Текст книги "Баламут"
Автор книги: Виктор Баныкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)
IV
Новое утро пришло без солнышка – не в меру задумчивое, не в меру грустное. Не славили это утро птицы, как будто они все вымерли. Даже ветер, перепутав на лугу не скошенную еще траву – где поваляв ее волнами, где скрутив в жгуты, а где просто взъерошив, притих перед рассветом, заснул. И уж не шелохнется ни одна травинка, ни одна кашка не качнет своей пахучей головкой, ни один колоколец поднебесной голубизны не вздрогнет и не рассыплет по земле звонкую трель. Рыба – и та не играла, не ухалась в окутанной туманом Светлужке.
«Дождь, что ли, собирается? – подумал Олег, вытирая паклей вымазанные в солидоле пальцы. – Лучше пусть повременит, не портит мне настроение».
И он поглядел на небо – низкое, отволглое какое-то, из конца в конец словно бы обрызганное парным молоком.
В это время и подошел к Олегу Волобуев. Не здороваясь, не подавая руки, пробубнил, прикрывая рукой рот, из которого несло сивушным перегаром:
– Прицепляй плуг и в село тарахти. К усадьбе деда Лукшина. Знаешь Лукшина?.. Обтяпаем одно дельце старому и подадимся прямиком к Красному яру.
Деда Лукшина в Актушах знал и стар и млад. Тридцать лет трудился человек в колхозе. И даже сейчас, несмотря на свои шестьдесят, все еще не выпускал из рук топора.
– А чего у Петра Ильича стряслось? – спросил Олег, собираясь заводить трактор.
– Притарахтишь, узнаешь, – отмахнулся Волобуев, закуривая. Бригадир отводил в сторону свои заплывшие моргающие глазки, когда Олег смотрел ему в продырявленное рябинами лицо. – Мне вона Зорьку запрягают, я отчаливаю. Мы с предом вскорости тоже к Лукшину пожалуем. Так что поторапливайся!
И он затопал к стоявшей в стороне, на пригорке, конюшне. Эту конюшню, сказывали, построил в первые годы коллективизации Лукшин.
«Нашу избу тоже ставил Петр Ильич», – почему-то пришло в голову Олегу.
V
В селе горланили петухи. Они вначале будто стеснялись нарушить сонную тишь призадумавшегося утра, а потом не вытерпели и, перебивая друг друга, разорались вовсю.
Но Олег не слышал нестройного петушиного хора, уверенно ведя по главной улице Актушей красавец ЧТЗ. Он весь отдался другой музыке – веселому, сильному рокоту мощного мотора. И взирал на мир из своей кабины глазами счастливца.
Ленька Шитков, товарищ по восьмилетке, пыливший навстречу на голубом новеньком мопеде, окликнул Олега, намереваясь остановиться, но тот лишь помахал приветливо рукой.
«Недосуг! – говорил его взгляд. – Разве не видишь, какого коня взнуздал?»
Где-то в глубине души, не признаваясь, правда, себе, Олег завидовал удачливому другу, слесарившему в РТС. Посмотрите-ка на него, Леньку, и мопед себе уже приобрел, и шикарным кожаном обзавелся. Теперь Ленька вольная птица: опустятся сумерки, оседлает парень быстрый, как ветер, мопед и полетел, куда ему вздумается! Нет клуба на двадцать километров вокруг, где бы не побывал Ленька. Не зря к нему липнут девчонки. Такой оперативный кавалер ни одной не наскучит!
«Ну, да ладно, Плугарев, какой толк точить себе нервы? – подумал Олег и сплюнул в открытое оконце кабины. – Лето буду вкалывать, как дьявол, а осенью… Глядишь, осенью тоже заведу себе и мопед, и кожаную куртку в придачу с водительскими перчатками. Непременно куплю такие перчатки, у которых краги чуть ли не до локтей!»
Переключая скорости, Олег чертыхнулся вслух. И уже зло принялся выговаривать себе: «Не это все главное, бесшабашная головушка! Учиться тебе надо. Ведь тебе тут век жить! Трактор, комбайн… всю передовую технику назубок должен знать… Осенью в солдаты идти, буду проситься в танковые войска. Другие ребята и в армии учатся. А почему бы и мне… могу же и я в заочный техникум сельхозмеханизации поступить? Могу! Чем я хуже, скажем, Федьки Куприянова, который в Москву маханул… в академию имени Тимирязева? Или Пашку Емелина взять. Незаметным пацаненком в Актушах рос, а сейчас – гляди-ка ты – в Сибири дорогу строит. Недавно про Пашку в «Комсомолке» писали».
