Текст книги "Баламут"
Автор книги: Виктор Баныкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
– Уходи, не трогай меня, Егор!.. Пожалей, ну, кому я потом нужна буду?
Но Егор ее не послушался.
И две недели, грешными темными ночами, ни о чем уж больше не думая, она обнимала и ласкала своего Егора, обнимала и ласкала украдкой от людей. Дашуре казалось теперь: он поверит наконец-то в ее безмерную, безрассудную к нему любовь и не осмелится бросить, оставить ее одну – слабую, никому не нужную.
А когда кончился у Егора отпуск, он уехал, не дав Дашуре даже своего адреса. Через месяц она уже знала, что будет матерью. Месяца три после этого ей еще удавалось скрывать от чужих сверлящих глаз свой позор.
Однажды в метельно-ветреный, странно тревожный день у самой почти калитки Дашуру окликнула Нюся, сестра Егора, работавшая все эти годы учительницей в начальной школе.
– Здравствуйте, Дашура, – сказала тихая, миловидная Нюся. – Как поживаете?
Дашура вся вспыхнула. Никогда еще не было случая, чтобы сестра Егора – маленькая и кругленькая девушка, точь-в-точь вылитая мать, останавливала Дашуру поговорить.
– Спасибо… ничего, – ответила с запинкой Дашура.
– Давайте… пройдемся, – тоже запинаясь, попросила Нюся, отворачиваясь от ветра.
Лицо сек жесткий, будто крупный песок, снег – первый в наступившей зиме. Он хлестал и хлестал, казалось, не с низкого, слепого неба, а из-за подступившего к городу бора, и не только Жигулевских гор или столетних осокорей на той стороне воложки не было видно, но даже дом Томилиных еле вырисовывался сквозь мельтешившую перед глазами зыбучую пелену.
Нюся взяла Дашуру под руку, и они пошагали, подгоняемые метелью, по хрусткой снежной россыпи, ничего не видя впереди себя.
– Что же вы, Дашура, дальше намерены делать? – спросила сестра Егора после неловкого, тягостного молчания.
Сама не своя, Дашура невнятно пролепетала:
– Я… не понимаю… о чем вы?
– Полноте! Зачем вам от меня скрывать? Кто-кто, а я-то все видела… у кого проводил Егор свой отпуск.
– Вы… я даже… – не зная, что говорить дальше, Дашура потупилась, наклонив низко голову.
А Нюся, точно опытный следователь, задавала уже новый вопрос:
– Который месяц пошел?
И Дашура сдалась.
– Четвертый, – еле слышно обронила она и чуть не заплакала.
– Он, конечно, не пишет?
Дашура помотала головой.
– Он и нас не балует вниманием.
Приподняв пальчиком Дашурин подбородок, Нюся ободряюще улыбнулась.
– Не вешайте носа. И берегите себя. И никому – ни-ни! Понимаете?.. Я что-нибудь предприму. Ждите терпелива – извещу. А теперь – пока.
Снова мило улыбнувшись, Нюся свернула с передуваемой ветром тропинки к своему дому.
Дашура же не решилась сразу идти в шатровый пятистенник. Ей показалось, когда они прогуливались с Нюсей по улице, в окна подсматривала любопытная тетка Агаша.
Скандал тетка Агаша закатила не в этот вечер, как думала Дашура, а на другой. Даже вот сейчас Дашуре было нестерпимо стыдно вспоминать, какими грязными словами оплевывала ее раскосмаченная тетка, дико кося своими выпученными глазами.
Все ее дети, начиная с только что просватанной за счетовода сельпо Лизочки и кончая четырехлетним сопливым Игорьком, тоже косящим, как и мать, слушали, затаив дыхание, эту визгливую брань.
Дядя сидел-сидел, бледнея и морщась, а потом встал и молча ушел в спальню.
– Вы напрасно, тетечка, расстраиваете себе нервы, – взяв себя в руки, сказала Дашура. – Не бойтесь, в тягость вам не буду. Вот подыщу угол и уйду. Только… не забывайте только о своих девочках – их у вас пяток. Еще не известно, что их ждет впереди.
И, не прибавив больше ни слова, полезла на печку. Она проплакала всю ночь, уткнувшись мокрым лицом в рваный пиджачишко, заменявший ей подушку.
