Текст книги "Пышки против спецназа. Экстремальное похудение (СИ)"
Автор книги: Вик Арис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)
Глава 14
Глава 14
На следующий день я проснулась от того, что в палате кто-то очень бодро катил тележку по коридору. Колеса скрипели так, будто тоже проходили экстремальное похудение, но не добровольно, а по приговору. Я открыла глаза, посмотрела на потолок, потом на собственную руку в гипсе и несколько секунд пыталась вспомнить, почему моя конечность теперь выглядела как белая арт-инсталляция на тему «слишком много упрямства».
Вспомнила.
Деревянная доска. Оксана. Скользкая нога. Боль. Максим с лицом человека, у которого внутри кто-то выключил все шутки.
Настроение сразу стало таким, что даже больничная овсянка на тумбочке показалась не завтраком, а продолжением проекта другими средствами.
Телефон лежал рядом, зарядка торчала из розетки, и первое, что я сделала после умывания одной рукой, – включила голосовые от подруг. Их было шесть от Ларисы и два от Марины. Соотношение полностью отражало устройство нашей дружбы: одна переживала громко, другая экономно, но точнее.
Я включила первое.
– Том, это я. То есть понятно, что я, кто еще будет орать тебе в телефон в семь утра. Валера не дает мне звонить каждые двадцать минут, говорит, режим и тебе нужен отдых. Я сказала, что если он еще раз произнесет слово «режим» в отношении моей травмированной подруги, я украду его телефон и буду звонить с него, потому что он все равно им почти не пользуется. Он ответил «попробуйте». Том, ты понимаешь? Он меня провоцирует. В общем, мы тебя любим, нога у меня целая, но я готова подвернуть ее солидарно, если надо.
Я фыркнула. Получилось немного жалко, потому что смеяться с гипсом на руке оказалось странно: все тело автоматически боялось пошевелиться лишний раз.
Следующее голосовое было от Марины.
– Тамара, врач проекта сказал, что документы оформили, страховка подтверждена. Сегодня нас, возможно, пустят к тебе на короткий визит, но если не пустят, не геройствуй и не делай вид, что тебе весело. Лариса уже попыталась организовать побег с полигона через кухню, потому что там меньше охраны. Валера пресек. Эдик слишком обаятельно переживает, и это подозрительно. Он принес мне чай без шуток. Я пока изучаю угрозу. Держись. И не думай, что ты нас подвела. Если думаешь – прекрати. Это приказ от гражданского лица.
Я слушала их, улыбалась, отправляла короткие ответы и делала вид, что мне легче. А потом голосовые закончились, экран погас, и палата снова стала большой, тихой и чужой.
За окном была обычная больничная территория: асфальтовая дорожка, несколько лавочек, дерево с пыльными листьями, женщина в халате медленно шла к корпусу, держа телефон у уха. Где-то там, далеко за забором, продолжался полигон. Свисток, зарядка, овсянка, площадка, голоса инструкторов, Лариса, которая спорит с Валерой, Марина, которая режет Эдика взглядом на аккуратные кусочки.
Максим, наверное, вернулся туда же.
И правильно.
У него группа, расписание, документы, отчеты, участницы. Я для него теперь была травмой в журнале, проблемой в страховке и лишним доказательством, что упрямых женщин нельзя подпускать к мокрым доскам. Ничего больше. Все, что я успела придумать между нами за последние дни, можно было спокойно списать на стресс, дождь, недостаток сахара и мужские руки, которые слишком хорошо держали на весу.
В дверь постучали.
– Войдите, – сказала я и попыталась сесть ровнее.
Дверь открылась.
Максим вошел в палату.
Не так, как вчера. Без этого сухого командирского лица, от которого хотелось сразу вытянуться по стойке смирно и подписать любые бумаги. Сегодня он был в обычной темной футболке, куртку держал на сгибе локтя, волосы чуть растрепались, будто он провел рукой несколько раз подряд. И в другой руке у него был букет.
Не розы. Не пафосные лилии, от которых больничная палата сразу превратилась бы в место торжественного раскаяния. Подсолнухи, ромашки и какие-то яркие желтые мелкие цветы, собранные так тепло и нелепо, что они совершенно не сочетались с его суровой внешностью. Букет выглядел, как будто лето взяли в плен, а Максим теперь не знал, как правильно держать это солнечное доказательство преступления.
Я моргнула.
– Вы пришли проверить, не прячу ли я под гипсом шоколад?
– Проверю позже. Сейчас цветы поставить надо.
