Текст книги "Баламут"
Автор книги: Виктор Баныкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)
Баламут
БАЛАМУТ
Повесть
I
Веселый этот дождик обрушился внезапно. Еще даже не затуманилось солнце, и на круто изгибавшуюся подковой Светлужку можно было смотреть лишь из-под ладони, а от Усольского бора, цепляясь за лохматые вершины сосен, на огороды наползала туча, роняя на землю увесистые, точно градины, капли.
– Ой, девоньки, ливень! – закричала игриво Сонька. – Айда в шалаш!
Подбирая рукой подол и без того короткого сарафана, она поскакала с резвостью брыкливой телки в сторону стоящего на бугре обветшалого шалашика.
За грудастой кургузой Сонькой понеслись к унылому двугорбому шалашу и незрелые еще девчонки, вчерашние школьницы, визгом и смехом оглашая истомленную зноем окрестность.
Одни степенные матери семейств во главе с бригадиршей теткой Полей по-прежнему не разгибали спины, тяпая и тяпая мотыгами, будто заводные. Они, наверно, думали: «Перегодим малость, и он стихнет, брызгун-баловник!»
Но ядреный этот дождь и не собирался переставать. С той же бесшабашной веселостью он зачастил пуще прежнего. И все вокруг как-то сразу обильно намокло: и огуречная и дынная ботва, и комковатая, почерневшая в междурядьях земля, и обмякшие кучки сорной травы, опротивевшей Олегу до чертиков.
– Сиганем, Лариска, под калину! – свистящим шепотом проговорил Олег, обращаясь к младшей сестре Соньки. – Слышь, Лариска. Передовые мамаши тоже к шалашику затрусили.
И он, отшвырнув подальше от себя мотыгу, перемахнул через грядку. Схватил Лариску за смуглую горячую руку, повыше локтя, и чуть ли не силой потащил ее к белой, в цвету, калине, стыдливой красавице, смирнехонько стоящей на этой урожайной приречной полосе.
– Пусти! Ну, пусти же, Олег! Я не слепая, сама дорогу вижу! – незлобиво, больше для порядка, проворчала Лариска. – И так уж кое у кого языки чешутся!
Олег беззаботно хохотнул. Но Ларискину руку все же выпустил из своей широкой лапищи. Съязвил:
– Хо-хо! Им не привыкать! У клубного крыльца новые скребки приколотили… ей-ей для кумушек! Пусть и чешут свои языки!
Прибавив шагу, Лариска первой нырнула под дерево, осыпанное и белыми цветами, и дождевыми бисеринами.
Неуклюжий, угловатый Олег, намеревавшийся так же проворно, как Лариска, поднырнуть под опустившуюся чуть ли не до земли отяжелевшую ветку, задел за нее мосластым плечом, и его обдало градом дождинок и медвяно-дурманящим, с горчиночкой, запахом цветущей калины.
– Ой! – приглушенно вскрикнула Лариска – весело и боязливо в одно и то же время, прикрываясь руками от ледяных капель.
Она сидела на корточках, спиной к Олегу, слегка пригнув к земле голову. Он слышал ее учащенное дыхание, волнующее кровь, он видел на ее бледно-загорелой, красиво изогнутой шее дрожащую капельку, и у него темнело в глазах.
Сколько томительных дней охотился Олег за этим вот счастливым и желанным мигом! И упустить его было бы непростительно.
Жмуря глаза и холодея сердцем, словно бы намереваясь броситься в морскую пучину, Олег наклонился и поцеловал Лариску в шею. Поцеловал в крошечную ямку с нежнейшим пушком, куда спускались с затылка крутые кольца волос.
– Не хватало еще этого! – вскричала – опять же приглушенно – Лариска, с необычайной ловкостью выскальзывая из Олеговых рук. С той же завидной расторопностью она повернулась к парню разгневанным лицом, занося над ним кулаки.
И Олег покорно уронил ей в колени круглую, точно арбуз, голову. Ожесточенно забарабанила Лариска кулачками по его чугунно-коричневой спине, туго обтянутой майкой, липкой от пота и дождя.