В феврале заботливая, внимательная Нюся сообщила Дашуре адрес Егора.
– Где-то под Астраханью есть Осетровка – не то село, не то поселок, – предусмотрительно оглядевшись по сторонам, заговорила Нюся, встретив возвращавшуюся с птицефермы Дашуру на соседней улице. – Там когда-то жил папин дядя. Вот Егор сейчас туда подался. Шофером устроился на завод. Поезжайте к нему без промедленья!
Прежде чем расстаться, Нюся чмокнула Дашуру в щеку холодными некрашеными губами.
Всего два дня ушло у Дашуры на сборы. До Самарска она доехала автобусом. На вокзале узнала, что ее скудных рублишек, полученных в совхозе при увольнении, хватит на билет лишь до Саратова. Что ей еще оставалось делать? Дашура рискнула – была ни была! – и покатила в Саратов, веря в слова, которые часто говорила покойная мать: мир не без добрых людей!
В Саратове одна жалостливая женщина, буфетчица, временно пристроила Дашуру в рабочую столовку мойщицей посуды. Она же, эта Надежда Ивановна, уступила Дашуре и угол в своей комнате.
В конце июня, поднакопив малость деньжат, Дашура пароходом отправилась в знойную, пыльную Астрахань. В дороге начались схватки. Раз ночью было так плохо, что она подумала, кусая губы: «Видно, последние мои минутки настали». А к утру стало получше, и Дашура не только благополучно до Астрахани доехала, но и разыскала Осетровку – рыбачье село на берегу широкой протоки, одной из многочисленных проток в дельте Волги.
В Осетровке ее ждал страшный удар. Оказалось, что ни на судоремонтном заводе, ни в местном рыбацком колхозе и знать не знали Егора Томилина. Здесь просто-напросто никогда не появлялся такой парень.
Сходил вечер, мглисто-пепельный, удручающе-душный, а измученной, сморенной усталостью и жарой Дашуре негде было даже переночевать. Один пожилой мужчина в засаленной спецовке и посоветовал Дашуре пойти в дом для заезжих. Часа два, а может и все три, плелась Дашура до стоявшего на отшибе от села старого купеческого особняка, дряхлеющего год от году.
То и дело она отдыхала. Садилась на все встречные по дороге скамейки.
Какая-то скрюченная бабка, стоя у раскрытых ворот, долго глядела на Дашуру из-под черной, иссохшейся руки. А потом прошамкала, обращаясь к внучке, державшейся за ее юбку:
– Запоминай, Маринка, запоминай!.. Наградил, паскудник, наследником, а она, горемычная, теперь майся!
Прехорошенькая шестилетняя девчушка, хлопая испуганно длиннущими загнутыми ресницами, прижалась к бабке, ничего не понимая. А та все твердила:
– Запоминай, касатка! И в девках, упаси владычица, берегись такого страму!
Во дворе дома для заезжих Дашура встретила немолодую высокую женщину, ни толстую и ни худую. Густые, сросшиеся у переносья брови придавали ее и без того угрюмому лицу суровую неприступность.
Дашура не успела даже разомкнуть искусанные в кровь спекшиеся губы, как женщина, ровно угадав, в каком бедственном положении находится пришлая неизвестно откуда девушка с провалившимися глазами, бросилась к ней навстречу, по-бабьи причитая:
– Ах, родная моя ласточка, да как это ты допрыгала досюда? Ну, пойдем, пойдем в мои палаты, я тебя на постельку уложу, а потом чайком… Узелок-то мне давай, я его сама понесу. Тихохонько шагай, тихохонько… а потом чайком угощу.
Наутро Дашура родила мальчика. И Васса Архиповна, совсем незнакомая до вчерашнего дня женщина, такая с виду суровая, стала для Дашуры второй матерью.
Год прожили они втроем в тесной боковушке Архиповны, один простенок которой был оклеен облигациями. Во время минувшей войны женщина эта потеряла и мужа и детей – двух сыновей и дочь, исплакав о них все слезы, и сейчас как бы заново начинала жить, нежно заботясь о Дашуре и ее здоровущем малыше. Оправившись от родов, Дашура устроилась работать в столовую сельпо. Когда же Вассу Архиповну выписал к себе в Ленинград одинокий племянник, офицер флота, она уговорила Дашуру заступить на ее место «управительницей» заезжего дома.
