Текст книги "Баламут"
Автор книги: Виктор Баныкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
X
Когда они чуть ли не последними вышли из Усольского клуба, только что битком набитого людьми, Лариска, глянув на ручные часики, тихо ахнула:
– Ой, уж тридцать пять двенадцатого!
Вытирая скомканным платком шею, Олег спросил себя: «Как же мы теперь в Актуши… на одиннадцатом номере? А?»
В Усолье они прикатили на случайно подвернувшемся грузовичке. А вот обратно… Олег оглядел пустынно сумрачную площадь. Лишь напротив у продовольственно-промтоварного магазина, такого по-городскому шикарного, с огромными витринами из сплошного стекла, тускло горел фонарь, освещая вокруг себя пыльную, полупритоптанную траву в пятнах мазута.
В разные стороны торопливо расходились последние парочки. С завистью провожая взглядом убегавших в обнимку мальчишку и девчонку, Олег снова подумал: «Эх, и барбос же я… ну, зачем потащил за собой Лариску?»
Тут-то и подкатил к ним лихим чертом Ленька Шитков на своем трескучем мопеде! С ветерком подкатил, каналья, обдавая и Лариску и Олега пыльцой – отволглой, пропахшей прогорклым полынком.
– Честной компании приветик! – бодро поздоровался Ленька. – Персональную «чайку» ждем или надеемся такси заарканить? Предполагаю, годков эдак через десяток они, возможно, и появятся в нашей местности. Я имею в виду такси. А сейчас, – Ленька развел руками, как бы прося извинения, – а сейчас, к сожалению… Как сказал Маяковский: «Наша планета для веселья мало оборудована».
И он глупо и самодовольно рассмеялся, рассмеялся прямо в лицо помрачневшему Олегу.
Лариска обрадованно сказала:
– Лень, а мы тебя не видели… ты в каком ряду сидел?
Опять разводя руками, Ленька нахально хихикнул:
– Так вы же на пару! Разве тут узришь земляка!
– А ты один? – спросила чуть удивленно Лариска, переступая с ноги на ногу (ох, уж эти туфельки на гвоздиках!).
– Как видите… «Белеет парус одинокий в туманном море голубом».
– Не ври. У поэта сказано: «в тумане моря голубом», – проговорил Олег. – Что это ты стихами сыплешь? Уж не задумал ли в поэты податься?
Легонько потянув Олега за рукав пиджака, Лариска спросила, улыбаясь поощрительно:
– А ты, Леня, правда стихи пишешь?
Изображая из себя скромника, Ленька потупился, поводя ладонью по рулю мопеда.
– Пацаненком когда был… а сейчас… разве что изредка. Все дела, да случаи…
«Ах, ты, шут гороховый! – вознегодовал про себя Олег. – Ты же одни тройки по русскому и литературе получал. И никакого поэтического дара никогда и никто за тобой днем с огнем не замечал! Это ты перед Лариской павлиний хвост распускаешь!»
И он снова сдержался. Но решил положить конец вздорному Ленькиному бахвальству. Сказал:
– Между прочим, Леонид, поэт, которого ты только что переврал, написал… заметь – персонально о тебе… хочешь прочту?
Не дожидаясь согласия прикусившего язык Леньки, нарочно сурово и мрачно Олег изрек:
Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее – иль пусто, иль темно…
– А, черт, запамятовал, как дальше, – выругался Олег. И, помолчав спросил: – Ты, поэт, Лариску прихватишь? А я пешочком…
– Нет, я не поеду, – перебивая Олега, поспешно сказала Лариска. – Я тоже пешком.
– Это на шпилечках-то девять километров? – Олег посмотрел девушке в глаза и, смягчившись, осторожно добавил: – Ты обо мне не думай. Мне что девять, что пятнадцать… Я на своих ходулях быстрехонько вслед за вами притопаю.