Улыбаясь про себя блаженно, Олег в это время думал: «А под левой грудью у Лариски тоже есть махонькая пестринка? Такая же родинка, как и у Соньки? Есть или нет?»
– Хватит! Ишь развалился! – сердито, чуть не плача, сказала тут Лариска. – Я все кулаки измолотила о его бесчувственную спину, а ему и горя мало!.. Ну, кому я говорю?
Медленно поднял голову Олег и так же медленно отстранился от Лариски – насколько позволяла позади обжигающая крапива.
Они оба тяжело дышали. Тот и другой старались не глядеть друг на друга. И протяжный насмешливый голос, докатившийся до них от шалаша, был как нельзя кстати:
– Эй, вы, боговы отшельники! Вылезайте, дождь перестал!
– Я первой, – заторопилась вдруг Лариска, приглаживая зеленоватыми от травы пальчиками растрепанные волосы. – Языком, смотри…
Олег не дал ей договорить:
– Уж напугалась!
– Я тебя знаю! – строго повела бровью Лариска. – У тебя ветра в голове на троих хватит!
Молчал Олег, стараясь изобразить на округло-курносом лице своем отчаянье.
Мельком глянув ему в глаза – печальные и молящие, Лариска прикусила нижнюю губу. И неслышно выпорхнула из-под калины.
Снова донесся от шалаша голос – все тот же язвительно-насмешливый:
– Эй, ударница! Беги сюда: обеденная пора привалила!
Чуть погодя на противоположном берегу Светлужки тревожно заржала лошадь.
«Бубенчик, поди, ускакал к стогам, а мать беспокоится», – подумал Олег, на миг-другой переносясь в луга, где в эти дни была самая горячая сенокосная пора. И перед глазами на мгновенье встал тонконогий чубарый Бубенчик.
Пришлось и Олегу вылезать из одуряюще духовитой чащобы. Отряхнув с головы белые пахучие звездочки, он прокрался, пригибаясь, к оврагу, заросшему глазастой ромашкой. По его-то покатому дну, пугая перепелок, взлетавших и справа, и слева, он и припустился бегом к речке.
Просторное небо снова было пустынным, скучно пустынным, уже слегка поблекшим к полдню. О случайной туче, невесть откуда накатившей четверть часа назад, ничто теперь не напоминало. Лишь на траве и цветах опаляюще горели и плавились в отвесных жгучих лучах солнца тяжелые дождинки, да с той, заречной, стороны сильнее тянуло отволглым сеном, еще не сметанным в стога. От хмельного, властного этого духа слегка кружилась голова.
Жаркие денечки круто подвалили неделю назад. Но в Светлужке все еще никто не купался. Не купались не потому, что вода в смирной речке была прохладноватой. В Светлужку в конце мая наползло много гадюк – не то с гор, не то еще откуда-то. В сонливой реке они чувствовали себя полновластными хозяевами. Плавали, будто обуглившиеся хворостины, встречь течения, ныряли, охотясь за лягушками. А потом, свернувшись кольцами, грелись на знойных песчаных отмелях.
Попробуй сунься тут в воду! Самые отпетые сорвиголовы и те не решались заходить в речку. Лишь долговязый Олег не боялся змей. Он даже изучил их повадки. Стоило гадюке поймать лягушку, как парень хватал ее, неповоротливую в это время, железными своими пальцами, хватал у самой головы и душил с остервенением, кривя брезгливо губы.
Вот и сейчас, подбежав к Светлужке, Олег проворно сбросил с себя майку и линялые техасы, такие неудобные во время работы, и даже трусы. Кого тут стесняться! Девчонки и женщины чуть ли не за километр обходят теперь речку.
Поводя ладонями по ходившей ходуном груди, Олег зорким глазом окинул всю подковообразную гладь, всю до самого противоположного берега, как бы остекленевшую и недвижимую в ленивой истоме.