В первые месяцы после родов Дашура раз пять писала в Тепленькое Нюсе, сестре Егора. Но та не ответила ни на одно письмо. И Дашура перестала писать. Иногда она наводила справки у заезжих с Каспия рыбаков: не встречался ли им случайно чернявый парень, Томилин по фамилии? «Нет, нет, говорили мужики, что-то такого не помним. Вот Тамарова Петьку из Икряного, краснорожего пройдохистого мазурика, знаем. Томилина… нет, не встречали».
Глава седьмая
Наконец-то Дашура приневолила себя встать.
«Экая башка неразумная, – обругала она себя, не попадая зуб на зуб. – Расселась, будто летом. А он, март, свое ой-ёй как берет!»
Заходя во двор, она услышала веселые, хмельные голоса, доносившиеся из дому. То и дело хохотала Астра.
«Уж не заявился ли ее общипанный седовласый королевич?» – подумала Дашура, закрывая калитку на завертышек.
Окно в «гостиной» было задернуто белесенькой занавеской – небрежно, наискось, и она, проходя по дорожке, ничего в нем не увидела.
И вдруг часто-часто заколотилось в груди сердце, охваченное щемящей тоской, а земля – или это лишь показалось? – накренилась и поползла, поползла из-под ног. Чтобы не упасть, Дашура схватилась одной рукой за столбик, придерживающий навес над крыльцом, а другой прикрыла глаза.
«Прозябла до печенок, вот и забарахлил организм, – успокоила она себя. – Проверю сейчас, кто там еще из новых постояльцев появился, и в постель. К утру все пройдет».
Но стоило войти в прихожую, как Дашура снова схватилась рукой за дверной косяк.
«Неужели… Егор там… в гостиной? – подумала она. – Или… или мне померещился его голос?»
Дверь в «гостиную» была полуприкрыта, и опять Дашура не могла видеть веселой компании за столом, зато сейчас слышно было все: и беспорядочный галдеж, и звяканье посуды.
– Досказывай, голова, досказывай… э-это самое… дальнейшее течение обстоятельств, – заговорил тут громко Бронислав Вадимыч, как-то противно гнусаво, с язвительной насмешливостью. – Ну, вытащил ты из горящего самосвала шофера, ну, отвез его в больницу… А как же ты опосля, щучья твоя голова, за решетку ухитрился попасть? У нас за геройские поступки… кхе-кхе… возносят и награждают! А тебя – в тюрьму!
Визгливо, по-лисьи тявкнула пьяненькая Астра:
– Дядечка, перестаньте хрюкать! Дайте человека послушать.
Тот, к кому обращался Бронислав Вадимыч, ответил не сразу. Видимо, он вначале выпил чего-то крепкого, потому что крякнул по-мужски, от души крякнул.
Дашура ждала, ждала и боялась того мига, когда заговорит о н.
– Я сам… даже когда туда попал… не сразу поверил, что со мной не шутят, – с трудом выдавливая из себя каждое слово, сказал тихо, простуженным голосом, так похожим и так не похожим на голос Егора, неизвестный мужчина. – Ведь он что сделал, этот гад Мирзоев, ни дна бы ему, ни покрышки?! Ему не захотелось за сгоревшую машину монеты из собственного кармана выкладывать, вот он, опамятовавшись после аварии, и в суд на меня подал: будто я ему дорогу подсек. – Помолчал. И вдруг весело – Егор, да и только! – спросил: – А не опрокинуть ли нам еще по одной? Поддадим! На все гроши, какие у меня нашлись, зелья и закуски купил. Еще там дал слово себе: выйду на волю, и где бы ни остановился ночевать – непременно людям угощенье поставлю. Ну, и Осетровка эта самая оказалась первым населенным пунктом на моем пути.
Опять захихикал по-бабьи Бронислав Вадимыч, похоже, совсем захмелевший от дарового угощения:
– Не бахвалься, голова, э-э… а правду, правду данной ситуации опиши. Мы не потерпим поклепа на… э-э… на правосудие наше!
