Текст книги "Пышки против спецназа. Экстремальное похудение (СИ)"
Автор книги: Вик Арис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)
Глава 12
Глава 12
Утро началось с того, что я проснулась не от свистка, а от боли в ноге. Она лежала на сложенном одеяле, забинтованная, важная и неприятно пульсирующая, словно за ночь получила повышение и теперь считала себя главным человеком в палатке. Я приподнялась на локтях, посмотрела на лодыжку и тихо сказала:
– Ну что, предательница, довольна? Половина лагеря вчера видела, как тебя эвакуировали бизнес-классом.
С соседней кровати донесся сонный голос Ларисы:
– Не завидуй собственной ноге. Ее хотя бы Максим носил на руках.
– Лариса, еще темно. Не начинай день с преступления против моей психики.
– Уже светает, – отозвалась Марина. – А преступление против психики началось вчера, когда ты пыталась объяснить, что он не солдафон, а спецназовец и вообще «отстаньте». Я всю ночь ждала продолжения защиты в суде.
Я села осторожнее, спустила здоровую ногу на пол и потянулась за кроссовком. Тело после вчерашнего маршрута ныло в привычных местах, но главным событием оставалась больная лодыжка. Боль была терпимая, тупая, без вчерашнего резкого всплеска, но стоило опустить ногу ниже, как она сразу напомнила: героизм временно отменен, шагаем аккуратно, драму распределяем дозированно.
Свисток все равно прозвучал, ровно в шесть. Остальные участницы начали выбираться из палаток, кто-то стонал, кто-то ругался, кто-то уже смеялся. Я натянула толстовку и попыталась встать. Получилось, но походка сразу стала такой, будто я играла в любительском театре роль раненого ветерана всех войн, включая войну с кабачками.
У входа в палатку появился Максим.
Нет, конечно. Почему бы ему не появиться именно в тот момент, когда у меня волосы напоминали рыжий веник после дождя, лицо еще не проснулось, а одна штанина спортивных брюк застряла на икре?
Он приподнял полог, не заходя внутрь.
– Доброе утро. Как нога?
– Тронута вашим вниманием и временно возомнила себя важной персоной.
– Боль по шкале от одного до десяти?
– Если учитывать, что меня ждет овсянка, то общая боль существования – семь. Нога – три.
Максим посмотрел на меня, потом на бинт.
– Сегодня облегченный режим. Без зарядки в общей группе, без маршрутов, без прыжков, без приседаний с нагрузкой. После завтрака медпункт, потом индивидуальная работа.
– То есть я буду сидеть на скамейке как почетный кабачок лагеря?
– Почетные кабачки не работают с верхом корпуса.
– Даже овощам здесь не дают спокойно полежать.
Лариса поднялась на локте и сладко улыбнулась.
– Максим, проследите, пожалуйста, чтобы наш почетный кабачок не геройствовал. Она вчера уже пыталась уйти в лес самостоятельно, хотя ее прямо просили красиво лежать на руках.
– Лариса, я сейчас брошу в тебя кроссовком.
– Не попадешь. У тебя облегченный режим.
Максим впервые за утро улыбнулся.
– Я прослежу.
– Предательство, – сказала я. – Кругом одно предательство. Нога, подруги, инструктор. Даже овсянка наверняка сегодня будет особенно унылой.
Овсянка действительно оказалась унылой. Я сидела за столом, поставив ногу на нижнюю перекладину скамейки, и ковыряла ложкой кашу с таким видом, будто ждала от нее письменных извинений. Рядом участницы обсуждали вчерашний маршрут. Те, кто дошел без травм, уже вспоминали его почти весело. Человеческая память удивительна: еще вчера все были мокрые, злые и готовые обменять отметки на сухие носки, а сегодня половина группы рассуждала, что испытание было «даже интересным».
Я бы тоже, наверное, рассуждала, если бы моя нога не решила устроить одиночный пикет против приключений.
После завтрака Максим отвел меня в медпункт. Врач подтвердил: минимум пару дней без нагрузки на стопу, бинт, холод после занятий, ходьба только спокойная и короткая.
– Видите? – сказала я Максиму, когда мы вышли. – Врач сказал «спокойная ходьба». Спокойная. Это слово у вас вообще в расписании есть?