Не только вода в Светлужке, но и все вокруг охвачено изнывающей полуденной дремотой: и разбежавшиеся по лугу березки с нешелохнувшейся листвой, в солнечном сиянии кажущейся не сочно-зеленой, а блекло-синей, жарко-линялой, и старый мышастый мерин на дальнем бугре, печальный и одинокий, и черная точка над мреющим горизонтом – высматривающий себе добычу коршун.
Помешкав еще миг-другой, Олег вдруг подпрыгнул упруго и бултыхнулся вниз головой в прозрачную, чуть засиненную воду, показывая небу и солнцу белые свои ягодицы.
С полчаса плавал и нырял он в свое удовольствие. Вынырнул раз, а рядом на волне покачивается змея: раскрыла пасть и шипит, поводя туда-сюда раздвоенным языком.
– У-у, ты мне, тварюга бессердечная! – фыркнул Олег и свечкой ушел вниз, погружаясь в мутно травянистую ямину.
Выйдя на берег, он не спеша натянул трусы, глубоко вздохнул, разводя в стороны мускулистые руки. Постоял, блаженно улыбаясь, а потом с маху опустился на осклизлый чурбак, вчера им же, Олегом, выброшенный на песок.
«Приоденусь вечерком и подамся с гитарой в Заречье, – подумал он, все так же блаженно улыбаясь. Вспомнил: ребята сказывали – по вечерам Лариска под ракитой на откосе сумерничает. Не то скучает о ком-то, не то просто так… природой облагораживается. Тут Олег неожиданно для себя вздохнул. И опять подумал: – Прошел слушок, будто бы вокруг Лариски стал увиваться недавно появившийся на медпункте фельдшер. Смазливый такой усатик. А досужие свахи уж предрекают в скором времени свадьбу. Неужели в самом деле польстится Лариска на завлекательные усики этого коротконогого костоправа? Уж не об усатике ли она и скучает по вечерам?.. Слышь, на какие-то курсы укатил в город фельдшер. Мне это сейчас и на руку. В сумерках затопаю в Заречье. Сделаю вид: я наткнулся на Лариску совершенно случайно. Трагически так вздохну. Скажу: «Приветик!» Тут же сразу забренчу на гитаре… что-нибудь этакое душещипательное. Интересно, прошибу в Лариске слезу?»
Олег нажал большим пальцем правой ноги на спешившего по каким-то неотложным делам носатого жука, безжалостно вдавливая его в горячий сыпучий песок.
У огородов кто-то нараспев протянул:
– А-але-эг! Ме-эдведь ди-ка-ай!
«Сонька!» – весело хмыкнул Олег, прислушиваясь. Скажите на милость, какому парню не приятно, что в него безумно влюбилась молодая замужняя женщина? Ну, какому?
Из-за кустов тальника – редких и чахлых, окаймлявших прибрежную песчаную полосу, послышался снова дразняще-призывный голос:
– Иди а-абе-едать! А-абе-дать, Алег!
«Не ходить? – спросил он себя. – Выдержать форс?.. Да, ну его, этот форс! Лучше пойду полопаю. Я нынче натощак отправился на бахчи, а голод, говорят, и волка из леса гонит».
Подтащив к себе ногой валявшиеся напротив техасы, Олег с трудом напялил их на себя. Шел к огородам вразвалочку, перебросив через плечо майку и связанные за шнурки кеды.
Где-то высоко, очень высоко над головой штопором ввинчивался в режущую глаза опаляющую синь реактивный самолет. Самолета не было видно, но белая линия – его след – четко пробороздила небосвод.
«Эх и метеорит!» – позавидовал Олег летчику.
Девки и бабы лежали в тени шалаша, прикрыв платками и косынками головы. Между голопятой школьницей и солидной теткой Полей, даже на время отдыха не снявшей с ног резиновых бот, устроилась Лариса.
«Спит или притворяется?» – подумал Олег, воровато скользнув по Лариске быстрым взглядом. Она, как и другие, прикрыла лицо и шею косынкой, но Олег узнал ее сразу, едва глянул в сторону шалаша. Лариску он узнал бы даже среди ярмарочного многолюдства.