– Иди-ка ты, фигура, подальше со своим правосудием! – взорвался тут новый пришелец. – Правосудие – правосудием, а судьи и следователи… тоже человеки! Я в стройконторе ишачил, а Мирзоев на рыбзаводе. Да к тому же у него директор брат родной. Братец-то директор и нанял наторелого адвоката… А икорки зернистой да осетринки свежей кто не хочет? У кого губа дура? У тебя, что ли? Ну, и то-то! За меня заступались: и шоферы, и начальство стройки, и к тому же профсоюз.
«Егор! Ну, он самый, мой Егор! «Губа не дура» – его любимая присказка, – думала лихорадочно Дашура, все еще стоя у двери. – Все-таки не зря… не зря я пять лет здесь куковала. Вот и заявился бесшабашный мой… »
И снова заговорил он – но уже другим, ненавистным Дашуре голосом, так не похожим на голос того, ее, Егора:
– Осушим, кисуля? За твои многообещающие глазки!
– О’кей! – захохотала Астра.
А в следующую минуту он запел:
Белую розу, белую розу,
Белую розу решил сорвать тут я.
– К чертям твою па-анихиду! – рявкнул вдруг Бронислав Вадимыч. – Другую – веселую – давайте!
– Я кого просила не хрюкать? – повысила голос Астра. – Смотрите же у меня!
Но толстяк не унимался, он все еще плаксиво хорохорился:
– Я… а я что – не могу? Я… Я сам сейчас поставлю вам угощенье. Во-о они, денежки! У меня их много. Пра, много!
«Так они и драку, чего доброго, затеют, и Михаила Капитоныча разбудят… а он, болезный, до ужастей устал с дороги», – забеспокоилась Дашура.
Если бы другой был случай, она влетела бы в «гостиную», отволокла бы этого Бронислава, рыхлого тюленя, на его койку, а остальным приказала бы закругляться. Но сейчас… Дашура стояла ни живая и ни мертвая, все гадая: Егор или не Егор сидит в «гостиной»?
Бронислав Вадимыч затих, и опять запел тот:
Белую розу, белую розу,
Белую розу любил всего два дня.
Белая роза, белая роза,
Белая роза завяла навсегда…
– Грандиозно! – с неистовой пылкостью воскликнула Астра, бешено хлопая в ладони.
Здесь-то и случилось самое непредвиденное. Как ни готовилась Дашура к встрече с Егором, как ни желала она воем своим исстрадавшимся сердцем увидеть его, она не предполагала, что встреча эта произойдет вот сейчас и так обыденно просто.
Распахнулась вдруг дверь из «гостиной», и в прихожую вошел, слегка шаркая правой ногой, Егор, – невероятно худущий, отчего он казался еще выше, чем был на самом деле.
– Вы, наверное, мать-хозяйка в этом заведении? – спросил он, сразу заметив растерявшуюся Дашуру, не успевшую убежать к себе в комнату.
У Дашуры занялся дух.
А Егор еще раз, более внимательно глянул ей в лицо.
– Дашура?.. Ты ли это? – почему-то шепотом спросил он немного погодя. – Или я ошибаюсь?
Беря себя в руки, Дашура тоже негромко сказала:
– Нет… Нет, Егор, ты не ошибся.
Она попыталась улыбнуться, но не смогла. Из глаз брызнули слезы – помимо ее воли. И как бы оправдываясь, она виновато добавила:
– Это с ветру у меня… На почту ходила, а с Волги…
– Как ты сюда попала? – теперь Егор совсем близко подошел к ней. – Я тебя искал. Ну, после того, когда я в отпуск в Тепленькое приезжал… после того, что между нами было. Месяцев через пять, должно быть, я письмо для тебя на сестру посылал. – Он помолчал. – Я тогда в Махачкале… и с работой, и с жильем неплохо устроился. Ну, и хотел, чтобы ты приехала, а сестра…
– А что сестра? Что она тебе написала? – спросила Дашура с дрожью в голосе, жадно глядя ему в лицо – осунувшееся, невероятно постаревшее. Лишь глаза, одни глаза были того, ее Егора – жаркие, отважно-дерзкие, да еще родинка-фасолина на упругом подбородке, которую он передал в наследство Толику.
– Сестра написала… Что она тогда написала? Да, как это принято говорить: твоя Дашура скрылась в неизвестном направлении.
– Неужели… она так и написала? – переспросила Дашура, надеясь, что она ослышалась.
