Текст книги "Баламут"

Автор книги: Виктор Баныкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

В ЛЕСУ

Проснулся утром, а вставать не хочется.

«Серо-то как… рано еще, похоже», – подумал, глядя в большое – в полстены – окно веранды. А наклонился над тикающими на тумбочке часами и удивился. Оказывается, уже семь. Тогда, проворно встав, подошел к окну. И снова подивился.

Такого туманного утра еще не было в это лето. Даже рыжевато-брусничный конек соседней дачки еле угадывался в смутной – молочно-седой – дымке. Зубчатые же вершины ближнего леска совсем растаяли в плотной туманной сырости, будто его никогда и не было на свете.

А ведь вчера выдался такой погожий солнечный денек, такой денек! Даже не верилось, что в конце августа могут перепадать эдакие знойные денечки. И вот нате вам: после расчудесного дня – сырое, пасмурное утро. Ночью, по всему видно, прогулялся по земле тихий грибной дождичек.

– За грибами пойдем? – спросила жена.

– Какие сейчас грибы! – отмахнулся я. – Все грибы, наверно, собрали нележебоки.

Но после завтрака все же потянуло в лес. Не за грибами, нет, а просто так – прогуляться.

И не пожалел, что пошел.

Тихо, тепло. Теплынь душная, влажная. Лес стоял тоже тихий, в тихой грустноватой задумчивости. Туманец медленно отступал, уползая в ложки и овражки. Синь-синяя, вся в росе, трава кое-где была запятнана желтоватыми брызгами. То безвольные березы и осины покорно, раньше срока, стали ронять свою листву.

Дремотно-первобытную тишину нарушал лишь робкий шелест ночных дождинок. Сорвется капля с макушки дерева и, падая, шлепнется на протянутую к ней навстречу мохнатую еловую лапу. И тотчас обрушится на землю сотня дождинок, бисеринами дрожащих на мокрой ветке. А если в этот миг еще дохнет слегка ветерок, неизвестно откуда нагрянув, то вас с головы до пят окропит холодным душем!

Иные опавшие листики – поразительно красивы. И я подбирал их и осторожно клал между страницами блокнота.

Не слишком далеко еще ушел я от опушки, когда из глубины леса до меня донеслось отрывистое посвистывание. Прислушался. Нет, это не лесная птаха заливается, а, должно быть, кто-то из счастливых грибников свистит, возвращаясь домой с тяжелой корзиной.

Иду навстречу веселому свистуну. Уже слышны шаги. А немного погодя из-за поворота показывается долговязый юнец в замысловатой шляпе, сдвинутой набекрень. На нем, безусом, все с претензией на «шик»: и пестрая, на «молниях», куртка, и узкие брючки с многочисленными сверкающими бляхами. Помню, когда-то давно, в детстве, отец мой, искусный шорник, чуть не такими вот бляхами украшал лошадиную сбрую… Как-то ей-ей нелепо видеть среди русских берез эдакого опереточного молодца!

Через левое плечо у парня перекинута сумка с яркими заплатами-наклейками, а в правой руке увесистая палка. Этой палкой он то ударит по стволу осины, то сшибет головку глазастой ромашки. Вот выбежала на тропку ершистая елочка, и свистун, не задумываясь, замахивается палкой.

– Стой! Что ты делаешь? – кричу, прибавляя шагу.

Юнец останавливается как вкопанный. Он даже палку не сразу опускает. В упор смотрит на меня недоумевающе-нагловатыми, навыкате, глазами.

– Вам что, жалко? – тянет он сквозь зубы. – Их вон тут… пропасть целая!

– Елка тебе помешала? – вопросом на вопрос отвечаю парню. – Неужто помешала?

Тот пожимает острыми плечами.

– А чего она тут… на дороге стоит!

Хочется обругать сопляка, вырвать из его безжалостной лапы палку. Сдерживаюсь. И, поспешно проходя мимо, говорю:

– Нехорошо, молодой человек! Надо любить природу!

Верхняя губа «молодого человека», лишь слегка тронутая грязно-ржавым пушком, топорщится в презрительной усмешке.

Настроение испорчено. Повернуть бы назад, что ли, но я скрепя сердце все же шагаю и шагаю дальше.