Бодрствовали лишь Сонька да щуплая глазастая тихоня Верочка – десятиклассница, дочка колхозного агронома.
Они сидели под накренившейся ивой, но не близко, а порознь друг от друга. Большое, печальное это дерево с засохшим суком ничто уже не радовало: ни наступившее тепло, ни живительные дожди, перепадавшие чуть ли не каждый день – так оно было старо. А жесткую, тусклую листву его, бросающую на землю жидковатую тень, могли расшевелить лишь порывы сильного ветра.
Приблизившись к иве – все так же лениво, вразвалочку, Олег упал плашмя, точно подкошенный, на колкую траву, горячо освещенную солнцем, упал между Сонькой и Верочкой – на одинаковом от той и другой расстоянии.
Вытянувшись во все свои сто восемьдесят семь сантиметров, он раскинул руки, прикасаясь кончиками пальцев к босым ногам и молодой, но такой уж многоопытной женщины, и совсем не защищенной от житейских невзгод девчонки.
Верочка, конечно, сразу взорвалась: захлопнув пухлую, растрепанную книгу, она корешком огрела Олега по руке. И тотчас пересела на другое место.
Недели две назад, скажем, когда Олег впервые появился в этом «малиннике», Верочка ни в коем случае не решилась бы на такой дерзкий поступок. Но за это время она попривыкла к людям и знала, что прилипчивому Олегу и не так еще достается от девчонок.
Сонька же и не помышляла отводить свою крепкую, молочной белизны ступню с голубеющими жилками от Олеговых пальцев. Она вся-то – вся так и просияла от удовольствия.
– Мы, кажись, в святые постники собираемся записываться? – с ласковой насмешливостью спросила Сонька, глядя на мокрую Олегову голову, такую сейчас черную.
– Я! Да в святые? С какой это стати? – хмуро пробурчал Олег. И, помолчав, добавил с подковырочкой: – А ты что, в секретарши небесной канцелярии поступила?
Весело хихикнув, Сонька достала откуда-то из-за спины бутылку простокваши и какие-то кульки и кулечки.
– Лопай, на, не привередничай! Тетка Поля наказала: «Последи, Сонь, чтобы все умял! А то один петух на всю бригаду завелся, да и тот какой-то заморенный!»
И Сонька, вредная, опять хихикнула.
Олег покосился на Верочку. Но тихоня эта уже снова уткнулась в свою «библию». Тогда Олег принялся осторожненько шуршать бумагой, развертывая то один, то другой кулек. Сердобольные бабы и девки насовали сюда всего понемногу: вот пара матово-желтых яичек и ломоть розового сала, а вот творожные ватрушки, пахнущие кислинкой, и кусище пирога с зеленым луком.
«Ниче-эго, жить можно на белом свете!» – уминая за обе щеки сочный пирог, размышлял Олег, дивясь милостливой доброте к нему слабого пола.
Не странно ли? Какие только шуточки не вытворял порой этот верзилище над актушинскими девицами! А они посерчают, погневаются малость и все ему простят. И ни одна не откажется пойти с парнем в клуб на танцы, стоит ему лишь поманить пальцем. Ей-ей, отходчивы сердцем здешние девчонки!
– Ты ноне тоже куда-нибудь закатишься зоревать? Али пораньше вернешься на свою дачную верхотуру? – спросила Сонька вполголоса, чуть наклоняясь к Олегу, когда он, как бы играючи, расправившись безо всякого затруднения с даровым угощением, допивал из бутылки осекнувшуюся водой простоквашу, запрокинув назад голову. По жилистой короткой шее его ходил челноком острый кадык.
– А с чего ты взяла, будто я зоревал? – вопросом на вопрос ответил Олег, вытирая ребром руки мокрые, такие жадные до сладких поцелуев губы. Поглядел на пустую бутылку, вздохнул.
Как бы угадывая намерение Олега метнуть ненужную уже посудину в заросли кустарника, Сонька вовремя вырвала ее из рук парня.