– С сегодняшнего дня появилось. Для вас.
– Приятно быть особенной.
– Вы и без травмы справлялись.
Я едва не споткнулась на ровном месте. Хорошо, что он тут же подхватил меня за локоть, а я сделала вид, что просто проверяла землю на устойчивость.
Индивидуальная работа проходила под навесом у тренировочной площадки. Остальная группа занималась круговой тренировкой: кто-то шагал через низкие барьеры, кто-то работал с резиновыми лентами, кто-то под присмотром инструкторов делал упражнения у скамеек. Лариса, красная и злая, тянула канат в паре с Валерой. Вернее, Валера держал второй конец и спокойно объяснял технику, а Лариса смотрела на него как женщина, которая уже выбрала место под могилу, но пока уважает полезные советы.
– Лопатки сведите. Корпус не заваливайте, – говорил Валера.
– Я сейчас сведу кое-что другое. Например, счеты с человеком, который придумал это упражнение.
– Еще три повтора.
Она сделала три. Руки дрожали, волосы прилипли ко лбу, но движение стало чище. Валера кивнул.
– Ты умница.
Лариса замерла. Потом резко отпустила канат и отвернулась к бутылке.
– Не надо так внезапно. Я чуть не потеряла боевой настрой.
– Восстановите, – спокойно сказал он.
– Восстановлю. Но вы имейте в виду: ваше «умница» действует подозрительно. Я злюсь, потому что мне приятно.
– Учту.
Я улыбнулась, но Максим тут же вернул меня к реальности, положив на стол две маленькие гантели.
– Работаем руками. Сидя. Спина ровная, плечи вниз, нога на опоре.
– Скажите честно, вы наслаждаетесь тем, что я не могу убежать?
– Вы и раньше не очень успешно убегали.
– Эй, это удар ниже пояса.
– Нет, ниже пояса у вас травмированная нога, ее бережем.
Я посмотрела на него. Он стоял передо мной с совершенно серьезным лицом, но глаза выдавали насмешку. Невыносимый человек. Сам пошутил, сам остался невозмутимым, а мне теперь приходилось делать вид, что я не оценила.
Упражнения были простые: подъемы рук, разведение в стороны, работа с резинкой, дыхание, легкая растяжка плеч. Со стороны – почти отдых. На практике через десять минут руки налились тяжестью, спина взмокла, а спортивный топ снова напомнил, что пышной груди не объяснишь слово «облегченный». Она жила по собственным законам.
Максим поправлял меня чаще, чем обычно. Не потому что я делала хуже, а потому что мы были почти одни. Он мог подойти ближе, положить ладонь между лопаток, развернуть плечо, проверить, не зажимаю ли шею. В общей группе эти прикосновения растворялись в шуме. Здесь каждое попадало точно в нервы.
– Не поднимайте плечи к ушам.
– Они хотят спрятаться от вашей критики.
– Передайте им, что критика конструктивная.
– У меня все тело уже боится вашей конструктивности. Даже здоровая нога притворяется больной, чтобы не участвовать.
– Зато руки работают.
Он присел передо мной, взял мое запястье и показал траекторию движения. Пальцы у него были теплые, крепкие, чуть шероховатые. Я смотрела куда угодно – на гантель, на край навеса, на мокрую после ночи траву, – только не на его лицо. Потому что стоило посмотреть, как он сразу замечал.
– Дышите, Тамара.
– Я дышу.
– Вы задерживаете дыхание, когда злитесь или смущаетесь.
– Значит, я просто злюсь. Очень качественно и глубоко.
– Приму эту версию.
В середине дня нам выдали телефоны на час. Это был официальный личный период, и участницы разошлись кто куда: кто-то звонил детям, кто-то фотографировал себя на фоне палаток, кто-то жаловался мужу на режим, а кто-то, как Лариса, отправлял сестре голосовое сообщение длиной почти в судебное заседание.
Я устроилась на лавке у края площадки, вытянула больную ногу и включила телефон. Сначала посыпались уведомления от банков, магазинов, рабочих чатов и мамы, которой я коротко написала, что жива, здорова, ем кашу и почти не страдаю. Мама ответила смайликом с сердечком и фразой: «Горжусь тобой». Я улыбнулась.