Чу, снова какой-то шум впереди. Различаю голоса. Вот это уж, наверно, шлепают настоящие грибники. И правда, скоро на открывшейся предо мной серебристо-малахитовой полянке показываются ребята с корзинками. Девчурка лет десяти и трое мальчишек. Самому старшему из них не больше пятнадцати.

– И много грибов насобирали, пострелы? – еще издали спрашиваю ватажку.

– Ага, много! – кричит розовощекая девчонка. – У меня, дядя, больше всех!

И она охотно показывает свою корзиночку. Ее приятели сдержанно усмехаются. Лишь один – белокурый крепыш с приятным открытым лицом – сдержанно замечает:

– Опять наша Татьянка заливает.

– Рано встали? – продолжаю расспрашивать ребят.

– Ужасть как рано… часов в пять, – снова первой откликается Татьянка, поблескивая влажно-черными, жуково-черными глазищами. – А я, знаете ли, кроме разных там чернушек и масляток, три белых сцапала! Так мне повезло!

– Ну, что ты мелешь, глупая? – уже не сдерживается другой парнишка, похоже, брат, девчурки: носатый, с кустистыми бровями-дугами. Его мокрые резиновые сапоги кажутся густо смазанными дегтем. – И никакие они не белые! А самые настоящие подосиновики! Факт! Тыщу раз тебе твердили!

Но Татьянка не сдается:

– Это мы еще поспорим!

Говорю:

– Довольны прогулкой?

– Спрашиваете! – дружно отвечают мальчишки. – Столько грибов насобирали!

– А кроме грибов… для души чего-нибудь нашли?

Все четверо смотрят на меня с недоумением.

– Гляньте по сторонам, – поводя вокруг рукой, продолжаю я. – На березах, замечаете, золотые монетки появились. А вон елочка… ну, разве не красавица? Какими бусами себя разукрасила! Ждет, когда похвалите.

Тут к моим ногам, не спеша кружась, опускается большой лапчатый лист. Поднимаю его, кладу на ладонь. Жарким багрянцем опален кленовый лист.

– Пригож, правда? – киваю ребятам. – Ни один художник не нарисовал бы так. А вот природа, она все может!

Умные, смышленые мордочки ребят как-то вдруг тускнеют. Они стесненно переглядываются между собой, а самый старший – в берете – отрывисто говорит:

– Мы пошли… мы еще не жрамши!

И ребята чуть ли не рысцой убегают от меня, убегают, как от чумного. А я все еще держу на ладони багряный кленовый листик с тонкими прожилками-ниточками и смотрю им вслед – шустрым, выносливым.

 
Тузик-бутузик, тра-та-та-та! —
 

вдруг озорно выкрикивает беззаботная Татьянка, уже невидимая отсюда за березами. И, сразу оборвав свое «тра-та-та», насмешливо тянет:

– Ох, уж и странный дядька нам встренулся. Эге, Тарзаны? Как маленький, листики всякие собирает… Не иначе как тронутый!

Кто-то из подростков весело гогочет.

А мне не смешно.

ПЛОХАЯ ПОГОДА

Вадиму уже начинала казаться нелепой эта его поездка. В самом деле, ну что тут хорошего: сидеть одиноко в каюте и часами глазеть в окно на дыбящиеся за бортом парохода тяжелые свинцово-мутные волны? Не удивительно, что большая половина кают пустует. Едут только одни командировочные и те, кому не к спеху. Вадим вздыхал: разве так мечтал он провести свой первый отпуск?

Летом, конечно, приятно путешествовать по Волге, но сейчас, в октябре… Четвертый день попеременно то моросит нудный мелкий дождь (слышно, как, всхлипывая, бегут по крыше ручейки), то дует пронизывающий верховой ветер. В такую погоду нисколько не тянет на пустынную палубу с небрежно раскиданными по ней белыми скамейками.

Потирая ладонью лоб – голова у него разламывалась от боли, – Вадим отвернулся от окна. Вдруг он увидел свое отражение в никелированной лопасти настольного электрического вентилятора. На него смотрело вытянутое, точно побывавшее в тисках, его собственное лицо.