Просиявший Ленька петухом прокукарекал:
– Да я отомчу Лариску и за тобой… Для моего коня пара пустяков…
– Нет и нет! – уже решительнее отрезала Лариска. – Я просто хочу прогуляться. Поезжай, Ленечка, не томи себя.
Не говоря больше ни слова, Ленька надвинул на белесенькие, неприметные бровки беретик и сразу с места взял предельную скорость.
В ночной тиши заснувшего села мопед его, остервенело треща, пронесся с ревом реактивного истребителя сначала по главной улице, потом свернул в переулок к складу нефтепромысла. И даже когда мопед вырвался на просторное шоссе приречной поймы и все так же бешено понесся в сторону Актушей, Олег и Лариска еще долго слышали его клокочуще-злое, захлебывающееся бормотанье.
До околицы они прошагали молча. То и дело дорогу им перебегали бездомные кошки. Можно было подумать, что в Усолье открыли кошачий питомник. А когда вышли на безлюдное шоссе, тянувшееся в сторону Ульяновска, в дневное время всегда оживленное и шумное, Лариска сказала:
– Не пойти ли нам лугами? Вдоль Светлужки?
И, не дожидаясь согласия Олега, нагнулась и сняла с ног туфельки.
Олег пожал плечами.
– Как хочешь. Только по шоссе короче…
– А! – беспечно тряхнула кудрявой головой Лариска и засмеялась. Засмеялась впервые за весь вечер. – Куда ни шла ноченька!
Она сбежала с шоссе на лужайку и весело запрыгала, держа над головой свои невесомые туфельки, в сумеречной загустевшей сини наступившей ночи похожие на смирных диковинных птиц.
Вдруг стало весело и Олегу. Он тоже разулся, тоже сбежал на лужок и подхватил Лариску. И они закружились в вальсе. Обычно большой, неуклюжий Олег робел на танцевальных вечерах в клубе, то и дело опасаясь, как бы не толкнуть кого локтем или не наступить кому на ногу. Сейчас же он сам был поражен той легкостью, с какой выделывал эти безумно сложные, по его мнению, па.
Вдруг из-за горного кряжа Сокских гор выкатил огромный «ЗИЛ», полоснув танцующих острым лезвием искрящегося света. Олег и Лариска смутились, сбились с такта.
– Бежим! – шепнула, приподнимаясь на цыпочки, Лариска.
Загораясь озорством девушки, Олег схватил ее за руку, и они побежали, побежали через скошенный луг к Светлужке, окутанной клубившимся туманцем.
На песчаном холме, врезающемся острым мысом в луговую низину, запыхавшаяся Лариска остановилась у приземистой сосны, в вершине которой запутались две лучистые звездочки. Прижалась спиной к шероховатой коре и закрыла глаза.
А Олег сел у нее в ногах на прохладной, совсем бесцветный песок, усыпанный ощерившимися шишками. Обняв руками ноги, он уперся подбородком о колени, спрашивая себя: «Мог ли я еще на той неделе мечтать о таком вечере? Не раз и не два приглашал Лариску и в кино, и на прогулки, а она все отнекивалась: то некогда, то недосуг. А вот нынче»…
Как бы очнувшись от забытья, Лариска легко так вздохнула и, опуская на голову Олега горячую ладонь, спросила вкрадчиво:
– Ты не спишь?
– Нет, что ты! – с невольной порывистостью проговорил Олег, в то же время боясь пошевелиться. Он просидел бы так всю ночь, лишь бы Лариска не убирала с его головы своей волнующей руки. Сердце то совсем замирало в груди Олега, то начинало колотиться так бешено, что он пугался: не слышит ли Лариска?
– Посмотри в низину, – продолжала она. – Видишь лошадей?.. Будто они плывут, правда?
И, сняв с головы Олега руку, повела ею влево. Олег неохотно посмотрел в ту сторону.