– Я все-о доподлинно знаю! Меня не проведешь! – пропела журчащим шепотом Сонька.
Она собиралась сказать что-то еще, но тут в Светлужке хлобыстнулась здоровенная рыбина, поднимая столб радужных брызг, и Олег, словно ужаленный, вскочил, присел на корточки.
– Хо-хо, и штука! – весело охнул он. – Зараза щука, похоже, играет! – Послушал-послушал и, сокрушенно вздыхая, добавил, разводя руками: – С бредешком бы в полночь. Да гадюк боятся все. Никого подбить не могу. А рыбищи этой самой развелось в Светлужке!
Сонька точно в ознобе передернула плечами.
– Одни сплошные ужасти: с бредешком, да ночью!.. Никого не подобьешь, головой ручаюсь.
– Уехать мне, что ли, от вас? – не слушая Соньку, заговорил, как в бреду, Олег, уставясь тоскующими глазами на Светлужку, на бодро шагавших лошадей на той стороне, запряженных в конные грабли. – Укатить бы куда-нибудь… хоть на край света! Мотнуть на Каспий али на Белое? Или, может, на Курилы? Какие там люди: ни штормов не боятся, ни холодов, ни землетрясений! Встретил этими днями морячка с Сахалина. В отпуск к матери в Жигулевск прикатил. На сейнере там робит. Вот у них на Сахалине, – и, перебивая сам себя, заговорил скороговоркой совсем о другом: – Поймаю председателя… «Так и так, выложу, – не переведешь на сенокос… Все готов делать: и копнить, и стога метать. Не переведешь, скажу, на мужскую работу, сбегу из бабьей бригады! Сбегу, так и знай! Больше сил моих нет! Не желаю больше посмешищем быть на всю округу!»
– Ой, касатик, не пужай, – всплеснула Сонька ладошками. – Чем тебе у нас худо? Ты же как у Христа за пазухой!
И она, привстав, шаловливо дернула Олега за свисавший на крутой лоб смешной, уже подсохший хохолок.
Олег качнул головой, отстраняясь. И снова прилег на траву, уткнувшись лицом в сложенные крест-накрест руки.
Не везет ему в этом году.
Зимой, едва успел окончить в Брусянах, районном городке, курсы трактористов, как сразу же на пятнадцать суток угодил в кутузку. Кому ни расскажи, никто не поверит!
Накануне отъезда домой в Актуши отправился Олег навестить приятеля. Шагал в приподнятом настроении, игривый мотивчик из модного кинофильма насвистывая, совсем не чуя нависшей над его головой беды.
А беда поджидала Олега неподалеку от той улицы, где жил приятель – тоже выпускник курсов.
Выйдя из тесного проулка на сине-белую сугробистую площадь, он чуть ли не носом к носу столкнулся с конопатым пацаном в полушубке нараспашку. Хилый с виду мальчишка с непонятным нормальному человеку ожесточением бил палкой лохматую кошку. Кошка не могла сбежать от мучителя – тот привязал ее за облезлый хвост веревкой к телеграфному столбу.
Возмутился Олег. Подбежал к сопливому балбесу, вырвал из его рук палку.
– Она тебе помешала? Помешала, спрашиваю?
А тот даже не испугался.
– Ничейная кошка! Чего привязался? – И, сверкая нахальными глазищами, настойчиво потребовал: – Отдай мою палку!
– Я тебе отдам! – пригрозил Олег. И для острастки замахнулся увесистой дубиной. – Пшел вон, обезьяныш!
И в тот же миг кто-то сзади рванул Олега за руку, а потом сбил его с ног. Когда же Олег, превозмогая боль, поднялся из сугроба, перед ним стоял здоровенный мордастый детина в косоворотке без пояса.
– За что? – поинтересовался Олег, пальцами соскребая со щеки красную снежную кашицу.
– Ученым будешь! Попробуй в другой раз моего сынка только пальцем тронуть! – ответил детина с завидным хладнокровием.
– Живодер он… твой сукин сын! – сплюнул Олег, собираясь идти своей дорогой.