Кусая губы, Вадим дотянулся рукой до косяка двери и с такой силой нажал на кнопку электрического звонка, что палец хрустнул в суставе.

Немного погодя в каюту вошла дежурная тетя Феня – маленькая женщина в берете с блестящей кокардой, в черной шинели, плотно облегавшей ее полное тело. На груди шинель у нее не сходилась, и в разрез выглядывала красная фланелевая кофта с белыми горошинами, такими же круглыми, как и сама тетя Феня.

Вадим указал на массивный вентилятор, занимавший чуть ли не добрую половину столика, и попросил убрать его из каюты.

Дежурная поджала губы и не тронулась с места.

Вадиму вдруг захотелось провалиться сквозь землю. Ну, зачем, зачем он беспокоил эту женщину, относившуюся к нему и без того сдержанно и даже сурово? Не глядя на тетю Феню, он повторил просьбу.

– А я все распрекрасно поняла, не из глупых, – сожалея о напрасно потраченном времени, заговорила тетя Феня, искоса глядя в осунувшееся помятое лицо пассажира – совсем еще мальчишеское, виноватое. – Не вы первый, не вы последний… Один требует – убери, потому как в этом пропеллере теперь нет никакой необходимости, другой требует – убери, а я всем одно: «Не могу». Не могу, – помкапитана не разрешает. Вентилятор, говорит, есть предмет культурного обслуживания пассажиров. Кончится навигация, тогда и уберем. А пока, говорит, каждый предмет должен на своем месте…

Махнув рукой, Вадим поспешно отвернулся к окну. Он не слышал, как тетя Феня, уходя, прикрыла за собой дверь.

Все те же скучные однообразные волны неслись навстречу пароходу. Казалось, будто волнам не терпелось показать свою удаль: кто кого обгонит? Но как они ни старались, в упоении погони урча и брызгая пеной, у них ничего не получалось: ни одна волна не настигала другой.

Пароход шел вдоль тускло-желтых песков, все еще не просохших после вчерашнего ливня. За песчаной косой, сквозь дымчатую мглу непогожего дня, смутно проглядывали очертания лугового берега – такого же на удивление скучного, без единого деревца, как и эти пески.

Вадим насторожился. За окном послышались чьи-то быстрые шаги. Они раздавались ближе и ближе. Он привстал, облокотился о столик.

Перед окном легко и стремительно прошла девушка, придерживая рукой шляпу. Шла она навстречу ветру, и полы черного плаща мешали ей: они то путались в ногах, то разлетались по сторонам. Казалось, эта хрупкая, худенькая девушка ничего не боялась: ни ветра, ни простуды, в то время как другие пассажиры отсиживались в теплых каютах.

Вадим сорвал с вешалки пальто и, как всегда бывает, когда торопишься, долго не попадал руками в рукава. Наконец он надел его, метнулся к двери и замер на месте, будто наткнувшись на невидимое препятствие.

– Не пойду, – сказал он себе и тяжело привалился спиной к косяку…

Эта «таинственная незнакомка» – так Вадим прозвал девушку в черном плаще – села на пароход в Саратове три дня назад, под вечер. Ее провожала пожилая, в старомодном пальто, заплаканная женщина – не то мать, не то бабка. Старуха долго не отпускала от себя девушку, поводя по ее угловатому плечу рукой, а она все порывалась освободиться из объятий и преувеличенно громко смеялась.

«Недурна собой, – подумал Вадим, стоя на палубе. – Как бы с ней познакомиться?»

Но лишь пароход отвалил от пристани, как новая пассажирка отправилась в свою каюту и, к досаде Вадима, ни разу в этот вечер не вышла.

Наутро, едва Вадим проснулся, ему сразу вспомнилась девушка в черном плаще.

Чутко прислушиваясь к монотонному шуму дождя над головой, он подумал: «Интере-есно, какое у нее сейчас настроение? Или все еще спит?.. Нынче во что бы то ни стало надо завязать с ней дипломатические отношения».