На лугу паслись лошади. Одни из них не спеша щипали траву, другие спали, понурив головы. Чуть подальше от табуна, у стога, стояли рядышком еще две лошадки. Одна из них дремала, доверчиво положив голову на шею другой. Зыбкие космы тумана путались у лошадей в ногах, и отсюда, с мыса, казалось: табун неслышно плывет по молочной реке.
– Правда, здорово? – переспросила Лариска.
– Ага, – кивнул Олег. И добавил: – Садись. Удобный мысок. Все как на ладони.
Помешкав, Лариска опустилась рядом с Олегом. Обтерла от песка ступни ног, надела туфли. Сказала:
– На этом лугу девчонкой журавушек я видела. Стая заночевала. Мы тогда с отцом от тетки из Орловки возвращались да припозднились. А они, журавушки, на ночлег устроились. Начало апреля было, Светлужку еще синий лед крыл, а они уж на север торопились, весну на крыльях несли. Преогромнейшая стая – весь луг заняла, а посреди на бугорке – старшой. Стоял на одной ноге и зорко-зорко во все стороны смотрел. Отец, помню, сказал: вторую ногу он для того поджал, чтобы…
Внезапно Лариска обернулась назад и с приглушенным вскриком: «Ой, кто там?» качнулась к Олегу, ища у него защиты.
Вскочив на ноги, Олег увидел большого старого лося. Шагах в пяти от сосны стоял он, косматый и бурый, высоко вскинув голову. Много раз приходилось Олегу видеть лосей – и в лесу, и в лугах, но так близко – впервые.
– Ты чего? – как можно тверже проговорил он, глядя на гордого великана, сильно напружинившего все мускулы. – На водопой собрался? Ну, так и шагай своей дорогой!
Лось постоял, постоял, подумал, подумал, а потом, раздувая чуткие ноздри, фыркнул, мотнул головой. И, выбрасывая вперед длинные тонкие ноги в светлых подпалинах, стремительно пронесся мимо Олега и Лариски, обдавая их и горячим дыханием, и брызгами песка.
Махнув с мыса вниз, лось перешел на шаг. Он пересек наискосок луг и вскоре скрылся в прибрежном мелколесье.
– Ой, и напугал же он меня! – приходя в себя, призналась Лариска. – Такой большой и страшный.
– Ничуть и не страшный, это тебе просто так… почудилось, – успокоил Олег, снова опускаясь рядом с девушкой. Ему показалось, что Лариска дрожит. Он снял пиджак и заботливо укрыл девушку.
– Спасибо, – кивнула она.
Набежавший откуда-то ветришко прошелся ощупью по сосновым веткам, и на Олега с Лариской повеяло сухим смолистым теплом.
Не то филин, не то другая какая-то птица, пролетев мимо, отвесно упала в мглистую темь низины. Некоторое время над Петрушиным колком, задевая вершины деревьев, пасся молодой худосочный месяц. Он скрылся так же неприметно, как и появился. И немотно тихая – не светлая, и не темная – июньская ночка, поражавшая своей неземной прозрачностью, боясь скорого рассвета, щедро оделила луга тяжелой, как ртуть, росой.
Вероятно, помимо воли задремавшая, Лариска прислонилась плечом к Олегову плечу, и он старался не шевелиться, чтобы не спугнуть ее легкого сна. Но, оказалось, она и не думала спать. В то время, когда у Олега тоже стали слипаться веки, Лариска со вздохом сказала:
– Этой девчонке позавидуешь. Не у всякого найдется такая воля!
И, отстраняясь от Олега, она посмотрела на него с застенчивой, еле приметной улыбкой.
Приходя в себя, Олег тоже обернулся к Лариске. И еле удержался от искушения осторожно погладить ее по щеке – такой упругой и такой прохладной.
– Представить даже немыслимо: обречь себя на четырнадцатилетнее ожидание, – продолжала, помолчав, Лариска, все так же негромко, почти шепотом. – А тот, второй парень, он был даже больше по душе Маре, но она все-таки не нарушила своего слова, не изменила Бубе.