Потом увидела сообщения от бывшего.
Сначала старое: «Ну как твой лагерь?»
Через день: «Ты правда туда поехала из-за меня?»
Еще одно, вчерашнее: «Том, не обижайся, я же хотел как лучше. Ты сама говорила, что хочешь заняться собой».
И последнее – ссылка на фото. Он выложил снимок из кафе. Та самая девушка, тонкая, светлая, в белой рубашке, сидела рядом с ним, положив руку ему на плечо. Подпись была нейтральная, почти невинная: «Хороший вечер».
Хороший вечер.
Вот так просто. У кого-то хороший вечер, а у кого-то мокрый бинт на ноге, овсянка без сахара, гантели и ощущение, что тебя опять сравнили, даже если никто вслух ничего не сказал.
Я заблокировала экран и положила телефон рядом.
– Плохие новости? – спросил Максим.
Я вздрогнула. Он стоял у края навеса с бутылкой воды. Видимо, подошел тихо, а я слишком глубоко провалилась в собственное болото.
– Просто бывшая жизнь передает привет.
– Отвечать будете?
– А что написать? «Привет, спасибо, что своим предательством подарил мне возможность ползать по грязи, растягивать лодыжку и есть творог без сахара»? Звучит длинно. Он не любит сложные тексты.
Максим сел на край соседней лавки.
– Ненавижу, – сказала я тихо. – Смешно, да? Я взрослая. Я умная. У меня подруги, работа, мозги, чувство юмора. А потом он выкладывает фото с худой девушкой, и я снова смотрю на себя как на ошибку, которую надо исправлять упражнениями.
Максим повернул голову.
– Он не сделал вас недостаточно привлекательной. Он просто говорил достаточно долго, чтобы вы начали сомневаться.
Я перестала крутить телефон в руках.
Фраза легла так точно, что даже возразить не получилось.
– Это звучит хуже, чем «он козел», – сказала я.
– Но полезнее.
– Вы всегда такой практичный?
– Когда хочется сказать что-то грубее – да.
Я посмотрела на него. В челюсти у Максима ходил напряженный мускул. Он злился, но не на меня. И это странно грело – не как романтическая свечка, а как нормальный костер, к которому можно подставить озябшие руки.
Вечером был общий сбор у костровой зоны. После ужина нам разрешили сидеть с чаем, пока инструкторы обсуждали завтрашнее расписание. Воздух стал прохладным, трава темнела, над чашей с огнем поднимались искры. Я сидела на лавке, завернувшись в толстовку, и пыталась делать вид, что не мерзну. Нога лежала на низкой скамье, бинт немного давил, но боль стала тише.
Лариса сидела ближе к Валере и рассказывала ему, что его «умница» сегодня чуть не разрушило ее репутацию независимой женщины. Валера слушал с каменным лицом, но чашку чая ей подал раньше, чем она попросила. Марина сидела на другой стороне, холодновато отвечая Эдику. Днем она увидела, как он улыбался другой участнице тем самым своим легким, теплым, универсальным способом. Формально ничего страшного не случилось. Неформально Марина закрылась так быстро, что даже я почувствовала сквозняк.
– Вы сердитесь, – сказал ей Эдик, присев рядом.
– Я наблюдаю.
– Обычно вы язвите активнее.
– Экономлю силы. Улыбайтесь кому-нибудь еще, у вас это хорошо получается.
Эдик на секунду растерялся. И впервые за все время не нашел мгновенного ответа.
Я не успела досмотреть эту сцену, потому что рядом опустился Максим. Он молча снял свою куртку и накинул мне на плечи.
Куртка была теплая, тяжелая, пахла дождем, лесом и им.
– Я не просила.
– А я не спрашивал.
– Очень демократично.
– Вы дрожите уже пять минут.
– Я выразительно поддерживаю атмосферу у костра.
– Поддерживайте в куртке.
Я хотела снять ее из принципа. Правда хотела. Но внутри сразу стало теплее, плечи перестали поджиматься, а рука сама потянула край куртки ближе к груди. Принцип посмотрел на тепло, вздохнул и умер достойно.