С широкой улицы, миновав сельский Совет и правление колхоза, разместившиеся под одной крышей в кирпичном вместительном здании, Олег свернул в затишный переулочек.
Прогромыхав по заросшему просвирником проулку до следующего угла, Олег остановил трактор у избы деда Лукшина – такой приметной своими резными оконными карнизами и наличниками. В палисаднике, под окнами, у Петра Ильича паслись лиловатые пухлые облачка.
«Эх, и сирень! А дух от нее – даже голова может закружиться!» – подивился Олег, выпрыгивая из кабины на землю. Он хотел было подойти к палисадничку и сорвать ветку сирени, но его окликнули:
– Малый, постой-ка!
Оглянулся Олег, а перед ним сам Лукшин – крепкий, широкий в костях старик с лешачьей гривой едва тронутых изморозью волос.
– Здравствуйте, Петр Ильич! – уважительно сказал Олег, миролюбиво улыбаясь. – Вот начальство прислало… чего тут у вас робить?
– А ты… мать твоя курица… ты не знаешь разве, зачем тебя прислали? – срывающимся до шепота голосом проговорил Лукшин, едва не задыхаясь от гнева.
Потрясая кулаками, он двинулся на очумелого Олега, все еще улыбающегося – теперь растерянно и глупо.
– Петр Ильич… да что с вами? – бормотал Олег, пятясь назад. – Меня Волобуев… говорит…
Старик харкнул Олегу под ноги, отвернулся. Заметив на крыльце стоявшего напротив пятистенника любопытную молодайку с полотенцем и миской в руках, он потерянно выдохнул:
– Самоуправство это… будь свидетельницей, Малаша!
– Нашли-таки душегубца, соседушко? – охотно запела та, – А Юрков-то… слышь, Юрков-то отказался. Наотрез отказался!
Вдруг она взмахнула полотенцем и скороговоркой добавила:
– Едуть. Сам с бригадиром!
Все еще ничего не понимая – решительно ничего, Олег устремил свой взгляд вдоль проулка: в эту сторону махнула полотенцем молодайка.
К ним приближалась пегая, низкорослая Зорька, запряженная в дрожки. Не успел еще Волобуев остановить кобылку, как председатель колхоза – тучный, неуклюжий с виду мужчина, с завидным проворством спрыгнул с дрожек. И крупно зашагал к гудевшему глухо трактору, словно бы не замечая стоявшего у него на дороге старика.
– Давай, Плугарев, начинай запашку огорода Лукшина, – сказал он жестко, – Загоняй трактор в этот прогал и сворачивай прямо…
Председателя перебил вынырнувший из соседнего двора молодой, забородевший парень в полосатой тельняшке:
– Не по закону действуешь, начальство!
Позади парня тесной кучкой сбились соседи. Олег даже не заметил, когда они здесь собрались – эти бабы и старухи с ребятишками.
– За что старика обижаешь? – опять сказал парень в тельняшке.
– Хватит базарить! – огрызнулся председатель. – Мы выполняем решение бригадного собрания. У Лукшина жена нестарая, а от работы отлынивает. Вот и постановили: отрезать половину приусадебного участка. Пусть на себя пеняют! И другим наука… Вам тоже на работе давно пора быть!
Старик Лукшин прижал к груди свои широкие трясущиеся руки.
– Да она же, Марина-то моя, в городе! – закричал он. – В городе она второй месяц! У дочки внучонка нянчит!
Отмахиваясь от старика, председатель приказал Олегу:
– Начинай!
Но Олег не сдвинулся с места. Тогда председатель, проколов его остро блеснувшим взглядом, засопел сердито и сам полез в кабину трактора.
Все молча смотрели, как яростно, утробно взревев, медленно стронулась с места тяжелая машина, как она вползла в прогал между домом Лукшина и стоявшей через дорогу убогой мазанкой. Неуклюже повернувшись грудью к ветхому, пьяно вихлявшему туда-сюда плетню, ограждающему огород старика, ЧТЗ на миг замер на месте.