«Да ведь это она о давешней картине», – догадался наконец-то Олег. И уж совсем очнувшись от властно одолевавшего его сна, сказал тоже с улыбкой:
– А я бы на ее месте за того… за печатника вышел замуж.
– Ну, как ты можешь такое сказать! – горячо воскликнула Лариска. – Разве Бубе тогда бы перенес тюрьму?.. Нет, Олег, я… я завидую Маре. Эта ее верность… верность во что бы то ни стало, наперекор жестокой жизни… такой верности многим нашим девчонкам надо бы поучиться!
Вздохнув, она добавила, легонько касаясь Олеговой руки:
– Спасибо тебе. Одна я бы не собралась в Усолье. Да я и не слышала ничего об этой картине.
Олег ответно потянулся к Лариске, намереваясь обнять ее, но она остановила его беззащитным, молящим голосом:
– Не надо… не надо, Олег. Мне и так хорошо.
И он сдержался. Он только с недоумением спросил себя: «Ну, не странно ли? Почему я перед этой девчонкой робею? С другими никогда таким не был, а перед Лариской…»
Подавил в себе вздох и еще подумал: «Какая она другая, не похожая ни на кого, даже на Соньку. Родные сестры, а совсем-совсем разные!»
Ему стало стыдно, нестерпимо стыдно, будто Лариска могла угадать его мысли. В трепетно светлые ночи, какие бывают на Волге в июне, влюбленные часто читают мысли друг друга по глазам.
В притихших, как бы омертвелых на время прибрежных зарослях краснотала вдруг кто-то защелкал, защелкал торопливо, как бы спохватясь: тю-тю-тю… тюи-тюи-тюи!
– Соловей, – прошептала Лариска.
И вдруг ожил не только кустарник, ожили и луга, и дальний Петрушин колок, и горные кряжи в дымке. Вся чуткая, дремавшая доселе природа встрепенулась, обретая слух.
А певец помолчал, да как во всю силушку хлестанул раскатисто да на перещелк!
– Эге-е! – присвистнул удивленно Олег.
Опять помолчал голосистый, словно цену себе набивал. И снова поразил и Олега и Лариску: такие перезвоны рассыпал, что и ушам не верилось.
Порой казалось: соловей достает со дна Светлужки мелкие, обкатанные голышики. Звенят, падая в речку, прозрачные капельки, перекатываются камешки. Но вот надоели ему голыши, и он с размаху бросает их в омут, и звенят колокольцы… Да только ли над Светлужкой слышна эта непередаваемо чистая звень?
– А вон еще, – прошептала обрадованно Лариска. – Слышишь, Олег? Другой выводит трель… Ой, боже, ну как хорошо! Скоро по всей Светлужке соловьи защелкают. Наверно, другой такой речки нет, как наша. Ее надо бы Соловьиной назвать.
Олег глянул на Лариску, и она улыбнулась ему. Улыбнулась, вытирая рукой нависшие на ресницах слезинки.
XI
Не зря, видимо, говорят, что счастье от несчастья недалеко ходит. Вся последняя неделя июня – тихая, кроткая, с пугающе светлыми ночами, пролетела для Олега, как один день.
Чуть ли не каждый вечер встречались они с Лариской. Исколесили все окрест вдоль и поперек. А однажды засиделись на Ермаковом обрыве у Светлужки до рассвета.
Раньше Олег как-то и не думал о том, до чего же она маняще красива – извилистая их речушка, красива не яркостью, не броскостью, а бесконечно глубокой, задушевной русской своей светлостью. Посидите-ка июньской ночкой на берегу Светлужки и сами в этом убедитесь.
Чутко дремлющая вода – теплая-теплая, теплее парного молока, на заре видела сны: по ней то и дело шли круги – то тут, то там. Олег знал – рыба в воде играла, но Лариска говорила другое: «Сны снятся Светлужке – легкие, девичьи, потому-то и круги тихие, не плескучие». И Олег соглашался, кивал головой.