Некоторое время мы молчали. Вокруг смеялись, переговаривались, звякали кружки. Огонь трещал тихо, почти уютно. Я смотрела на пламя и вдруг спросила:
– Почему вы вообще согласились на этот проект? Вы же могли тренировать спортсменов, военных, кого угодно. Зачем вам мы? Женщины, которые спорят с овсянкой, прячут батончики и требуют признать куриную грудку строительным материалом.
Максим повернул кружку в руках.
– После службы я какое-то время готовил людей к тяжелым физическим задачам. Там проще. Человек знает, зачем пришел. Ему можно приказать, можно жестко поставить рамки. Он сопротивляется, но понимает правила. С гражданскими сложнее. Здесь нельзя просто сказать «делай». Вернее, сказать можно, толку будет мало. У каждого свое «не могу». У кого-то тело не привыкло. У кого-то страх. У кого-то чужой голос в голове. У кого-то привычка заранее сдаваться, чтобы не было больно проиграть.
– И вам нравится это распутывать?
– Я умею вытаскивать людей из «не могу». Раньше думал, что для этого достаточно силы и дисциплины. Потом понял: иногда человек не ленится. Он защищается. И если давить не туда, только сломаешь.
Я обняла кружку ладонями. Куртка пахла им, огонь грел лицо, и вдруг вся эта странная программа показалась не такой уж случайной.
– Я не сломана, – сказала я тихо.
Максим посмотрел на меня сразу.
– Знаю. Вы трещите, но держитесь.
Я хотела возмутиться. Сказать, что вообще-то не трещу, а звучно сопротивляюсь. Что держаться – моя природная функция, как у хорошего бюстгальтера. Но слова не пошли. Он сидел близко. Совсем близко. Его плечо почти касалось моего, куртка была на мне, огонь отражался в его глазах, и впервые за все время я не искала срочно шутку, чтобы закрыться.
– Это был комплимент? – спросила я тише.
– Да.
– У вас странные комплименты.
– Зато вы их запоминаете.
Я посмотрела на его губы. Ошибка. Большая, очевидная, практически учебная. Потому что он это заметил. Взгляд Максима опустился к моему лицу, задержался, а потом он наклонился чуть ближе.
Я могла отвернуться. Могла пошутить. Могла спросить, входит ли это в облегченный режим.
Не сделала ничего.
– Тамара! – громко позвала Лариса. – А чего это ты там делаешь?
Я дернулась так, что едва не пролила чай на себя. Максим отстранился первым, спокойно, но в профиль я увидела, как он сжал челюсть.
– Я вообще спать пошла, – сказала я, поднимаясь слишком быстро и тут же морщась от боли в ноге. – Режим. Врачи. Нога. Все и сразу.
– Помочь? – спросил Максим.
– Не надо. Я сама. То есть Марина поможет. Или Лариса. Или костыль. Кто угодно, кроме вас.
Я вернула ему куртку, почти не глядя в лицо, и поковыляла к палатке под внимательными взглядами подруг.
Ночью я долго не могла уснуть. Лариса ворочалась на соседней кровати, Марина тихо листала телефон, а я смотрела в темноту и ненавидела собственный организм за отсутствие дисциплины. Наконец не выдержала.
– Девочки, кажется, мой организм сошел с ума и считает Максима привлекательным.
Лариса тут же повернулась ко мне.
– Организм не сошел с ума. Организм наконец-то получил нормальную дозу белка и мужчину.
Глава 13
Глава 13
После того вечера я почти убедила себя, что сказала глупость только из-за усталости, белка и общей нехватки нормального сахара в организме. Ну да, организм посчитал Максима привлекательным. С кем не бывает? Люди под стрессом вообще многое делают: покупают абонементы в спортзал, пишут бывшим, едят овсянку без угрозы извне. Мой организм просто временно потерял связь с центром принятия адекватных решений и выбрал мужчину, который отбирал шоколад, носил меня по лесу и говорил «дышим» так, будто лично изобрел кислород.
К концу второй недели нога почти прошла. Я уже ходила без явной хромоты, бинт снимали днем, оставляли только на нагрузку, а врач разрешил легкие элементы в общей группе. И вот тут началось самое обидное: я чувствовала себя почти нормальной, а Максим продолжал смотреть на мою лодыжку так, будто она хранила государственную тайну и могла предать лагерь в любой момент.