– Волобуев, отпусти лемеха! – выкрикнул из кабины председатель.
Бригадир рысцой бросился к трактору, поправляя съехавшую на ухо шляпу.
Сделав два круга, председатель остановил трактор.
– Иди, заканчивай, Плугарев! – зычно оранул он, перешагивая через поваленный плетень.
– Не буду я! – сказал, бледнея, Олег, скользнув взглядом по добротным глянцевито-поблескивающим сапогам председателя с приставшими к головкам комкам жирного чернозема. Под глазами у Олега проступили бисерины пота. – Как хотите, а я – наотрез!
– Садись тогда ты, Волобуев! – распорядился председатель и, ни на кого не глядя, направился к смирной Зорьке, безмятежно пощипывающей молодую травку.
Волобуев, проходя мимо Олега, прошипел:
– Я это попомню, баламут! Твоя промблема теперь решена: вовек не сидеть тебе за рулем!
Олег не разомкнул даже запекшихся губ. Он стоял сам не свой, боясь глянуть людям в глаза. Еще никогда Олег не чувствовал себя таким опустошенным, никому не нужным… Вдруг сознание его пронзила мысль: а ведь ему тут нечего больше делать! И он поплелся по проулку – сам не зная куда, спотыкаясь чуть ли не на каждом шагу.
VI
Опустившись на опрокинутую вверх дырявым днищем лодку, уже просохшую от росы, Олег притомленно вздохнул. Все тело было разбито смертельной усталостью. Как будто суток двое не сходил он с трактора.
«Вовек теперь не сидеть тебе за рулем!» – сказал ему Волобуев.
– Так уж и вовек? – усомнился Олег, молвив эти слова вслух.
«А не искупаться ли мне?» – минутой позже подумал он. И не пошевелился.
Легкий туманец дымился сейчас лишь у противоположного травянистого берега, путаясь и застревая в камышинках. В камышах же изредка по-стариковски скрипел коростель.
По-прежнему было тихо, тепло, из лугов пряно попахивало дождем – далеким и смирным. Казалось, Светлужка все еще никак не очнется от ночной дремы: у песчаного берега ни волны, ни всплеска.
Одних лишь неуемных стрижей не смущало это глухое предгрозовое утро. Стремительно, азартно носились они в погоне за мошкарой, едва не касаясь снулой воды острыми концами упругих крыльев.
Глядя пустыми глазами на серую, тусклую гладь, отливающую сининой, Олег машинально общипывал небольшую, с детский кулачок, корзиночку подсолнуха, неизвестно как попавшую ему в руки.
Отщипнет один солнечный лепесток и бросит. Отщипнет другой – и тоже бросит… Можно было подумать, что на холодном бесцветном песке у ног Олега кто-то нечаянно рассыпал апельсиновые дольки. Но Олег ничего не видел: ни этих легчайших лепестков, ни азартных стрижей, ни курчавого туманца, воровато жавшегося к противоположному берегу. Перед его глазами стоял разгневанным лешим старый Лукшин… Откуда Олегу было сейчас знать, что всякий раз, стоит ему лишь на минуту вспомнить нынешнее утро, утро его радужных, разбитых вдребезги надежд, как перед его взором непременно возникнет, точно живой, крепкий еще с виду, но такой беспомощный в своем горе старик…
Верхом, по-над самой кручей, не спеша шагали девчонки. Одна из них, востроглазая, заметив сидевшего на лодке Олега, бойко запела:
Ой, подруга милая,
Горело небо синее.
Горело небо, таяло,
Любовь страдать заставила.
И тотчас – едва она кончила – припевку подхватила другая:
Из-за лесу, из-за сосен
Поддувало холодком.
Не твою ли, милый, совесть,
Относило ветерком?
– Ладно разоряться-то! Что вы, баламута не признали? Поберегите голоса до вечера! – усмехнулась третья девчонка. – Жалко, нет у нас такого обычая… читала я в одной книге. В Атлантическом океане на островах каких-то – уж не помню на каких – жених перед венцом должен непременно простоять всю ноченьку напролет на одной ноге. Да вы не хохочите, это правда! Всю ночь жених должен простоять на одной ноге «на стене влюбленных». У самого что ни на есть обрыва над океаном. Одно неосторожное движение – и он, сердечный, вдребезги разобьется о подводные скалы.