– Да: уехала, мол, а куда – никто не знает: ни родные, ни знакомые. – Егор закурил толстую, дорогую папиросу. На щеках его набухли желваки. – И на меня тогда злость нестерпимая напала… Ох, и психанул же я! Райка Воронович – помнишь? – с нашей улицы, завлекала, завлекала, три года с ней переписывался, а она потом кукиш мне показала: за директора универмага в Самарске замуж вышла. Ну, а тут еще и ты… «И Дашурке, думаю, я тоже стал не нужен, а ведь давно догадывался – любит. И она, нате вам – будто в воду канула, ни слуху ни духу!»
Егор жадно затянулся. С ярко вспыхнувшего кончика папиросы посыпались искры, и лицо его малиново осветилось и сразу помолодело. Что-то монгольское сквозило в облике Егора: и в черноте жестких волос, и в сухой смуглости кожи.
Ей, Дашуре, о многом нужно было рассказать Егору: и о том, как бедовала она после его отъезда из Тепленького, и о том, как по злой воле его сестры попала в эту неизвестную дотоле Осетровку всего лишь за день до родов, и о годах несладких, прожитых здесь, среди чужих людей, но она ничего не сказала. Она лишь молвила, с трудом отводя от Егора взгляд, хотя ей и хотелось смотреть, смотреть и смотреть ему в глаза:
– А как ты жил… эти годы, Егор?
Он еще и еще раз глубоко затянулся.
– Как жил, говоришь? По-разному, – Егор повел плечами – худыми, во широкими и крепкими. – Всякое было – и хорошее, и плохое.
– Не женился?
– Были случаи – сходился. Раза два сам бросал – стервы подлые попадались. Но бросали и меня. Одна была – шикарная блондинка. Кажется, чуть ли не на руках ее носил, а она… она к другому ушла. – Егор устало вздохнул. Помолчав, улыбнулся, как-то хищно ощерясь. – Плохого, пожалуй, было больше в моей развеселой житухе. А когда из-за одного мерзавца нежданно-негаданно за решетку попал… целый год ни от кого доброго слова не услышал, а та, которая клялась в вечной любви, на второй же день после суда надо мной смылась, прихватив все мои мало-мальски приличные шмутки… За этот год все у меня в душе перегорело, и теперь ни во что не верю – ни в любовь, ни в честность, ни в справедливость!
– Ну, что ты говоришь, Егор! – испуганно вскричала Дашура. – Нет, нет… и любовь, и верность, и добрые люди… ты только повнимательнее оглядись вокруг, на мир нашей жизни, – она подняла из-под ног упавший с головы полушалок. – Приглядись, Егор, и сам…
– А ты… ты совсем не стареешь! – сказал он, не слушая Дашуру. И потянулся, чтобы коснуться огрубевшей – в мозолях и ссадинах – ладонью ее пушистых, пахучих волос, падавших волнами на плечи. – Чай, тоже не безгрешна? Сколько разных петухов у тебя тут бывает!
– Не надо, – Дашура отвела его руку. – Как у тебя, Егор, язык повернулся… говорить мне эдакое?
И тут она внезапно почувствовала сердцем, что уже нет и никогда не будет того Егора, которого она ждала все эти долгие годы. Да и был ли он когда-нибудь таким, каким Дашура представляла его в своем воображении? В пяти-семи шагах от них спал его сын Толик, о котором Егор ничего не знает, да и знать, должно быть, не желает.
И опять из глаз Дашуры брызнули слезы. И она, наверно, разрыдалась бы, но в это время из «гостиной» выпорхнула Астра.
– Гадаю: куда пропал мой обольстительный незнакомец? – закричала пьяная девица. – А он… ха-ха-ха! Непорочную Дашуру пытается совратить.
Астра бесцеремонно обняла Егора за отрочески тонкую, побурелую от загара шею, припала к его щеке своей щекой.
– Пойдем пропивать, глазастое чудо, нашу любовь! Пойдем!
– Ты, Даш, не серчай… мы с тобой завтра потолкуем. Авось я здесь еще якорь брошу. Хотя и говорят, что шар земной велик, а места под солнцем на нем не так уж много осталось. – И Егор, не говоря больше ни слова, покорно поплелся в «гостиную» в обнимку с девицей.
