть в продолговатое иссохшееся лицо учителя с резкими аспидными морщинами.
«Вот что наделала с человеком война, – вздохнул про себя Олег, переводя взгляд на холодные плитки больничного пола. – А говорят, парнем красавец из красавцев был. Девки по Пшеничкину с ума сходили».
– Не вздыхай глубоко, не отдадим далеко, – заговорил Пшеничкин шутливо, негромко, дотрагиваясь до Олегова плеча узкой трехпалой рукой. – На той неделе меня выпишут. Потерпи чуток и не буянь. И Лукшину скажи… скажи старому – в обиду не дадим. – Он улыбнулся – задорно, ободряюще. – Я ведь тебя, Олег, еще таким вот помню. С мальчишеских лет ты горяч. Так и не удалось мне обуздать скакунка, – И кашлянув в кулак, добавил, добавил жестко, наставительно: – Я бы на твоем месте не бросал огородную бригаду. Самовольничать…
– А вы что, думаете мне не надоело две недели бить баклуши? – не вытерпев, взорвался Олег. – Я готов бревна таскать, только бы…
В коридоре появилась сестра, неслышно притворив за собой стеклянную дверь. Сказала непреклонно:
– Пшеничкин, пора укол делать.
– Да, да, – Пшеничкин заспешил, вставая. Придерживая левой рукой полы пропахшего лекарствами халата, он еще раз похлопал Олега правой, трехпалой, по плечу. – Ну, Плугарев, бывай. До скорой встречи.
Идя по двору больницы, Олег озорно подмигнул идущей навстречу девчонке – голенастой, невзрачной, бледностью и нескладностью своей так похожей на агрономову дочку Верочку, над которой он от души поизмывался в огородной бригаде. Девчонка жарко покраснела и припустилась со всех ног бегом, точно Олег собирался за ней увязаться. Это окончательно его развеселило.
– Ну, и невеста без места! – закричал он вслед улепетывающей козе. – А я-то посвататься хотел!
Шагая к райисполкому, где он надеялся найти попутный транспорт, Олег подумал: «Наверно, зря я беспокоил Пшеничкина… ему вредно сейчас расстраиваться. А этого гада Волобуева надо гнать из бригадиров! И как только ухитрился эдакую власть над предом заиметь? Ума не приложу!»
Поморщился Олег, свел сурово брови. А на замаслившихся от пота скулах заходили желваки.
После того вялого, туманного утра, когда его, Олега, хотели обманом заставить перепахать жалкие сотки старикова огорода, он ни разу не видел Петра Ильича Лукшина. Он даже обходил стороной избу Лукшина, будто и на самом деле был в чем-то виноват перед старым крестьянином. Но стоило Олегу вспомнить то утро – солнце тогда долго боролось с липкой мглой, преграждавшей ему путь к людям, как перед глазами непременно возникал разгневанным лешим Лукшин…
У двухэтажного кирпичного здания райисполкома с клумбами душистого горошка по обеим сторонам широкого крыльца не было ни одной живой души. Лишь белые куры бродили у коновязи, роясь лениво в навозе.
«Неужто по колхозам вся писучая гвардия разъехалась?» – недоуменно пожал плечами Олег, окидывая взглядом наглухо прикрытые створки окон. И лишь тут вспомнил: воскресенье нынче.
Раздосадованный Олег шуганул разъевшихся кур и побрел за город, не теряя надежды встретить на большаке какую-нибудь шальную машину.
В степи, за Брусянами, было еще жарче. Не дрожала даже листва на обомлевшей от духоты одинокой осинке, стоявшей у самой развилки трех дорог. Полосатые обленившиеся шмели, забравшись в раструбы полинялых колокольцев, разросшихся под не радующим душу деревцем, подолгу не вылезали из них, ровно прятались от пекла.
К городским окраинам подступали поля. Поля и поля до самого горизонта – текучего, как бы плавящегося на огне. Жигулевские и Сокские горы, еле приметной ломаной синь-синей полоской протянувшиеся в несусветной, обманчивой дали, тоже млели, колыхались, как мираж.
Сидя на облысевшем бугре, усеянном окурками и подсолнечной шелухой, Олег думал о Лариске. Она, эта тихая, совестливая девчонка с глазами, такими задумчивыми и грустноватыми, не выходила у него из головы.
После памятного вечера, когда Лариска наотрез отказалась ехать с Олегом в Ставрополь на концерт польских артистов, он чуть ли не каждый вечер кружил по Заречью, бренча на гитаре, все надеясь на встречу со строптивой девчонкой. Но она, затворница, не показывалась на улице. Ларискины подружки не без лукавства шептали мрачному Олегу: «Сохнет, бедняжка, над учебниками. А завлекательный усатик по два раза в день носит ей толстые книжищи». «Ты уж, Олежка, потерпи, – подтрунивали над ним насмешницы. – Должны же Лариске наскучить ученые книжки? Тогда и появляйся в нашем курмыше со своей семиструнной. Авось и сбежит Лариска от усатика!»