А когда через полчаса, кое-как приневолив себя встать с постели, он подошел в измятых гармошкой трусах к окну и посмотрел заспанными глазами на палубу, как тотчас отпрянул и снова плюхнулся на койку. Девушка в черном плаще – такая легкая на помине! – стояла напротив его окна и глядела на рябую от дождя, чуть курившуюся парком, Волгу.

«Зачем она здесь стоит?» – спросил себя Вадим. В груди у него сладостно заныло, и ему захотелось взглянуть на нее еще. Но когда он, затая дыханье, на цыпочках приблизился к окну и осторожненько посмотрел за шторку – ее уже не было.

Днем он увидел ее еще раз – в окне каюты… К чему только он все это перебирает в памяти?

Еще он видел, как она сидела у себя в каюте с раскрытой книгой на коленях, задумчиво глядя куда-то в одну точку. Вадим заметил, как у девушки шевелятся губы и она делает руками какие-то жесты, разговаривая с кем-то невидимым… В самом деле – настоящая таинственная незнакомка!

Потом она опять вышла на балкон и, словно не замечая косо хлеставшего по палубе дождя, долго стояла у борта, глядя на проплывавшие мимо заштрихованные тонкими водяными черточками берега.

Что она находила во всем этом хорошего?.. Однажды Вадим, преодолевая смущение и робость, казалось, давно уже забытые им, решился подойти поближе к одиноко стоявшей девушке, но она тотчас удалилась, лишь только он стал приближаться к ней. За все эти три дня она ни разу не зашла в ресторан, где все пассажиры собирались за обедом, не сказала никому ни одного слова…

Закурив папиросу, Вадим шагнул к висевшему на стене зеркалу и, чуть сощурившись – у него это всегда получалось красиво, – стал вспоминать девчонок из механического техникума.

«Многие из них куда интереснее были, чем эта, – думал сердито Вадим, дымя папиросой. – Между прочим, в ней совершенно нет ничего такого… особенного. И зачем она только задается?»

Вадим смял окурок и бросил его на пол. «А ну ее… – оборвал он себя, стараясь изо всей силы ожесточить свое сердце против пассажирки в черном плаще. – Вот возьму в обед и опять напьюсь с «профессором», как вчера… А чем же еще заниматься?»

Вдруг он поймал себя на мысли, что девушка в черном плаще, имени которой он даже не знал, но которая – странное дело – все чаще и чаще стала приходить ему на ум, может сойти на следующей пристани и он уже никогда, никогда ее не встретит… Не помня себя, Вадим схватил кепку и бросился вон из каюты, забыв даже запереть дверь. Он чуть ли не рысцой обежал весь балкон с носа до кормы, но девушки и след простыл.

В начале четвертого Вадим решил пообедать. В просторный ресторан, с высокими – от пола до потолка – окнами, он вошел, как ему казалось, уверенной походкой завсегдатая. Ухо сразу уловило тонкий перезвон хрустальных подвесок старой люстры, висевшей над большим круглым столом.

«Никого еще нет», – с облегчением подумал Вадим и тут же понял, что ошибся.

Слева в углу на кожаном диване расположился уютно, по-домашнему, грузный мужчина в золотых очках. Его лицо с крупным грушевидным носом все замаслилось от улыбки при появлении Вадима.

– Часовых дел мастеру… грядущей эпохи! – крикнул он, кивая головой. – Прошу к моему шалашу!

Вадим поморщился и сел за стол напротив «профессора»: так прозвал этого человека геолог-нефтяник, любивший над всеми пошутить. Геолог уже давно сошел на какой-то маленькой пристани, а удачное прозвище, придуманное им, так и осталось за владельцем золотых очков. Кем был на самом деле «профессор» – никто как следует не знал. Говорили, будто он работает в каком-то тресте, название которого трудно было выговорить.

Вадим глянул на графинчик с прозрачной, словно ключевая водица, жидкостью, стоявший перед «профессором», и отвел в сторону взгляд.

«Профессор» молча наполнил водкой две рюмки, пододвинул к Вадиму тарелку с колбасой, нарезанной тонкими, как пятаки, кругляшами.

– Вадим, а вы по-прежнему один? – сочувственно, вздыхая, спросил он юношу. – Что же это вы, батенька, упускаете такую возможность?