А Дашура, влетев в свою комнату, упала вниз лицом на кровать, рядом с мирно посапывающим Толиком, даже во сне не выпускавшим из рук потешной обезьянки – игрушки инвалида.
Так велико было Дашурино горе, что она даже не зарыдала. В ней все как бы онемело. И ей казалось, что с минуты на минуту у нее разорвется на части сердце.
Глава восьмая
Очнувшись перед рассветом от замогильного оцепенения, Дашура спросила себя, поворачиваясь на бок: «Кто, ну кто из них бессовестно врал: тихоня Нюся, наставница детей, или он, Егор, такой жалкий, весь извертевшийся, и все еще… и все еще… любимый?»
А потом она снова впала в ознобное забытье. Разбудил Дашуру не то гулкий, хлеставший по окну ливень, не то ветер, бухавший соскользнувшим с крючка ставнем.
«Неужели сызнова закуролесила непогода?» – подумала Дашура. А приподняв голову, увидела в рябом от дождя окне Федота, дубасившего по раме кулаком. На фоне чумазого серенького неба бороденка деда казалась молочно-кисельной.
– Выйди на час, Дашура! – орал Федот. – Давай, давай… случай такой вышел.
Опустив на пол одеревеневшие ноги, налившиеся свинцовой тяжестью, Дашура не сразу встала, не сразу сделала и первый шаг.
«Ну, чего ему, старому, приспичило ни свет, ни заря?» – посетовала Дашура на Федота, идя в сени.
Когда же она распахнула не запертую на ночь дверь, то увидела сидевшую на чурбаке молодую губастую девчонку в дубленой шубе нараспашку. Голова ее была безжизненно откинута назад. Голову девушки бережно придерживал руками стоявший позади парень, перепуганный насмерть, – бледный, остроскулый, с редкими черными усиками.
– Помогай, Дашура, беде! – махая руками, зычно кричал, задыхаясь, Федот. – Они с того берега из поселка… чуть не потопли, окаянные души! Я их на своей бударке из затора вызволил. А молодку… того самое… родить приспичило, прости господи!
Вокруг было тихо. Собирался дождь. В мягкой сырости вяло наступающего утра, напоенного и солоноватым дыханием моряны и отволглым запахом оттаивающей земли, Федотовы беспорядочные выкрики, думалось, разносились по всей Осетровке.
Дашура еще раз как-то безучастно глянула в измученное жуткими страданиями лицо будущей матери. И, окончательно приходя в себя, сказала:
– Давайте ее в дом… на койку положим.
Вдвоем с нерасторопным парнем они кое-как дотащили тяжелую, огрузневшую роженицу до женской комнаты.
Вытирая ладонью пот со лба, Дашура проговорила шепотом, не глядя на парня:
– Лети на медпункт за фельдшерицей. А я пойду титан растоплю. Тут без горячей воды не обойдешься… Ну, чего столбом стоишь?
После этих ее слов коренастого парня в тяжелых резиновых сапогах как ветром выдуло из комнаты.
Поправив в головах забывшейся женщины подушку, Дашура на цыпочках тоже направилась к выходу, даже не глянув на стоящую у окна койку Астры.
– Федот Анисимыч, принесите-ка, пожалуйста, кизячков из сарая, – попросила Дашура топтавшегося в прихожей деда.
– Это мы могем… это мы единым часом! – засуетился дед, нахлобучивая на голову свой рваный собачий треух.
Дашура возилась на кухне, когда в прихожей по-бабьи завопил Бронислав Вадимыч:
– Огра-абили! Ай-яй-яй… Дашура, меня огра-абили-и!
Он был в исподнем белье, босиком. Остановившись в дверях кухни и покачивая из стороны в сторону зажатой между руками головой, снова запричитал:
– Деньги… во-восемьдесят… ой-ой-ой… во-восемьдесят четы-ыре рублика… тюремщик, каторжник этот…
– Ну, чего вы мелете всякое с пьяных глаз? – негодующе, не сдерживая себя, крикнула Дашура. За все годы работы в Осетровском доме для приезжих у нее не было никаких недоразумений, никаких происшествий. И вот вам – нате!.. – Где у вас были деньги? – возмущенно спросила Дашура.
– В головах… под подушкой. Я… я помню: ложился и под подушку их. А сейчас хвать, а денег нет. Ни денег, ни тюремщика вчерашнего. – Бронислав Вадимыч икнул и, чертыхаясь, потребовал: – Вызывай милицию! Милицию сюда!