– А помогает, Анютка, обычай-то этот? Невестам островным? – уже издали спросила со смехом одна из подруг. И, не дожидаясь ответа, запела отчаянно весело:
Брошу розу под березу,
Подберите кто-нибудь.
От меня милой уходит,
Я скажу: «Счастливый путь!»
Зря старались проказливые девчонки – не повернул Олег головы, не посмотрел им, шустрым, вслед. Он даже не сразу оглянулся, когда час спустя его позвали с кручи:
– Э-эй, Олег!.. Ты оглох, Плугарь?
Над обрывом маячил Ленька Шитков, ухватом расставив ноги. И все так же требовательно горланил, суматошно махая замасленным беретишком:
– Оле-эг! Сюда… бузуй немедля сюда!
– А у тебя чего там? – с удручающим равнодушием спросил Олег, все еще не думая вставать.
– Давай, давай! – покрикивал Ленька. – Мне с тобой некогда почесухой заниматься!
До пологой, змеившейся в гору тропинки было не так уж далеко, но Олег предпочел карабкаться вверх по осыпающейся под ногами круче.
Ленька теперь молча наблюдал за упрямым парнем, отирая рукавом спецовки острое, шильцем лицо – безбровое, по-детски розовеющее.
– Ты чего тут отираешься? Рыбу пугаешь? – спросил запыхавшийся Олег, вылезая на крутояр.
Усмехаясь, скверно так усмехаясь, Ленька съязвил, развязно хлопая Олега по плечу:
– Ишь, как упарился. Совсем, видно, обезножил конь от сладких Сонькиных объятий!
Олег, свирепея вдруг, схватил пошатнувшегося Леньку за полурасстегнутый ворот спецовки какого-то землистого цвета.
– Вякни у меня еще!
– Пусти, сатана!.. Уж и пошутить нельзя!
Едва Олег отпустил струхнувшего Леньку, как тот бросился заводить свой щеголеватый красавец мопед.
– Приземляйся, старик! – отходчиво сказал он, не оглядываясь. – В огородную бригаду махнем сейчас.
– Я там ничего не забыл, – буркнул Олег. – Ты меня только за этим и звал?
– Телефонограмму из района приняли: ураган с ливнем ожидается. – Ленька нажал ногой на гекстартер, и мопед его заурчал, содрогаясь. – Всех на сенокос… чтоб без промедленья!
Но Олег уже не слушал Леньку. Рискуя свихнуть шею, он бросился с крутояра вниз, увлекая за собой лавины чистого сыпучего песка и комья сухой глины, похожие на золотые слитки.
К Светлужке – по-прежнему задумчиво тишайшей – он подбежал в одних трусах, держа в левой руке тугим узлом связанное бельишко.
«Я их всех опережу, всех в два счета… и Леньку-задавалу на побегушках, и всю эту бабью бригаду», – с мальчишеским бахвальством подумал Олег, бросаясь в теплую воду.
И тут неожиданно вынырнуло из-за туч солнце – неяркое, расплывчатое, в дымке. Всего на миг вспыхнули несмело макушки деревьев на той стороне и тотчас снова потускнели. Но Олег ничего этого не видел. Он плыл и плыл на правом боку наперерез течению, держа в левой – вытянутой – руке узелок с бельем.
VII
Ему повезло: появился он на лугу в тот самый момент, когда кузнец дядя Кирилл только что принялся закладывать стог.
Без поджарого, невзрачного с виду кузнеца с большими, чуть ли не во всю спину лопатками, славившегося смекалистой головой и ухватистыми руками, не обходился ни один сенокос. Сметанные сухопарым мужиком высоченные стога не боялись ни проливных дождей, ни ураганных ветров.
Вот к дяде Кириллу и бросился с ходу Олег:
– Подавальщики нужны?
Опуская к ногам вилы, тот не сразу повернул в сторону парня голову, обмотанную синей майкой, точно чалмой. На кирпично-буром скуластом лице кузнеца с белесым задиристым вихром, вылезшим на лоб рогулькой из-под захватанной майки, не дрогнул ни один мускул.
Но Олегу достаточно было и ободряющего взгляда дяди Кирилла. Весело посвистывая, он побежал к жилому вагончику за вилами.