Вадим не нашелся, что ответить. Щеки его медленно порозовели, и на них отчетливее стал заметен нежный пушок.

– Бросьте огорчаться, может быть, еще не все потеряно! – «профессор» уперся животом в край стола и сложил перед собой руки. – Главное – быть настойчивым и не унывать. Никогда, ни при каких…

В ресторан кто-то входил, и он замолчал.

В дверях столпились молодые парни с обветренными, кирпично-бурыми от летнего загара лицами. Вероятно, это были новые пассажиры, недавно севшие на пароход.

– Где, ребята, пристроимся? – простуженным голосом спросил высокий плечистый парень в кожаной куртке.

Он вошел в ресторан первым, но, оглядевшись вокруг, вдруг оробел и теперь топтался на одном месте.

– Давайте за этот, за главный стол усядемся! – Из-за спины великана вышел костлявый, тщедушного вида, мужчина лет сорока, с лицом открытым и добрым, и решительно зашагал к большому, парадно накрытому столу.

Весело переговариваясь, парни двинулись вслед за своим вожаком, уже чувствуя себя здесь полноправными хозяевами.

Вадим поглядел на веселых ребят, громко обсуждавших, что им заказать на обед, потом взял двумя пальцами свою рюмку и, помешкав, отставил ее в сторону.

У «профессора» от удивления надломились и полезли на лоб темные жгутики бровей.

– Что-то не хочется… Я после пообедаю, – сказал Вадим, не поднимая глаз на собеседника, и проворно встал.

Возвращаться в каюту не было никакого желания, и он побрел по коридору куда глаза глядят. В коридоре второго класса тетя Феня протирала суконкой дверные ручки, и, чтобы не встречаться с ней, Вадим свернул в сторону и прямо так – в костюме и с непокрытой головой – вышел на балкон.

Тем же медленным шагом он дошел до носа парохода, разглядывая палубу, местами облупившуюся от шпаклевки. Вдруг он споткнулся и замер на месте.

У самого борта стояла она. Девушка была в знакомом Вадиму плаще, но, как и он, без головного убора.

Надо было или пройти мимо, или вернуться назад, но у Вадима одеревенели ноги.

«Что она опять разглядывает?» – с волнением подумал он и посмотрел в ту сторону, куда глядела девушка.

И только сейчас он заметил наступившую в природе перемену.

Уже ничто не напоминало ни о свирепом, валившем с ног ветре, ни о зыбких пенных волнах, слегка качавших большой пароход. Можно было даже предположить, что затяжной, всем надоевшей плохой погоды никогда и не было.

Белесовато-серая муть неба расползалась, и в промоины с рваными краями засияла чистая, ясная голубизна. Думалось: хорошо, если бы проглянуло солнце – сколько дней о нем скучала земля! И оно на самом деле появилось, и появилось как-то сразу – такое большое, горячее, что Вадим даже на миг зажмурился.

Разрезая острым носом воду, по-осеннему загустевшую и маслянистую, пароход наискосок пересекал Волгу от лугового берега к правому, гористому. И чем ближе подходил он к беспорядочно разбросанным холмам правобережья, тем все чаще по воде проплывали опавшие листья березы, клена, орешника…

Вадим смотрел на синеющие горы с меловыми сверкающими плешинами, на тянувшиеся у их подножья деревья – багрянистые, желтые и кое-где еще зеленые, кем-то нарочно брошенные в огненно-золотое негреющее пламя, и улыбался, сам не зная чему.

На всю жизнь останутся у него в памяти и эти горы, отраженные в задумчиво-притихшей Волге, и необыкновенные, по-детски любопытные огромные глаза девушки, и ее тонкий прямой нос, чуть задетый бледными веснушками, и тяжелая копна всклокоченных ветром волос.

Девушка почувствовала на себе взгляд Вадима, повернула к нему лицо, видимо, собираясь что-то спросить, но тотчас смутилась.

– Правда, хорошо? – немного погодя сказала она и снова, смутившись, отвернулась.

Некоторое время они оба молчали, не спуская глаз с приближающихся гор.

– Вон эт-то обрыв! – неожиданно сказал Вадим и прищелкнул языком.

– Катерина, наверное, здесь бросилась в Волгу, – задумчиво обронила девушка.