– Нет, – сказал он утром, когда я потянулась к невысоким барьерам вместе с остальными.
– Что нет? Я еще ничего не сделала.
– Только потому, что я тебя успел остановить.
– Максим, это барьер высотой с мое чувство собственного достоинства после овсянки. Я его перешагну, не развалюсь и даже не оставлю вам завещание.
Он спокойно забрал у меня карточку упражнения и показал на соседнюю площадку.
– Вам сегодня координация без прыжков. Шаги по разметке, работа с мячом, верх корпуса. Нога почти восстановилась, но «почти» – главное слово.
Я улыбнулась. Очень широко. Так улыбаются женщины, которые уже мысленно написали мужчине некролог.
– Вы теперь всегда будете смотреть на меня как на хрустальную вазу с плохим характером?
– На вазу вы не похожи.
– Спасибо за утешение.
– Скорее на чайник. Шумите перед тем, как закипеть.
Я бы, может, и рассмеялась, если бы внутри не скребло раздражение. После травмы все вдруг стали бережными. Подруги подсовывали мне лавку, медик уточнял самочувствие, Максим ограничивал нагрузку. Вроде забота, а ощущение такое, будто мне на лоб повесили табличку: «Осторожно, проблемная. Может сломаться от одного только взгляда».
Мне не хотелось быть проблемной. Мне хотелось доказать, что я все еще в строю. Что один подвернутый голеностоп не превратил меня обратно в ту Тамару, которая задыхалась на первом подъеме и шутила, чтобы не признаться, как страшно быть последней.
Второе контрольное взвешивание назначили в пятницу. Мы снова сидели возле медпункта на жесткой скамье, снова делали вид, что цифры ничего не значат, и снова все трое молчали гораздо громче обычного.
Лариса вышла первой. Лицо у нее было такое, будто она пытается удержать улыбку силой воли и проигрывает.
– Девяносто четыре и четыре, – сказала она. – Всего минус девять и шесть.
Я обняла ее, и она сначала рассмеялась, а потом всхлипнула мне в плечо.
– Том, я в последний раз столько весила, когда думала, что взрослость – это свобода, а не кредиты, работа и желание спать по выходным.
– Теперь у тебя взрослость, режим и Валера, который говорит «молодец» раз в три дня. Роскошный набор.
Валера стоял у двери и слышал. Лариса повернулась к нему, ожидая привычного короткого кивка, но он вдруг сказал:
– Вы очень хорошо работали. Не только сегодня.
Лариса застенчиво улыбнулась.
– Валерий, предупреждайте перед длинными речами. Я к ним эмоционально не подготовлена.
Марина вышла следом. У нее результат оказался сто целых и шесть десятых. Минус одиннадцать с лишним килограммов за две недели. Она сразу начала объяснять, что вода, стартовый вес, отеки и вообще организм – не бухгалтерский отчет, но руки у нее немного тряслись, когда мы ее обнимали. Эдик поздравил ее спокойно, без своей универсальной улыбки, и Марина на секунду растерялась, будто ждала флирта, а получила что-то настоящее.
Потом зашла я.
Весы мигнули, еще раз мигнули и становились.
Девяносто семь и три.
Минус пять и семь за две недели.
Врач улыбнулась, похвалила объемы, сказала про хороший результат с учетом травмы, про постепенное снижение и про то, что нельзя сравнивать. Я кивала. Все понимала. Почти шесть килограммов – прекрасно. Любая нормальная женщина дома устроила бы праздник из огурца и куриной грудки. Но я смотрела на цифру и слышала внутри чужой спокойный голос: недостаточно.
Опять мало, медленно и не так впечатляюще.
Я вышла к подругам с улыбкой.
– Девяносто семь и три. Мой организм решил: если уж сдавать территории, то только после длительных переговоров, с печатью, подписью и правом на апелляцию.
– Том, это отлично, – сказала Марина сразу. – Почти шесть за две недели, еще и с травмой.
– Да я знаю. Просто мой жир оказался юридически подкованным.
Лариса сжала мою руку.
– Ты молодец!
Я кивнула, поздравила их еще раз, пошутила, что теперь им придется носить бейджи «минус десять» и «почти минус двенадцать», чтобы все завидовали. Смех получился почти искренним.