Снова показалось солнце, вырвавшись из плена облаков. Блекло-лиловатые, оранжево-перламутровые, недавно старательно скрывавшие от глаз восточную часть небосклона, облака эти вдруг стали расползаться в разные стороны рваными лоскутами. И обжигающе-дымные лучи солнца в обнимку с налетевшим порывисто ветром – влажным и в то же время душным, пронеслись по лугам галопом, золотя и вороша валки подсохшего сена. А пугливые осинки ветер заставил поклониться земле. Застигнутую врасплох перепелку, вспорхнувшую с облепленного колючим татарником бугра, он безжалостно бросил под ноги Олегу.
Чубарый, стройный Бубенчик, танцевавший возле матки, исправно тащивший в паре с буланым мерином стрекочущую косилку, вдруг понесся стремглав с жалобным ржанием в сторону леска.
– Бубенчик, Бубенчик… эко сучье вымя! – заорал ездовой, приподнимая с пружинистого сиденья косилки пухлый бабий зад. И вытянул хворостиной тревожно заржавшую кобылку. – А ну, шагай! – И опять выругавшись – на этот раз забористее прежнего, добавил ворчливо: – Развели мне тут детские ясли!
С какой-то девчонки-разини ветер сорвал алую косынку. Высоко взмыв, косынка запарила над лугами недоброй, огненной птицей.
«Э-э, враки одни… насчет ливня в придачу с ураганом, – усмехнулся презрительно Олег, выбирая себе вилы. – День, похоже, разгуляется».
Но тотчас, глянув на запад, в сторону Жигулей, прикусил губу.
Из-за меловых, как бы снежных, отрогов, меркнувших прямо-таки на глазах, медленно, с натугой, выплывала, клубясь, устрашающе черная туча.
Миг-другой стоял Олег остолбенело, не в силах оторвать взгляда от клубившейся черной массы. Можно было подумать: там, за горой, разбушевался адский котел с кипящей смолой. Переливаясь через край, горячая смола потекла теперь по молочно-белому склону хребта.
– Ф-фу, ты, ч-черт! – сплюнул вдруг Олег и, схватив вилы – которые полегче, бросился назад, к дяде Кириллу. Он так спешил, что даже не оглянулся на повизгивающую поросенком полуторку, буксовавшую на песчаном взлобке.
Из кузова машины, не дожидаясь, когда она подкатит к опрятно-чистенькому вагончику, посыпались, что твой горох из мешка, девки и бабы.
Чуть ли не первой на землю спрыгнула Сонька. Она замахала Олегу рукой, но заметив, что он и не смотрит в ее сторону, бросила парню, молча жавшемуся к ней всю дорогу:
– А ну, кавалер, кто кого обскачет!
И понеслась, понеслась, словно на крыльях, к ладному вагончику, розовеющему новыми тесинами.
Приземистый, коротконогий парень с блестяще карими, нахальными глазами, охотно потрусил вслед за прыткой Сонькой, все время пытаясь хватануть ее то за руку, то за плечо, но она ловко увертывалась.
Они подлетели к дяде Кириллу и Олегу, оба разгоряченные, с искрящимися неподдельным весельем глазами на зарумянившихся лицах, самую малость так окрапленных светлыми росинками.
Кузнец лишь покосился на Соньку и нахально-лупоглазого малого, а Олег, неприятно пораженный азартной игрой, затеянной взбалмошной бабенкой, проворчал угрюмо:
– Нашли тоже место… кобениться!
Сонька же, ни капельки не смущаясь, преспокойно, даже с превосходством, выдержала сердитый Олегов взгляд.
– Касатик, тебе еще рано записываться в свекры! – с невинной улыбочкой пропела она.
А остроглазый малый, стягивая через голову гимнастерку, так ладно сидевшую на нем, сказал незлобиво, обнажая в добродушной улыбке два ряда зубов – отменно крепких, один к одному:
– Принимай, Кирилл Силаич, пополнение!
«Ба-а, да это ж Тишка, племяш волобуевский! – ахнул Олег, исподтишка следя за коренастым, белотелым парнем, еще не успевшим загореть. – Где только Сонька подцепила этого пройдоху?»
Еще по осени, возвратясь из армии, Тишка сразу же пристроился в райцентре кладовщиком в сельпо. Мать его похвалялась соседкам, вытирая уголком головного платка синюшные губы:
– А он, Тиша-то мой, удачливый! Всю действительную просидел в продуктовом складе… как сыр в масле купался, и теперь тож… не пропадет!