Много раз собирался Олег проучить как следует нахального фельдшера, чтобы отбить у него охоту бегать к Лариске, да все руки не поднимались. Боялся Лариски. Боялся, как бы после этого мордобоя девчонка не отвернулась от него навсегда.
Олег так глубоко задумался, что не сразу увидел показавшийся из лощины, со стороны Сызрани, грузовик с прицепом. Машина свернула на убегающее в сторону Актушей шоссе, когда Олег, очнувшись, вскочил, замахал шоферу рукой. Но тот и не подумал останавливаться. Высунув из кабины красную пухлощекую рожу, он лишь ощерился, оголяя до ушей слепяще белые зубы.
«Ах ты, молекула несознательная!» – выругался про себя Олег и бросился вслед за машиной, уже скрывшейся в клубах пыли.
На последнем издыхании вцепился он мертвой хваткой в хлябающий борт прицепа. С минуту, наверно, висел Олег на руках, собираясь с силами. Но вот перекинута через борт правая нога, а вот он и сам повалился грузным снопом в кузов на мешки с мукой.
Отдышавшись, Олег поудобнее устроился на самом верхнем мешке. Глядя на буйное море наливавшей колос пшеницы, желтеющей знойно и ослепительно, он запел. Без слов была эта тягучая, прямо-таки калмыцкая, песня тоски и отчаянья…
До Актушей оставалось километров семь, не больше, когда грузовик повернул вправо, к нефтепромыслу. Спрыгнув на повороте, Олег помахал шоферу ногой. А отряхнув брюки от прилипчивой мучной пыли, зашагал бодро в сторону Актушинского бора.
Не прошел Олег и двухсот метров, как его догнал на двухколесной повозке кузнец дядя Кирилл. Остановив каурую кобыленку, кузнец молча кивнул Олегу: «Садись, места хватит!»
– Откуда, дядя Кирилл? – спросил Олег, усаживаясь рядом с кузнецом на охапку сочной хрусткой травы. Он, признаться, не ждал ответа.
Но дядя Кирилл, к изумлению Олега, прикурив от зажигалки погасшую самокрутку, коротко обронил:
– От Юркова. – Почмокав губами, добавил: – Н-но, сухолядая!
Кобыла покорно затрусила, куцым хвостом отмахиваясь от надоедливых слепней.
– А что там у Митюхи? – не унимался Олег. – Поломка какая-нибудь?
Кузнец взмахнул поцарапанной рукой в черных точках от въевшегося масла.
– Теперь исправно тарахтит!
Два пальца на руке дяди Кирилла были обмотаны изоляционной лентой.
– Давно… эх, и давно ж я не виделся с Митюхой! – подумал покаянно Олег, – Непременно завтра сбегаю к нему на стан. Авось пустит на трактор проветриться… пока никого из посторонних поблизости нет. А то руки… руки у меня совсем истосковались по работе».
Как бы стыдясь кузнеца, он зажал между ног свои руки – большие, шишкастые, такие сейчас непривычно белые. Белые и мягкие.
Горы на горизонте росли, ширились, принимая все более четкие очертания. Лишь только самые дальние хребты все еще пронзительно синели. Выраставшие же прямо перед глазами утес за утесом все время меняли краски. Вначале горы густо лиловели, когда же слева показалась вышка-раскоряка на холме Усладинского кордона, склоны отрогов стали отливать малахитом, а обнаженные кручи вершин слабо заалели.
«Иные чудаки в отпуск непременно в Крым али на Кавказ отправляются, – усмехнулся про себя Олег, глядя поверх лошадиной головы на Жигули, – а нашей, тутошней, красоты не видят. Смехота, да и только!»
И сердце у него вдруг переполнилось такой необъяснимой окрыляющей радостью, что захотелось или обнять всю эту родную с пеленок землю, или загорланить старинную – самую любимую песню матери, песню удалую, разбойничью:
Еще как-то нам, ребята, пройти?
Астраханско славно царство пройдем с вечера,
А Саратовску губерню на белой зорьке.
Мы Самаре-городочку не поклонимся,
В Жигулевских горах мы остановимся.
…Олег первым заметил сероватое облачко на дороге. Облачко круглилось, росло, точно снежный ком.
– Грузовик катит, – сказал Олег, не поворачивай головы к дяде Кириллу, скрутившему себе новую цигарку.
Кузнец промолчал. Мало ли за день пронесется по шоссейке разных машин. Попробуй, пересчитай! Но некоторое время спустя, вытягивая шею и глядя упрямо вперед на приближающийся грузовик, нагруженный выше кабины сеном, дядя Кирилл недоуменно пробурчал:
– Какие ж это головы сенцо-то турятся разбазарить?