– Какая Катерина?

– У Островского. – Помолчав, девушка спросила: – А церквушку видите?.. Вон между холмами?

Вадим кивнул головой. Среди берез, словно выкованных из золота, стояла старенькая белая церковь с куполом-луковицей.

– В этой церквушке писатель Скиталец в хоре пел, – заговорила снова девушка. – Ради заработка, конечно, когда не на что жить было.

– Скиталец? – усомнился Вадим: он никогда не слышал, что был такой писатель.

– Да. Петров-Скиталец. Они с Горьким в молодости дружили. А раз, когда Алексей Максимович в Самаре жил, они взяли и отправились путешествовать по Жигулевской кругосветке.

– Вы откуда это знаете?

Девушка внимательно поглядела на Вадима.

– Читала, – сказала она и тут же добавила: – А здесь все-таки прохладно.

– Прохладно, – поспешно согласился Вадим. – Давайте я загорожу вас от берега?.. А вас как зовут, между прочим?

– Лизой. – Девушка засмеялась. – А вас как, между прочим?

Он тоже рассмеялся.

– А меня Вадимом.

Разговаривая, они обогнули корму, потом очутились в коридоре, тянувшемся через весь верхний этаж, прошли его из конца в конец и уперлись в стеклянную дверь ресторана.

– Войдем? – предложил Вадим, снова робея и заливаясь краской. – Уж половина пятого: пора и обедать.

Он дрожащей рукой как-то не сразу распахнул легкую дверь, и Лиза увидела тяжелые складки накрахмаленных белых скатертей, возбужденные лица пассажиров, портрет благообразного седого старика в массивной дымчато-золоченой раме – вероятно, Тургенева: пароход носил его имя.

– Входите, – уже совсем неуверенно повторил Вадим.

Лиза испуганно захлопала ресницами и отступила назад.

– Что с вами? – спросил Вадим.

– Извините. Мне что-то не по себе. Там столько людей…

– Стоит ли на всех обращать внимание?

– Нет, – решительно заявила Лиза.

У двери с табличкой «Каюта № 33» Лиза остановилась. Она посмотрела Вадиму в глаза и негромко сказала:

– Идите, обедайте. Только не сердитесь на меня.

И, взявшись за ручку двери, добавила:

– Желаю вам счастливого пути. Мне ведь через два часа сходить.

– Уже сходить? Так быстро?

– Где же быстро? – сказала она и засмеялась. – Трое суток еду!

– А я думал… вы тоже, как и я, до Горького. Не повезло вам: все время была плохая погода…

– Что вы! А я довольна! Я за эти дни свою роль выучила.

– Вы – артистка?

– Не-ет! Я учетчица из леспромхоза. Это я так, от нечего делать в клубный драмкружок хожу. Собралась в отпуск в Саратов к бабушке, а наш худрук поручил мне разучить роль Катерины из «Грозы». А я приехала к себе на родину и забыла обо всем. До этого ли было!

И Лиза опять засмеялась.

– Ой, я совсем заболталась, – спохватилась она и отворила дверь. – Пойду собираться.

– Давайте помогу?

– Нет, что вы!

– Будете сходить на пристань… – Вадим облизал языком запекшиеся губы. – Я приду проводить?

Видимо, он смотрел на Лизу такими глазами, что она сказала:

– Ну, ладно, приходите… Ведь у меня никакого багажа… Но все равно приходите.

Лиза прикрыла за собой дверь, но Вадим не сразу тронулся с места.

Вдруг кто-то взял Вадима за локоть. Сбоку стоял «профессор», чуть пошатываясь на своих коротких ногах.

Он понимающе подмигнул, собираясь что-то сказать, но Вадим, чуть наклонив голову, пошел к себе в каюту. В коридоре первого класса тетя Феня мыла пол. Проходя мимо нее, Вадим нечаянно задел ногой за ведерко с горячей водой. Вода расплескалась, и Вадим, шлепая по луже, побрел дальше в глубь сумрачного коридора, еле освещенного оранжевой лампочкой.

Тетя Феня, бросив тряпицу, выпрямилась, схватилась руками за бока – напоминая своей воинственной позой Тараса Бульбу – и неодобрительно глянула вслед Вадиму.