Максим нашел меня после завтрака, когда я стояла возле навеса и смотрела, как группа готовится ко второму рубежному испытанию. На площадке раскладывали учебные мешки, низкие деревянные секции, веревки, отметочные стойки. Ничего опасного. Просто работа на координацию, взаимопомощь и внимание.
– С результатом все хорошо, – сказал он без вступления.
– Я знаю.
– Не похоже.
– А вы теперь специалист по моему лицу?
– Приходится. Вы шутите одинаково громко, когда довольны и когда хотите кого-нибудь укусить, но плечи выдают.
Я резко повернулась к нему.
– Вы не понимаете!
– Понимаю больше, чем вам кажется. Вам опять хочется гнаться за чужими цифрами.
– Вам легко рассуждать! – вырвалось у меня. – Вы весь такой идеальный, железный, красивый, у вас, наверное, даже лишний грамм боится появиться без разрешения. Стоит вам посмотреть в зеркало командирским взглядом, и организм сразу строится по росту, весу и проценту жира!
Сказала – и сама поняла, что получилось через чур... Особенно слово «красивый». Оно выскочило из внутреннего архива без согласования с гордостью.
Максим посмотрел на меня спокойно, даже чуть устало.
– Я не идеальный. Просто мои проблемы не на весах показывают.
Я на секунду замолчала. Хотелось спросить о его проблемах. Но внутри все еще кипела обида, и она была глупой, детской, зато очень живучей.
– Значит, вам повезло, – сказала я.
В его лице что-то закрылось.
– Сегодня выполняете только разрешенные элементы. Без ускорений, без деревянного спуска, без переноса груза по мокрой секции.
– Есть, командир.
– Тамара.
– Я услышала.
Испытание началось через полчаса. Нас разделили на команды по пять человек. Нужно было пройти площадку: перенести условный груз, помочь друг другу на низких препятствиях, собрать три отметки и вернуться. Медик стоял рядом, инструкторы контролировали этапы. Все выглядело безопасно, почти скучно. Именно это меня и раздражало: я могла. Я правда могла больше, чем мне разрешали.
Сначала я честно выполняла свои элементы. Передавала карточки, помогала Ларисе держать равновесие, считала повторения Марине, шагала по разметке без прыжков. Максим был неподалеку и каждый раз ловил мой взгляд, будто проверял: помню ли я правила. Я помнила. Просто бесилась.
На деревянном участке одна из участниц, Оксана, должна была пройти по широкой мокрой доске, придерживаясь за низкий канат. Доска была почти на земле, сантиметров тридцать высотой, но после утренней сырости скользила. Оксана дошла до середины, остановилась и побледнела.
– Не могу, – сказала она. – Сейчас упаду.
Ее инструктор стоял с другой стороны, Валера страховал сбоку, но ближайшей оказалась я. Оксана вцепилась в канат, доска под ее кроссовком поехала, и она вскрикнула.
Я шагнула вперед раньше, чем подумала.
– Оксан, смотри на меня. Давай руку, я рядом.
– Тамара, назад! – голос Максима прозвучал резко.
Я услышала. Но Оксана уже тянулась ко мне, испуганная, мокрая, с дрожащими пальцами. Я ступила на край доски, схватила ее за запястье и попыталась удержать.
Первую секунду получилось.
В следующую моя правая нога соскользнула. Я перенесла вес, чтобы не потянуть Оксану за собой, развернулась боком, выставила руку – и мир сорвался вниз.
Боль пришла белой вспышкой. Она ударила от запястья вверх, выжгла воздух из легких, и я даже не сразу поняла, что лежу на мокрой доске, прижимая руку к груди.
Кто-то закричал. Оксана плакала. Лариса выкрикнула мое имя так, что у меня внутри все сжалось.
Максим оказался рядом мгновенно.
– Не двигаться! Тамара, смотри на меня. Слышишь?
Я попыталась улыбнуться. Получилось плохо.
– Ну что, командир… кажется, я все-таки экстремально преобразилась.
– Молчи. Дыши. Смотри на меня.