Миг-другой и Олег пристально всматривался вперед. Неожиданно он выхватил из Кирилловых рук вожжи и, понукая кобылку, развернул повозку поперек дороги.
– Баламут, под ребро тебя дышлом! – закричал встревоженно кузнец, пытаясь вырвать у Олега вожжи. – Под машину хочешь угодить?
– Не трожь! – увертываясь от кузнеца, взревел Олег. – Разуй глаза… Тишка в кабине… Волобуевский племяш! Неладным тут пахнет!
Машина приближалась, и шофер принялся настойчиво сигналить, требуя убираться с дороги.
– Стой! – зыкнул Олег, выпрыгивая из повозки. Он встал посреди шоссе, широко раздвинув свои длиннущие ноги, и теперь, казалось, никакая сила не сдвинет с места этого упрямого, своевольного парня.
Пронзительно скрипя тормозами, грузовик замедлил ход. Остановился он всего в нескольких шагах от не моргнувшего глазом Олега, обдавая его волной горячей, угарной пыли.
– Растуды вашу мать, вы чего озорничаете? – заорал бешено шофер, высовываясь по плечи из кабины. Большие потемневшие глаза его недобро сверкали. – В милицию захотели?
– Остынь малость, – спокойно проговорил дядя Кирилл. Твердо поставил на железную приступку ногу и так же спокойно спросил: – Куда наше сено волокете?
Сбавляя прыть, шофер угрюмо проворчал:
– Его вон спрашивайте. Мое дело маленькое.
Заметно побледневший Тишка, все еще пытаясь храбриться, набросился на Олега:
– Ты, Плугарь, давно бандитизмом на большой дороге занимаешься? Видать, маловато тебя в кутузке держали! Еще захотел, баламут непутевый?
Тоже бледнея, Олег тяжело, снизу вверх, посмотрел на Тишку. Их разделяла всего-навсего железная дверца. Вначале могло показаться: сейчас рванет Олег эту дверцу, схватит Тишку за ворот отутюженной гимнастерки и выволочет его на пыльную дорогу. И в кровь измордует гладкого, лупоглазого малого. Но Олег сдержался, пряча за спину набрякшие тяжестью кулачищи.
Тишка же, не выдержав его испепеляющего взгляда, отвернулся. Обращаясь к кузнецу, он, заикаясь, заюлил:
– Кирилл Силаич! У меня разрешение правления. Я… я не самовольно. Сено для нужд се-сельпо…
– Бумажку кажи, – потребовал дядя Кирилл.
– Один момент. Я… я сейчас, – Тишка зашарил по карманам дрожащими пальцами, – Где же она… Эх, растяпа! Дома, видать, у мамаши оставил… Да вы, Кирилл Силаич, можете с дороги прямехонько к нам завернуть. Вспомнил: на кухонном столе забыл бумаженцию. Член правления Волобуев ее подписал.
Сухопарый кузнец потемнел лицом. Сдвинув на затылок насквозь промасленную кепчонку, он с презрительной беспощадностью протянул:
– Со-опля! Уворовать… и то путем не смогли со своим дядей!
Сплюнул под ноги. Распорядился:
– Садись, Олег, в кабину. Тишка пущай ко мне в таратайку лезет. А ты, миляга, прямиком к сельсовету гони своего скакуна. Мы за вами поспешать будем.
XV
Из-за о-остра-ава-а на стре-эжень,
На-а пра-остор-р р-речно-ой волны, —
вдруг заорал что есть мочи Олег, приглашая взглядом парней и девок, тесно сидевших вокруг стола, подхватить удалую. И песню подхватило сразу несколько голосов:
Вы-ыплыва-али ра-распи-исные
Сте-эньки… Стеньки Ра-азина-а челны…
Но Олег, забыв уже про песню, полез целоваться с виновником торжества – самым закадычным другом детства чубатым Пашкой Емелиным, прикатившим нежданно-негаданно в отпуск из далекой Сибири.
– Пашка, ты мне друг али не друг? – обнимая широко раздавшегося в плечах краснощекого здоровяка, вопрошал Олег. – Скажи че-честно: друг али не друг?
– Самый наипервейший! Во-о какой ты мне друг! – И Пашка, тоже изрядно захмелевший, облобызал троекратно Олега в мокрые губы. А потом тряхнул черночубой головой, тряхнул отчаянно и загорланил на всю горницу:
Из-за о-острова-а на стре-эжень…
Олег всхлипнул от переполнивших его душу радостных чувств. Никому не известный раньше Пашка Емелин, одногодок Олега, в прошлом году уехавший по комсомольской путевке чуть ли не на край света, теперь прославленный на всю трассу Абакан – Тайшет передовик-путеец!