А когда закричала страшно, леденя душу, выпь в камышах – черных впрозелень, возле которых на загустевшей воде плавали, тая, последние звезды, Лариска испуганно шепнула на ухо: «Водяной бык… честное слово! Я маленькой видела, как он косматую морду из омута высунул и ну кричать. Я тогда без памяти домой примчалась».
И вдруг все сразу кончилось, точно оборвалась та незримая, пока еще тонюсенькая, ниточка, все эти дни связывающая Олега и Лариску.
Прибежал он в субботу в Заречье к Лариске под окно, намереваясь ошеломить ее радостной вестью: «В Ставрополе польский эстрадный ансамбль выступать будет. Всего один вечер. Ясно? Собирайся!»
Подкрался к раскрытому настежь окошку, глянул через подоконник, заставленный плошками с веселой бездумной геранью, да так и присел.
Прямо у окна за ломившимся от книг столом сидели рядышком, локоть в локоть, Лариска и… фельдшер.
Откуда он внезапно взялся, этот смазливый синеокий усатик? Ни разочку не заикнулась о своем костоправе Лариска, а ведь о чем только не переговорили они с Олегом в эту канувшую теперь в небытие беззаботно-счастливую неделю. И вот – нате вам! Вольготно сидел бок о бок с Лариской в ее доме ненавистный Олегу хлюст, концом карандашика по усам водил и латинскими словами сыпал, ровно семечки каленые щелкал.
Хрустнул под ногами у растерявшегося Олега прутик. И тотчас Лариска строго крикнула:
– Кто там?
Выпрямился Олег, поднял с трудом голову.
– Я это. Выйди на крыльцо… на минуту.
С недоумением Лариска переспросила, словно не узнала по голосу:
– Олег?
Он не ответил, лишь губы сжал плотно. А про себя подумал с упреком: «Хитришь? И не стыдно?» Хотел повернуться и уйти, но что-то еще удерживало, какая-то неподвластная ему сила крепчайшими ремнями спутала ноги.
– Ой, да ты что – язык проглотил? – весело сказала Лариска, показываясь в окне. – Заходи, Олег, я тебя с Валентином познакомлю.
Помотал головой Олег, набычился. Лариска пожала плечами, бросила сухо: «Сейчас!» и скрылась.
Чтобы усатик не слышал их разговора, Олег намеренно дальше отошел от крыльца.
– Ну, что у тебя за китайские секреты? – налетела на него Лариска. Она белой бабочкой выпорхнула из калитки – совсем неожиданно для Олега. – Да ты… куда ты так вырядился? – оглядела она Олега вприщур.
Из заднего кармана черных брюк Олег осторожно достал билеты. И все так же молча протянул их девушке.
– Билеты? И куда? – Лариска с томительной нерешительностью взяла в руки две неровно оторванных сиреневых ленточки, пробежала глазами скупой текст. Сказала, не поднимая глаз: – Нет, Олег, не могу. Мы и нынче весь вечер, и завтра… заниматься будем. Валентин обещался…
Тут она глянула на Олега и замолчала. Длинный, большеголовый, он смотрел на нее с таким грустным, убитым видом, что доброе Ларискино сердце все так и затрепетало от жалости.
– Олег, ты только… только, пожалуйста, не сердись, – начала было снова Лариска, прижимая к груди кулачки, но он, озлясь, перебил ее:
– А я-то думал… а ты… Зачем ты меня за нос водила? А сама… Этого усатика в уме держала? Зачем?
Вплотную к Олегу подошла не сробевшая Лариска. Положила на его вздрагивающие угловатые плечи маленькие крепкие руки.