«Такой и в огне не сгорит, и в воде не утонет, – опять подумал Олег – теперь уж с веселой усмешливостью. – Он из малости – самой пустяковой, и то выгоду извлечет. Даже вон солдатская гимнастерка и то на Тишку работает!»
Тем временем Тишка, азартно поплевав на ладони, схватился за вилы. И настойчиво повторил с видом эдакого прилежного работяги:
– Силаич, приказывай, какие нам занимать позиции!
Олег со скрытой издевкой в голосе сказал:
– Не знаю, как ты, дядя Кирилл, а я нашего Тишку не сразу признал… раздобрел знатно на сладких сельповских харчах!
И – уже Тишке:
– А сюда чего пожаловал? Или из кладовщиков турнули под изящное место?
Все так же весело скалясь, хитрущий Тишка в тон Олегу ответил:
– За что же меня турнут, ежели я передовик ударного труда? А в Актуши в отпуск… взял отпуск без сохранения содержания. Родному колхозу решил подмогнуть!
– Хо-хо! Гляди-ка ты! – воскликнул Олег, – Ну, и Тимофей… ни дать, ни взять – положительный герой советской литературы!
Утаптывая заложенный основательно стог, кузнец, не произнесший за все это время ни слова, наконец-то скупо бросил, покосившись на Соньку:
– Залазь! Укладывать будешь!
И спрыгнул на землю.
Опираясь на грабли, Сонька проворно, без посторонней помощи взобралась на стог.
Вспоминая, как прошлым летом дядя Кирилл прогнал со стога одну нерасторопную деваху, Олег, смягчившись чуточку, полунасмешливо, полунаставительно проговорил:
– Не ленись, касатка! Следи в оба… пласт на пласт чтоб находил, а середку, само собой, набивай и набивай до отказа!
Пальчиками взявшись за надувшийся колоколом сарафан с голубенькими василечками и оранжевыми маками по клюквенному полю, Сонька дурашливо поклонилась Олегу:
– Спасибочко, соколик, за науку! Чай, как-нибудь… глядишь, и справимся!
Даже дядя Кирилл, смутившись, отвернулся. А Соньке хоть бы что! Ловя на себе блудливый взгляд Тишки, она, как ни в чем не бывало, повелительно прикрикнула:
– Не дремать, миленыши! Веселей подавайте навильники! Люблю веселых да азартных! Я сама веселая до последней сознательности!
Задетый за живое, Олег решил отличиться перед бедовой бабенкой, хотя в душе и клял себя за это на чем свет стоит. Он первым взметнул на стог кудлато-головастый навильник сена. Ну, ей-ей, чуть ли не полвоза было в этой колюче-душистой увесистой охапке!
С визгом отпрянула Сонька от края стога. И уж придя в себя, крикнула с задорцем:
– Эй, барбосище! Насмерть меня придавить хочешь?
В этот миг ее и в самом деле чуть не накрыл с головой новый навильник, сброшенный на стог кузнецом. А пока Сонька, легко, орудуя граблями, молча укладывала пласты сена, подоспел и Тишка. И тут колючая на язык Сонька не сдержалась, подковырнула парня:
– А ты, родимый, видать, первым на службе был… по части хлебова?
Олег даже пожалел племянничка Волобуева, готового, казалось, провалиться сквозь землю. Гася постепенно эту ненужную жалость, он с неприязнью подумал, вскидывая над головой очередную охапку: «Весь, видать, в дядю… хитрющий».
Но Тишка вскоре втянулся в работу. И уж ни в ловкости, ни в силе не уступал, пожалуй, самому дяде Кириллу. Теперь Сонька все чаще и чаще похваливала его, лупоглазого, снова заронив в Олегово сердце ревность.
А вокруг уже все стихло. Надолго, думалось, наступил в природе прочный, надежный покой. Краешек угольно-черной тучи, недавно так всех испугавший, зацепившись за острый зубец мелового хребта, беспомощно повис, обмякнув, совсем утратив свое устрашающее величие.
К полдню, вырвавшись на простор, солнце прогнало за горизонт обветшавшие клочья облачков и сейчас лучисто сияло на не запятнанном ничем небе.