Но отец мальчишки еще раз звезданул Олега по скуле. Тут уж Олег не стерпел и тоже ударил мужика кулаком, норовясь попасть по сопатке.
«Живодер», вероятно, уже привыкший к такого рода потасовкам, на всю площадь заголосил благим матом:
– Помогите! Папаню убивают!.. Караул!
И, как по команде, из ближайшего двора на истошный вопль пацана сбежались «свидетели»: раскосмаченная бабенка с подбитым глазом и двое прыщеватых парней.
Спустя полчаса свидетели дружно, без единой запиночки, давали показания в отделении милиции.
– Все-о доподлинно, гражданин начальник, своими глазыньками видела! – плаксиво тянула, точно причитала по дорогому покойничку, бойкая на язык баба. – Энтот вот никому не известный бандюга – проходимец, избивал ни за что, ни про что примерного на весь курмыш хлопчика Гриню. А когда его батько, безупречный семьянин товарищ Мамочкин, выскочил за воротца… чтобы спасти Гриню от смертоубийства, изверг и ему не дал спуску!
Прыщеватые парни, оказавшиеся братьями-одногодками, согласно кивали головами.
– Нелька с пунктиком… то есть мать-одиночка Рымкина описала данную баталию до точности художественно! – сказал один из них. – Ни дать, ни взять – Ильф и Петров в одном лице!
Второй братец, прокашлявшись в кулак, без колебаний подтвердил:
– Если б мы с братаном не подоспели к данному критическому моменту, то конторе «Утильсырье», где робит Мамочкин, пришлось бы два гроба заказывать! И для отца, и для сына!
С Олеговой стороны свидетелей не имелось. А так как в милиции он вел себя строптиво и непокорно, возмущенный до глубины души всей этой комедией, то и вынужден был «по независящим от него причинам» на пятнадцать суток отсрочить свой отъезд в родные Актуши.
Шли месяцы. Односельчане все реже и реже посмеивались над неудачливым «указником». В Олегову невиновность никто из них, между прочим, не верил.
Пастух Мокей, острый на язык горбун, послушав как-то раз горестную Олегову историю о его незадачливом заступничестве за бездомную кошку, ядовито протянул, цедя между пальцами свою жидкую, сосулькой, бороденку:
– Эх, и ба-аламут же ты, парень! Право слово, баламут!
Так с тех пор и приклеилась к Олегу прочно эта обидная кличка.
На весеннем севе молодой тракторист работал старательно. И, подводя итоги сева на общеколхозном собрании, председатель назвал Олега Плугарева передовиком, «отрадным кадром подрастающей смены».
А над этим самым «кадром», над разнесчастной Олеговой головушкой уже нависала новая беда.
Раз как-то поздним майским вечером возвращался Олег на своем ЧТЗ с нефтебазы из Подгорной, волоча на прицепе фургон с бочками горючего. В Подгорной, ровно на грех, встретил он Кольку Балалайкина, однокашника по курсам. Ну, и раздавили дружки на двоих «пузырек».
В ночь перед поездкой на нефтебазу Олегу не пришлось и часу соснуть. А тут еще эта выпивка натощак, без закуски… И развезло парня в дороге!
Чтобы не задремать за рулем, Олег горланил песни. Горланил, какие на ум приходили: и веселые, и грустные, и даже тюремные.
«Главное, Плугарев, не моги клевать носом! – поучал себя Олег. – Ни минуточки не моги! Аховые у нас тут дороги. Ежели в овраг съерашится сам дьявол, и он, шельма, скоро не вылезет!»
Перед самым селом Олега все-таки сморил сон. И случилось то, чего он больше всего боялся: никем не управляемый трактор заехал в овраг. А тяжелый фургон, сорвавшись с прицепа, перевернулся. Одна бочка с соляркой ухнулась в болото, и ее потом еле вытащили из трясины…
Над ухом увивался, надоедливо гудя, шмель. Он-то и помог Олегу избавиться от неприятных, чего греха таить, воспоминаний.