– Пойми меня, Олег, правильно. Пойми! Наслушался ты актушинских сплетниц, а они ошибаются: не собиралась и не собираюсь я замуж. В медицинский… вот куда я собираюсь попробовать поступить. А Валентин обещался поднатаскать меня… Ну, теперь ты все знаешь?
Она заулыбалась. Светло так, чисто, искренне. Даже Олега проняла эта улыбка, озарившая Ларискино лицо незнаемой дотоле, пугающей новизной. Вначале у него губы чуть раздвинулись, потом чуть потеплели глаза.
Все еще не снимая с его плеч ладоней, таких волнующе горячих, Лариска участливо спросила:
– Ты мне лучше скажи, как у тебя с работой?
– Все никак, – еле выдавил из себя Олег, мрачнея.
– А с председателем… с ним ты говорил?
– Утрось. Говорю: ставь на самую тяжелую, какая ни есть в колхозе работа, а он только рычит и слушать ничего не хочет. Решил я подождать Пшеничкина. Со дня на день из райбольницы должен приехать наш партийный секретарь. – И, вдруг вскипев, Олег весь побагровел. Скомкал возвращенные Лариской билеты и бросил ей под ноги. – Да тебе-то что?.. Тебе что за дело до меня? Лети к своему усатику, а то он заждался!
Грубо сбросил со своих плеч Ларискины руки. Сбросил и побежал. Бежал Олег вдоль улицы, сжимая от душившей его ярости кулаки.
XII
Актушинская чайная славилась на всю округу. Заведующий чайной бельмастый Филя – узкоплечий мужичишка с впалой грудью чахоточного и его жена – повариха и уборщица этого злачного заведения, особа гвардейского телосложения, жили тут же, во второй половине здания, и у них, людей покладистых и неспесивых, даже в глухую полночь всегда можно было добыть поллитровку.
В чайную, прозванную в Актушах «Опрокинем», и влетел ожесточенный Олег, все еще негодуя в душе на коварство простодушной с виду Лариски.
И хотя солнце стояло еще довольно-таки высоко, как бы раздумывая: не стоит ли ради субботы повременить с уходом на покой, а в тесном помещеньице было уже людно и накурено.
Олег прошел в самый дальний, полутемный угол и сел спиной к двухметровому плакату, призывающему в стихах раз и навсегда искоренить пьянство.
Лишь за этим вот столиком с переполненной окурками алюминиевой пепельницей восседал одиноко на редкость представительный незнакомец.
Слева, сдвинув три стола, сидели тесной компанией какие-то лохматые парни и девицы. Все девицы были похожи друг на друга, словно они только что сошли с конвейера: «конским хвостом» завязанные на затылках волосы, сожженные перекисью водорода, белые полупрозрачные нейлоновые блузки, пронзительно-пунцовые топорщившиеся юбки с преогромными карманами, точно у кенгуру, и пестрые, под крокодиловую кожу, лодочки на шпильках.
«Откуда взялся этот табор? – подумал Олег про пеструю компанию откормленных молодцов. – Неужели туристы из Самарска? И прикатили лишь за тем, чтобы в пещере Степана Разина кутеж на всю ночь закатить? А сюда завернули пары для начала подогреть?»
Занимали свои места и завсегдатаи чайной: счетовод-пенсионер в допотопных очках с поломанными железными дужками, портной Ивиков, инвалид войны, и церковный сторож Калистратыч, добрейшей души старик, похожий на Клару Цеткин.
А у стойки расположилась проезжая шоферня, наворачивая за обе щеки свиную тушенку с кислой капустой. Конечно, и они, трудяги, пропустили по двести: мутные граненые стаканы за ненадобностью уже были отодвинуты к самому краю стола.
Обведя неспокойным, тоскующим взглядом чадное зальце чайной, Олег вдруг сказал, обращаясь к щеголеватому незнакомцу – соседу напротив:
– Извините… забыл спросить: я вам не помешаю?