Такое синее до рези в глазах небо Олег видел лишь однажды в детстве. Ему было тогда лет шесть, не больше. Вдруг приехал откуда-то отец, пропадавший чуть ли не с осени. Он ворвался во двор радостно-возбужденный, таща на плече преогромный чемоданище с подарками и гостинцами.
Но Олег с матерью обрадовались не тяжелому чемодану, а самому отцу, бросившись наперегонки ему навстречу. И отец, поставив свою ношу посреди двора, одной рукой обнял мать, а другой подхватил Олега. И поднял его высоко-высоко к небу.
«Лишь тогда-то, в те недолгие летние деньки, отец и был со мной и матерью искренним и добрым», – подумал Олег и чуть не проколол нечаянно вилами пузатую ящерицу, мирно дремавшую на сухом валке сена, робко пахнущем завядшими цветами. – Экая растяпа, – пожурил он ящерку, успевшую уже куда-то улизнуть. И перед тем как вновь вскинуть над головой ощетинившуюся сухими травинками охапку, Олег забеспокоился вдруг, забывая и свое детство и зазевавшуюся ящерицу: – Неужели Лариска так-таки не появилась в лугах?.. Не заболела ли она?»
И он – в который уж раз за это переменчивое утро – обшарил бойким взглядом привольную эту низину вдоль Светлужки с редкими – кое-где – холмиками. Каждое лето родится здесь густущий, по пояс, отменный пырей. Да вот беда: не всегда вовремя успевают скосить и сметать его в стога.
Конных грабель и в эти дни не хватало, и валки приходилось сгребать вручную. Свежими цветами пестрели там и сям по луговине бабы и девки с граблями. Лишь возле стогов мельтешило по три-четыре человека. И как ни приглядывался Олег к цветастым косынкам и кофтам, а Лариску так и не приметил.
– А-алег! Почем продаешь разиню? – окликнула его пройдохистая Сонька (с Тишкой заигрывать заигрывала, а Олега из виду не выпускала!).
Вздрогнул Олег. И с натугой вскидывая навильник, показавшийся ему сейчас ух каким тяжелым, плюнул в сторону: «Исповесничалась вконец Сонька! Если у меня на глазах льнет к Тишке, то уж за глаза… Отлепиться бы мне от нее. Самый подходящий момент».
Еле дотащил он до высокого уже стога эту невмочь увесистую охапку сена. Сбросив ее под ноги Соньке, чуть ли не касавшейся раскосмаченной головой неистового солнца, Олег отер тыльной стороной дрожащей руки саднившее лицо. И вздохнул шумно, как загнанная лошадь.
Середка дня – душная, истомная пора. От едучего пота щипало глаза. Одолевали и слепни – один крупнее другого.
Одна сейчас отрада – выкупаться. Нестроптивая Светлужка – праздничная, улыбчивая – ласково льнула к пологому бережку, окаймленному жарким песочком, маня и дразня.
Правда, ну как можно отказать себе в удовольствии окунуться с головой в освежающе прохладной, прозрачной воде, когда речушка – вот она, под боком?
И Олег все ждал и ждал от молчаливого кузнеца, равнодушною, мнилось, и к одуряющей духоте, и к жалящим нещадно слепням-злыдням, ждал одного лишь кивка: «А ну, ребята, рысью к Светлужке!» Но бесчувственный Кирилл, видать, и в мыслях не держал такого намерения. А когда вконец вымотавшийся Олег сбросил на крутой верх стога эту тяжеленную охапку, кузнец, не дав ему отдышаться, озабоченно распорядился:
– Плугарев, ну-ка, слетай в колок за переметками. Топор у меня в мешке.
– Вот тебе и купанье! – ворчал досадливо Олег, вяло шагая по высокой траве к березовому колку.
Чуть левее колка, на вырубке, застыло в истоме лиловато-фуксинное озерко.
Шел и думал:
«Иван-чай цветет. Много нынче меду будет!.. Он, Кирилл трехжильный, того и гляди отмочит: начнет без передыху второй стог закладывать. Торопится: до грозы сено сметать. А ее, грозы, и в помине нет! Похоже, правленцы утку пустили… чтоб мобилизнуть на сеноуборку. Прошлую зиму ой-ей как трудно с кормами было… У матери от переживаний за своих красавок буренок глаза даже ввалились».