– Дайте пройти, – Дашура оттолкнула с дороги тучного детину, от которого за километр несло сивушным перегаром, и побежала в «гостиную», а из нее вихрем влетела в «мужичью» комнату.
На табурете сидел, обуваясь, заспанный Михаил Капитоныч. Егора в комнате не было.
– Сдается мне, Андревна, в историю мы влипли, – сказал, морщась, Михаил Капитоныч. – Вчера они пили, скоты, вместе, а поутру… один сбежал, а второй старухой вопит.
Не говоря ни слова, Дашура метнулась обратно в «гостиную», а из нее во вторую комнату, куда полчаса назад была положена беременная молодайка.
Роженица лежала с закрытыми глазами, дыша тяжело, всей грудью. Койка Астры, как и койка Егора, пустовала. Не было ни саквояжа у тумбочки, ни кроваво-алой нейлоновой шубы на вешалке у двери.
«Она… это она, змея, стибрила деньги у Бронислава. Она и Егора сманила, подлая! – Дашура закрыла ладонями лицо, – Боже мой, ну за что на меня такие напасти? В чем… в чем я провинилась перед людьми?.. И что мне теперь делать? Бежать за сержантом милиции? Их ведь в два счета сцапают. Эта стерва Астра отвертится, она опытная, она на Егора все свалит. И запичужат молодца, уж не на год, а на все пять, а то и больше».
Вдруг на что-то решившись, Дашура прошла в свою комнатушку. Толик еще спал, зарывшись с головой в одеяло.
Дашура так осторожно выдвинула из-под кровати небольшой оранжевый сундучок, никогда не запиравшийся на замок, что не заклохтала даже наседка, сидевшая на яйцах в плетушке. Под всяким обветшалым тряпьем, на самом дне сундучка, в муравчатой штапельной косынке хранились Дашурины сбережения, накопленные за эти годы, – девяносто восемь целковых.
Летом Дашура собиралась на денек поехать в Астрахань. Они с Толиком совсем обносились: надо было купить кое-что из белья. Мечтала Дашура справить себе и сынарю по пальто – ну, хотя бы дешевенькие, но прочные.
Она достала из сундука заветный сверточек. Развязала зубами один тугой узел, потом другой. И, отсчитав нужную сумму, направилась на кухню.
– Вот ваши деньги, – спокойно сказала Дашура Брониславу Вадимычу, отворачивая от него лицо, и положила смятые бумажки на холодную плиту. – Напились вчерась и память потеряли… Зашла перед сном в комнату к вам свет выключить, а они на полу, у кровати валяются. Ну, и убрала для сохранности… А вы уж сразу на людей грешить!
Заглянул на кухню Михаил Капитоныч, уже снарядившийся в дорогу. Кривя губы в презрительной и брезгливой усмешке, он проворчал:
– Я его урезонивал: ну, чего булгачишь недурехой? Ну, чего паникуешь раньше времени? А он… на таких типов глаза бы не смотрели!
Попрощавшись с Дашурой за руку, Михаил Капитоныч заковылял к выходу, опираясь на свою крепкую вязовую палку. Чуть погодя молча вышел из кухни, забрав с плиты деньги, и Бронислав Вадимыч.
А Дашура, оставшись одна, тихо заплакала. Нет, нет, не о скудных сбережениях, накопленных с таким трудом, плакала Дашура. Она оплакивала свою девичью пору, так напрасно, походя, загубленную.
Но и поплакать вволю не было у Дашуры времени. Остроскулый парень с редкими усиками, видимо, муж роженицы, бежал уже по двору наперегонки с шустрой фельдшерицей Марией Константиновной. И Дашуре тоже надо было спешить в комнату роженицы. Без ее помощи там не обойдутся.
Вытирая лицо посудной утиркой, попавшейся под руку, она уже думала о незнакомой губастой молодухе из калмыцкого поселка с того берега, желая ей благополучных родов. Пусть и матери, и малышу – кто бы ни родился – мальчик или девочка, сопутствуют всю жизнь счастье и радости мира.
Дашура никому не желала своей с Толиком горькой сиротской судьбы – ни одной девушке, ни одной женщине.