Легонько поглаживая пухлой ладонью дряблую, но тщательно выбритую щеку, представительный мужчина с явным интересом уставился на Олега. Чуть помешкав, он благосклонно произнес:
– Ну, конечно, нет! Что за вопрос?
Потом налил в рюмку водки из пузатенького графинчика с золотым ободком (этот графинчик с тонкими рюмочками подавались бельмастым Филей и его женой лишь важным посетителям). Налил и, болезненно морщась, вздохнул потерянно:
– Вроде бы и приятности никакой в сей отраве, а вот… прикладываемся!
С этими словами представительный незнакомец взял рюмку и смело опрокинул ее в рот. А понюхав со знанием дела хлебную корочку, принялся сосредоточенно тыкать вилкой в сочную котлетку на тарелке.
«Хо-хо, ну, и бес Филя! – подивился про себя Олег, косясь на поджаренные, аппетитные котлеты. – Не иначе из семейного рациона уделил важному командировочному малую толику. Своих односельчан он не балует!»
– Вы к нам по делу или по личным надобностям? – полюбопытствовал Олег, переводя взгляд на холеное лицо незнакомца с высоким лбом мыслителя.
Отвалясь на спинку стула, тот не спеша закивал, общительно улыбаясь.
– Из Белокаменной, – подтвердил заезжий. – Я, видите ли, ихтиолог… м-м… ученый, изучающий жизнь рыб, условия их размножения и все прочее, связанное с этим.
– А у нас на Волге, напротив ГЭС, институт такой открыли, – сказал Олег, гася в глазах недобрые огоньки. – Четырехэтажное здание занимают… Лет восемь назад в новом море еще водилась кой-какая рыбешка, а теперь – ни-ни! Ни одной малявки! Ну, а раньше… раньше всякой рыбищи в Волге невпроворот было!.. Так вы в помощь здешним ученым приехали или самостоятельно? Уж не за нашу ли Светлужку хотите взяться? В ней пока еще водится рыбка.
Ихтиолог сощурил свои грустновато-добрые, небесной голубизны глаза.
– Я понимаю скрытый смысл вашей иронии, – вздохнул он, снова наполняя свою рюмку. – Но поверьте – мы прилагаем все усилия…
Кто-то бесцеремонно потянул Олега за рукав. Оглянулся он, а это благоверная бельмастого Фили.
– Тебе что, другого места не было? – зашипела бой-баба, нависая над Олегом каменной глыбой. – Непременно сюда шайтан тебя потянул? У-у, необразованная культурность!
– Двести с прицепом и отчаливай! – бросил через плечо Олег, кладя на стол последнюю трешку. На той неделе ему повезло: за ремонт мотоцикла «Ковровец» он получил с начальника почты целую десятку. Но большие ли деньги – десятка? Разлетелись все, и не заметил когда!
Жена заведующего чайной поставила перед Олегом граненый стакан с водкой – желтовато-мутной, точно это не водка была, а болотная вода. Сунула под нос и кружку пива с шапкой пены.
Шмыгая нахальным – в три вершка – носом, Филина благоверная отсчитала сдачу с трешницы и, ощерив лошадиный рот с большими, косо торчащими зубами, спросила важного ученого:
– Вам добавочка не требуется? По части выпивки или по части еды?
Ихтиолог не сразу поднял голову, тронутую сединой.
– Это вы меня? Нет, нет… решительно ничего.
Филина благоверная опять шмыгнула носом-рулем и удалилась.
– Презабавная особа? А? – глянув на Олега смеющимися глазами, спросил сосед. – Эдакая грация… м-м… а?
– Поглядели бы вы, как она с разбушевавшимися пьянчугами расправляется, – ответил Олег, набираясь духу за один раз осушить весь стакан. – Трухлявый Филя и не вмешивается.
– Как, как вы сказали? Трухлявый Филя? – ихтиолог покрутил львиной головой и засмеялся.
«Надо сматываться, – подумал Олег, с отвращением глядя на свой стакан. – Каким недобрым ветром меня занесло в эту вонючую дыру?»