Но Вадим ничего этого не видел.

Первое, что сделал Вадим, войдя в каюту, это открыл окно. И с какой-то непонятной ему еще пока неприязнью медленно огляделся вокруг.

На столике, около вентилятора, топорщилась засаленная колода карт, на полу под зеркалом, стояли пивные бутылки. Всюду – и на столике, и на бортике дивана-кровати – горстки пепла и окурки, окурки и горстки пепла.

– Культурненько, ничего не скажешь! – проворчал Вадим, усмехаясь. Он привалился спиной к косяку – точь-в-точь как утром – и устало закрыл глаза.

«Непонятное что-то творится с тобой, парень! – с раздражением подумал Вадим. – Обидел тетю Феню, обидел «профессора»… И вообще – ни на что бы глаза не глядели!»

Вадим махнул рукой и, пересиливая что-то в себе, направился к выходу.

На носу парохода, кажется, на том самом месте, где Вадим разговаривал с Лизой, он снова остановился.

Вдоль правобережья все еще по-прежнему тянулись вздыбленные горы, то тут, то там опаленные языкастым бездымным пламенем, солнце с той же добротой обогревало этот тихий осенний мир, но почему-то сейчас Вадиму уж не хотелось прищелкнуть языком: «Вот это – да!» Почему?

«Есть же люди… Лиза эта тоже, видно, из таких… все-то они замечают: и восходы, и закаты, и прочую красоту. А меня раньше никогда все это не трогало, – подумал Вадим, вздыхая. – Что у меня – глаза другие? Или я урод?»

Он проводил ладонью по гладким перилам сетчатого борта. И вдруг сжал руку в кулак. Крепко сжал.

«Эх, если б мне раньше… если б мне еще в техникуме Лиза эта самая встретилась!» – сказал он про себя и, подняв кулак, изо всей силы стукнул по зашатавшимся перилам.

…Оглашая окрестность протяжным басовитым гудком, «Тургенев» подвалил к небольшому кособокому дебаркадеру, стоящему у лесистого крутого берега.

На пристань сошла одна только Лиза, размахивая легким саквояжем. Молчаливо шедшего за ней Вадима задержал сердитый усатый матрос:

– А ты куда? Мостки убираем!

Вадим прижался к переборке пролета и, задрав вверх голову, смотрел на Лизу, остановившуюся у борта дебаркадера.

Не спуская глаз с улыбчивого лица девушки, он комкал в руках кепку, не в силах вымолвить слова. Он не слышал ни последнего гудка парохода, ни команды: «Отдать кормовую!» Вадим очнулся лишь в тот момент, когда пристань вместе с Лизой стала медленно уходить влево. Он хотел было броситься назад, чтобы в последний – совсем в последний раз – взглянуть на Лизу, но в этот миг девушка сама побежала вслед за отходившим пароходом. Она бежала вдоль борта дебаркадера и кричала:

– Вадим! Я томик Островского забыла в каюте… Слышите, книгу забыла. Пришлите мне по почте.

Вадим сложил рупором руки и тоже закричал:

– Куда? Куда высылать?

Из-под борта парохода вдруг со свистом и скрежетом стали вырываться струи горячего пара, и Лиза растаяла в белесой мгле.

– Лиза, где вы? – опять закричал Вадим. Но уже исчезли в густом удушливом облаке и пристань, и берег. И пароход, казалось, шел по бескрайнему морю, окутанный предательским туманом.

– Лиза! – еще раз в отчаянии прокричал Вадим.

– Ну, что ты разоряешься? – ворчливо сказал сердитый усатый матрос, не пустивший его на пристань. Теперь он глядел на Вадима подобревшими глазами. – Никуда твоя Лизавета не пропадет. Тут, в Белом Яре, друг дружку все наперечет знают… Будем обратно возвращаться, сойдешь на берег и разыщешь… Так-то вот, парень!

Когда облако пара растаяло и снова показался лесистый берег с еле приметным теперь дебаркадером, Вадим неистово замахал кепкой. Он махал и махал, как одержимый, будто на пристани его все еще могли видеть.