«Таким путем и попал я, в наказанье потомкам, в бесштанную эту бригаду! – вздохнул Олег. Приподняв чуть голову, он махнул нехотя рукой, отгоняя от себя полосатого взъерошенного шмеля. – Уж иные каркать принялись: «Пропащий тип! Ничего-то путного из этой ходячей каланчи не получится!»
Еще раз затаенно вздохнув, Олег сорвал травинку. Повертел-повертел тонкий стебелек между пальцами и, назло Соньке, делая вид, будто он не замечает ее откровенных взглядов, пощекотал Верочке голую лодыжку.
Дернув ногой, Верочка оторвала взгляд от своей книжищи и строго-престрого посмотрела на Олега. А потом сказала, пожимая острыми плечиками:
– Удивляюсь!
– Чему же, малинка, ты удивляешься? – спросил Олег обольстительно ласково.
– Такой взрослый человек, и такой… – Верочка замялась, густо пунцовея.
– И такой глупый, да? – подсказал охотно Олег, с той же ласковостью заглядывая девчонке в глаза – совершенно белые от гнева.
– Отвяжись! Ну, чего липнешь к дитю? – вступилась за Верочку Сонька.
Не обращая никакого внимания на Сонькино замечание, Олег отеческим тоном посоветовал бедной Верочке:
– Зря портишь нервишки, малинка! Побереги, они тебе еще пригодятся в жизни. А то разобьешься вдребезги, и черепки не соберем! И скажи мне, как лучшему твоему другу, над чем ты потеешь? Сочинением современного гения увлеклась или гранит науки грызешь? В академию метишь?
– Некоторым тоже… тоже не мешало бы подучиться! – пропищала Верочка, закрываясь книгой.
– Хо-хо! – развеселился Олег. – Оказывается, наша Вера-несмеяна и коготки умеет показывать! Только учти, для ясности, малинка, с меня и восьмилетки предостаточно. В сфере огородно-бахчевой деятельности и эту премудрость девать некуда!
Все так же посмеиваясь добродушно, Олег вдруг с кошачьей проворностью выхватил из Верочкиных рук ее затрепанную «библию».
– А я-то думал… Ну, ну! Ну, и физики и лирики! – захохотал что есть мочи Олег, увертываясь от Верочки, кинувшейся на выручку своей книги. – Романчиком о героях в синих шинелях зачитывается наша детка!
Помучив малость девчонку, он вернул ей вконец растрепанную книжищу. И с подковыркой сказал надувшей губы Соньке:
– Смотри в оба, Сонь! Как бы Верунчик не втрескалась в твоего бравого орла… Глядишь, отобьет муженька! Не зря она книжками о милиции…
– Дурак! – выпалила, всхлипывая, Верочка. – Дурак ты дураком, баламут, и мозги наружу!
Выпалила и побежала к речке: косоплечая, тонконогая, жалкая какая-то.
Покосившись на шалаш, Сонька предостерегающе прошипела:
– И не совестно, непутевый? Девчонку до слез довел и радуешься? А ежели она тетке Поле пожалуется? Вытурят тебя и отсюда!
– Па-адумаешь! – процедил сквозь зубы Олег. – Оч-чень вы мне все нужны! Захочу…
Олег приготовился было бросить в лицо Соньке еще какие-то хлесткие, обжигающе обидные слова, но тут он заметил бригадиршу. И осекся, смолчал. Только губы его зло задрожали.
Могучая, дородная бригадирша, стоя спиной к старой иве, с трудом расчесывала гребенкой тяжелую свою косу, волнисто, словно лен, ниспадавшую до самого крестца.
– Приходи к нашей бане… как стемнеет! – уже совсем другим голосом прошептала Сонька, обдавая Олега жарким сиянием греховных своих глаз. И легко, ровно бесенок, вскочила на ноги.
– Много снов видели, Пелагея Сидоровна? – запела она журчаще, направляясь к бригадирше порхающей походкой. – А мы все разговорами занимались… Текущие мировые события обсуждали. И все такое прочее.