И опять обнимая горячо своего Пашку, Олег загудел ему в лицо:
– А меня, др-руг Па-аша, возьмут на трассу? А?
На зубах Пашки похрустывал пупырчатый огурчик.
– Запросто! – кивнул он и потянулся за пирожком с ливером, – Со мной – за-апросто!
– Да-даже без путевки? – не отставал Олег. – И без путевки возьмут?
– Мигом оформим! – Пашка покровительственно похлопал Олега по спине. – Главное – готовь чемодан. Через недельку вместе укатим!
И сунул Олегу в рот надкусанный пирожок.
Кто-то из парней насмешливо прокричал:
– Не-е, мы своего героя не отпустим! Ты, Павел, знаешь, чего нынче днем Плугарь отчубучил? Тишку с ворованным сеном задержал!
Олег протестующе замахал руками:
– Не один я! Мы с дядей Кириллом… мы с ним субчика заарканили!
Вдруг сидевший по другую сторону стола чубатый большелобый детина в косоворотке постучал вилкой по граненой рюмке, требуя тишины.
Глянув на чубатого, Олег дурашливо ахнул:
– Ты, комсомольский секретарь… откуда ты тут взялся? С неба упал?
– Помолчи, погремушка! – поморщился тот. И, обращаясь к ребятам и девчатам, сидевшим за столом, так же спокойно, не повышая голоса, сказал: – Завтра открытое комсомольское собрание созываем. Попросим председателя выступить… о ходе сенокоса и подготовке к уборке. Поставим ребром вопрос о Волобуеве… Не забудем и тебя, безработная единица. – Чубатый строго посмотрел на Олега. – Так что не очень-то геройствуй.
– Не боюсь! – с отчаянной лихостью выкрикнул Олег. Вскочил и, выбивая ногами чечетку, посыпал скороговоркой:
Мою милую венчали,
Я под лавкою лежал…
Не сразу остановила Олега мать Пашки – тихая, неприметная тетка Мариша с темным ликом скорбной великомученицы.
– Олег! Да постой ты, Олег!.. Я чтой-то сказать тебе хочу.
Пригнула его непослушную голову, зашептала тревожно на ухо.
Остолбенел Олег. А потом бросился из горницы вон. Ему навстречу шла Клаша – замужняя сестра Пашки, неся огромное блюдо с янтарно-розовеющим поросенком, украшенным бумажными цветами. Клаша не успела посторониться, и Олег вышиб у нее из рук глиняное блюдо.
Не оглядываясь на поднявшийся в горнице гвалт, Олег выбежал в сени, распахнул во двор тесовую дверь.
Над Актушами уже властвовала ночь. Такая по-осеннему черная, густая нависла темь, что ее, думалось, можно было резать ножом, как студень.
– Кто тут… меня кликал? – спросил Олег, не узнавая своего голоса.
Откуда-то сбоку, из-за сеней, он услышал шепот:
– Подойди сюда… это я, Олег.
– Лариска! – вскричал ошалело Олег и спрыгнул с высокого крыльца на землю. – Где ты, Ларис?
Кто-то прикрыл ему ладонью рот.
– Молчи! И шагай за мной.
На заднем дворе, у коровника, остановились. На Лариске был тонкий, шуршащий плащик. Тяжелый платок низко спускался на лоб.
– Ларис, ты ли это? – все еще не веря случившемуся, спросил Олег.
Взяв его за отвороты пиджака, Лариска горячо зашептала:
– Не ночуй, Олег, нынче у себя на сеновале… Я тебя… Я тебя очень прошу: оставайся до утра у Павлика. Поостерегись!
Весь хмель с Олега как рукой сняло.
– Ты говоришь… поостеречься? Мне? – растерянно пробормотал он, ничего не донимая, – Что с тобой, Лариса?
Приподнявшись на цыпочки, Лариска едва не коснулась губами Олегова подбородка.
– А ты слушай! Волобуев со своим племяшом Тишкой… они проучить тебя собираются. Сонькин Вася протокол на них составил и, может, завтра в район отправит, а они нынче ночью… отомстить тебе собираются.
И Лариска, отпустив Олега, толкнула его в грудь:
– Заночуй здесь, Олег!
Накрапывало. Какое-то время Олег стоял окаменело. Лариске показалось – минула вечность. Но вот Олег жадно хватнул раскрытым ртом воздух и, поводя пятерней по мокрому лицу, моляще, еле сдерживая душившие его слезы, прерывисто прошептал:
– Спасибо тебе, Ларис, Я… я не из пугливого десятка. Но я никогда этого не забуду. Дай только мне… хоть руку свою, Ларис…
А когда она, чуть помедлив, протянула Олегу холодную свою руку, пахнущую и дождем, и ландышами, он поднес ее к дрожащим губам. И, совсем неожиданно для Лариски, поцеловал.