Он не шутил. Вообще. Ни одной привычной складки у губ, ни сухой иронии, ни спокойного «несносная булочка». Его лицо было жестким, бледным под загаром, а глаза – такими внимательными, что мне стало страшнее, чем от боли.
– Руку не трогаем, – приказал он кому-то. – Медика сюда. Фиксатор. Лариса, назад. Валера, держи группу. Эдик, уведи Оксану к врачу, она в шоке. Тамара, дыши со мной. Вдох. Выдох.
– Я дышу.
– На меня смотри.
Я смотрела. Потому что если смотрела на руку, начинало мутить. Максим снял с себя куртку, подложил мне под плечо, медик осторожно осмотрел запястье и предплечье. Слова «подозрение на перелом» прозвучали где-то сбоку, будто не про меня. Потом была фиксация, косынка, машина до медпункта, звонок в больницу.
Я пыталась шутить еще пару раз. Что теперь мне точно нельзя мыть котлы. Что гипс можно расписать мотивирующими фразами. Что бывший будет рад узнать: я худела так усердно, что сломала конечность.
Максим каждый раз отвечал одним и тем же:
– Дыши.
В больнице пахло антисептиком, мокрой одеждой и чужим ожиданием. Рентген подтвердил перелом. Не самый страшный, но достаточно серьезный, чтобы врач посмотрел на документы проекта и сразу сказал: участие в активной программе прекращается. Никаких тренировок, маршрутов, полос, нагрузок. Гипс, контрольный снимок, покой.
Прекращается.
Слово прилипло ко мне хуже мокрой футболки.
Подруги дозвонились вечером. Их не отпустили надолго, но дали поговорить по видео. Лариса плакала и злилась одновременно, обещала приехать и лично выбить из администрации право поселиться у моей кровати. Марина держалась спокойнее, но голос у нее был глухой.
– Ты не виновата, – сказала она. – Ты помогала человеку.
– Да. Теперь у меня официальный режим «лежать красиво». Наконец-то пункт, который я предлагала с первого дня.
– Я приеду завтра, если разрешат, – сказала Лариса. – И привезу тебе контрабандный йогурт. Или нет, его тут и так дают. Тогда моральную поддержку и запрещенные ругательства.
Я смеялась. Даже махнула им здоровой рукой. Сказала, что гипс мне идет, что теперь я буду самой драматичной участницей проекта и требую титул «Мисс переломный момент».
Когда экран погас, палата стала огромной и тихой.
Я лежала на больничной кровати, смотрела на белый гипс и больше не могла смеяться. Нога почти прошла, рука сломалась, проект закончился. Я снова не дошла. Снова выбыла. Снова не доказала – ни бывшему, ни себе, ни этой ужасной цифре в голове, которая всегда требовала больше.
Максим весь вечер занимался документами. Говорил с врачом, с администрацией, с кем-то по телефону. Я видела его через приоткрытую дверь: собранный, прямой, короткие фразы, подписи, вопросы. Командир. Надежный. Далекий.
Когда он наконец вошел, между нами будто поставили тот самый деревянный барьер, только выше и холоднее.
– Врач дал обезболивающее? – спросил он.
– Да.
– Родным сообщили?
– Подругам. Маме напишу утром.
– Администрация оформит прекращение участия по медицинскому протоколу. Это не исключение и не штраф. Все расходы по травме на площадке закроет страховка.
Он говорил четко. Сухо. Я слушала и почему-то слышала другое: я его подвела. Он предупреждал. Я не послушала. Теперь у него проблемы, бумаги, травма участницы и лишнее доказательство, что Тамара опять не справилась.
– Вам нужно отдыхать, – сказал он.
Я кивнула, глядя на край одеяла.
– Есть, командир.
Он задержался на секунду. Я почти ждала, что он скажет что-то еще. Назовет по имени. Отругает. Объяснит, что я идиотка. Хоть что-нибудь живое.
Но Максим только выдохнул и вышел.
Я отвернулась к стене и заплакала. Гипс лежал на груди тяжелым белым доказательством моего упрямства. За окном больничного корпуса мигал фонарь, где-то в коридоре скрипела тележка, а я смотрела на свою сломанную руку и думала, что проект закончился.
И, возможно, вместе с ним закончилось все, что только начало происходить между мной и Максимом.