Олег сорвал полыхающий огнем мак и увидел Лариску.
Она стояла у тонкой березы, росшей на отлете, в стороне от своих сестриц, сбившихся в тесный полукруг. Вытянувшись в струнку, как и молодое деревцо, Лариска с кем-то разговаривала. Тут же, шагах в двух от девушки, лежали в пестротравье ее грабли.
У Олега ноги чуть ли не отнялись от радости, когда он увидел Лариску. Первым его желанием было – подкрасться к ней неслышно, крепко закрыть ладонями ее глаза и чужим – загробным – голосом прошептать: «Угадай, кто я!» Но Олега не слушались ноги, и он, распугав кузнечиков, присел за куст бузины. То ли от напряженного внимания, то ли от радостного возбуждения (такая нежданно-негаданная встреча!), а может, и от того и от другого, у него даже спекшиеся губы полуоткрылись, а на правом виске набухла синеватенькая жилка…
– Трусишка! – говорила тем временем Лариска. – Не шевелись уж, а то снова шлепнешься. И не шипи, я все равно не испугалась.
Между пронизанной насквозь солнечными лучами листвой бузины, как бы занявшейся зеленым пламенем, Олег отыскал крошечный глазок. В этот глазок он и смотрел на Лариску и сидевшего на ветке березы неуклюжего взъерошенного птенца, вероятно, еще не научившегося как следует летать.
– А вот, кажись, и мамка наша… Волнуется, беспокоится о тебе, неслухе. Да сиди ты, сиди, уродливая моя смешинка! Она сейчас подлетит. А я ухожу. – Лариска засмеялась и, подхватив с земли свои грабельки, отбежала чуть ли не к кусту бузины, за которым схоронился Олег.
Теперь Лариска стояла лицом к Олегу. И он даже дышать перестал, боясь, как бы девчонка не обнаружила его, сидевшего на корточках в зарослях разных там кашек, васильков, кукушкиных слезок и бог знает еще каких луговых цветов, истекавших слатимым ароматом горячего земляничного варенья.
Отведя в сторону мешающую ему ветку, Олег лишь глазам дал волю: смотрел, и смотрел, и все никак не мог наглядеться на стоявшую неподалеку от него по колено в цветах девушку. Спроси его через полчаса: в каком была Лариска платьице, повязана ли была ее голова косынкой или нет, он, Олег, ответил бы, растерянно пожимая плечами: «Не знаю… я… я не об этом думал». Правда, ему не до этого было! Он глядел сейчас на Лариску и с тревожным недоумением спрашивал себя: неужели перед ним была та самая девушка, с которой он еще вчера бок о бок копался на осточертевших огородных грядках, бежал от дождя вместе с ней к тихой калине, потом сидел с ней же под гостеприимным деревом, и даже… да, да!.. и даже поцеловал ее в шею? Неужели все это было наяву, а не во сне?
А Лариска, не подозревая о том, что за ней подглядывают, все никак не могла сорваться с места. Взгляд ее, как бы озаренный внутренним, колдовским светом – ясный, смеющийся, в то же время по-детски застенчивый и любопытный, по-прежнему был устремлен в сторону березки.
Тут и Олег тоже загляделся на трясогузку, опустившуюся на ветку рядом со своим найденышем, обрадованно затрепетавшим дымчатыми крылышками. А когда поднялся Олег на ноги, огляделся вокруг – ни Лариски, ни трясогузки с детенышем!
«Прозевал!» – сокрушенно вздохнул Олег.
Уж не горела веселым зеленым пламенем бузина, потускнела и красавица березка, недавно еще слепившая своей первозданной белизной. Померкли и цветы-цветики.
Глянул Олег на небо и присвистнул. Почти через весь небосвод распростерлась свинцово-сизая пелена. Зловещая, не предвещающая ничего хорошего, она-то и затмила солнце. Правда, светило чуть проступало сквозь серую грязную муть, проступало маслянисто-расплывчатым блинцом. Но через миг-другой и масляный этот блин совсем пропал: чернильной гущиной наливалась распростертая над землей страшная лавина, уже касаясь своим концом выплывающей из-за гор еще более страшной черной тучи.
Выхватив из-за пояса легкий Кириллов топорик, Олег крупно побежал к настороженно притихшему колку.