Когда он, крякнув, поставил, нет, скорее бросил на стол пустой, глухо звякнувший стакан, ихтиолог восторженно воскликнул:
– А вы, сударь, молодчина!
Олег собрался было послать этого «научника» по рыбной части куда-нибудь подальше, да не успел: дверь чайной распахнулась, и на пороге появился тучный лысый тип с подбитым глазом.
«Хо-хо! И верзила ж!» – подивился Олег, уже забыв про своего общительного соседа.
А тучный тип в это время громко откашлялся и запел, держа перед собой измятую, потерявшую всякий цвет шляпу:
Красотка покинула детку,
Кудрявую девочку-дочь,
И с бравым усатым грузином,
Как молния, канула в ночь…
Голос у бродяги был дребезжащий, слезливый. Казалось, пел не мужчина с осанкой силача, а худенькая, болезненная девчурка-подросток.
Филина благоверная уже направилась было к двери, чтобы выставить непрошеного певца, но на нее зыкнула одна из девиц шумной заезжей компании:
– Мамашка, не смейте его трогать!
Лохматые парни, уже изрядно захмелевшие, тоже дружно заревели:
– Свободу народным талантам!
– Топай к нашему шалашу!
Ихтиолог неторопливо достал из кармана пиджака скрипучий кошелек. Порывшись в нем, извлек смятую рублевку. И бросил ее в шляпу проходившего мимо тучного бродяги.
Олег рывком отодвинул от себя расплескавшуюся кружку с пивом. Встал.
«Откуда, ну, откуда, в самом деле, несет сюда нелегкая эту прожорливую саранчу? – негодовал он, шагая по улице. В отяжелевшей голове шумело. – Посидеть спокойно, подумать о своей нескладной жизни и то негде. Ну, и жизнь – отрава! Такая скучища, а впереди… а впереди целая ночь. Соньку, что ли, повидать… как-никак, а баба она веселая!»
И вдруг на перекрестке улиц он увидел грудастую Соньку – она шла ему навстречу. Легка же бабочка на помине, ничего другого не скажешь! Нарядная, до крайности беспечная, шагала она бодро, как бы порхала, отмахиваясь от комарья кисейным шарфом.
«Окликнуть или свернуть за угол? – замедляя шаг, спросил себя Олег. – А может, она сама позовет? Неужели нисколечко не соскучилась?»
По дороге мчался, пыля, грузовик. Еще миг-другой, он поравняется с Сонькой, а потом обгонит ее, пронесется и мимо Олега.
«Притворюсь-ка в стельку пьяным, – решил внезапно Олег. – Проверим, любит меня Сонька или уж остыла».
И Олег, выделывая ногами замысловатые коленца, игриво запел:
Э-эх, Самар-ра-а гар-радок,
Беспакойная я…
Когда же машина поравнялась с Олегом, он бросился ей наперерез. Он собирался лишь напугать Соньку, но чуть и на самом деле не попал под тяжелый грузовик с кирпичом.
Расторопный шофер рванул машину влево, и Олег, ударившись плечом о лязгающий борт, упал. Несколько минут лежал он вниз лицом, окутанный облаком едучей пыли, все еще надеясь на Сонькино мягкосердечие. Но она не только не подошла к распластавшемуся посреди дороги Олегу, она протопала мимо, даже не оглянувшись.
– Баламута задавили! Плугаря… Ходячую жердь машина смяла! – уже горланили сорванцы, несясь со всех концов улицы к месту происшествия.
Превозмогая боль в плече, Олег поднялся на ноги. Злобно цыкнув на мальчишек, он поплелся домой – чумазый, весь вываленный в пыли.
– Стерва! – шептал он искусанными в кровь губами. – Ну, и стерва! Видать, вправду с Тишкой спуталась… Только пусть знает – Плугарев ей это так не спустит!