Он оглядел палату, нашел пустую стеклянную банку на подоконнике, поставил букет туда и налил воды из бутылки. Из цветов выпала маленькая открытка. Я потянулась здоровой рукой, но он сам поднял ее и протянул мне.
На белом прямоугольнике было написано четким мужским почерком:
«Несносной булочке. Выздоравливай скорее. Солдафон».
Я прочитала два раза. Потом подняла взгляд.
– Вы сами подписали «солдафон»? Добровольно?
– Решил не спорить с диагнозом.
– Это исторический момент. Надо было записать на видео. Марина бы оформила протокол, Лариса – памятную табличку.
– Могу забрать открытку обратно, если вам не нравится.
Я сразу прижала ее к одеялу.
– Даже не думайте! Это теперь вещественное доказательство. Возможно, я буду показывать его людям и говорить: смотрите, человек поддается перевоспитанию.
Максим сел на стул рядом с кроватью. Между нами повисла неловкость. Цветы стояли на подоконнике и радостно светились в этой белой больничной палате, будто им вообще не сообщили, что у меня тут драма, гипс и прекращение участия в проекте.
– Вы не обязаны были приезжать, – сказала я, потому что тишина начала давить. – У вас там группа, расписание, утренние страдания, похищенная у женщин гречка.
– Хотел.
Одно слово. Простое. Неприлично действенное.
Я отвела взгляд к окну.
– Я подвела проект.
– Нет.
– Максим…
– Нет, – повторил он резче. – Вы помогали другой участнице и пострадали. Это травма, не провал. Медицинский протокол прекращает участие, потому что нагрузки с переломом невозможны. Но вы никого не подвели. Ни группу, ни подруг, ни меня.
Вот это «ни меня» зацепилось за что-то внутри.
– Вы вчера выглядели так, будто я устроила конец света.
– Вчера я выглядел так, потому что вы упали у меня на глазах.
– И потому что я не послушалась.
– И потому что я не остановил вас раньше.
Я посмотрела на него. Он сидел ровно, ладони сцеплены, взгляд на моем гипсе. Вся его собранность держалась, но уже не казалась броней. Скорее, он сам за нее цеплялся.
– Это не ваша вина.
– Я знаю, что скажет отчет. Но я видел, как вы смотрели на площадку после взвешивания. Видел, как вам нужно было доказать, что вы в строю. И все равно не снял вас с этапа полностью.
– Потому что я бы вас возненавидела.
– Лучше бы ненавидели меня с целой рукой.
Я хотела пошутить. Сказать, что рука одна, а ненависть запасная. Что гипс делает меня загадочной и добавляет образу трагической глубины. Вместо этого горло сжалось так, что шутка развалилась, не долетев до языка.
– Я устала, – сказала я тихо. – Устала быть недостаточно худой, недостаточно выносливой, недостаточно быстрой, недостаточно удобной, недостаточно собранной. Даже здесь, где я правда старалась, все равно вышло: Марина минус двенадцать, Лариса почти десять, а я меньше. Потом нога. Потом рука. Я пыталась стать другой, сильной, новой, такой, чтобы больше никто не мог ткнуть пальцем и сказать: вот, с тобой что-то не так. А в итоге сижу в больнице с гипсом и букетом, который выглядит гораздо оптимистичнее меня.
Максим поднял глаза.
– Мне не нужна другая Тамара.
Я застыла.
Он это сказал и в палате будто стало тише.
– Мне нравится эта, – продолжил он. – Шумная, упрямая, рыжая, смешная, живая. Та, которая спорит даже на подъеме, но все равно идет. Та, которая ругает гречку так, что хочется улыбаться, хотя я вообще-то должен сохранять серьезное лицо. Та, которая лезет помогать другой участнице, даже когда сама на ограничениях. Та, которая злится, когда ее берегут, потому что путает заботу со слабостью. Я не хочу, чтобы вы исчезли под чужими требованиями, Тамара. И не хочу, чтобы чей-то голос решал за вас, какой вам нужно быть.
Я смотрела на него и боялась моргнуть, потому что глаза уже щипало. Смешно. Я пережила лес, тоннель, утренние свистки, больничный рентген и гипс, а расплакаться собиралась из-за того, что строгий мужчина с букетом полевых цветов сказал нормальные слова нормальным голосом.
– Ты красивая не потому, что похудела на сколько-то килограммов, – сказал Максим тише. – И не станешь красивой «после». Ты уже красивая. Просто, кажется, тебе давно никто нормально об этом не говорил.
Слезы все-таки потекли.
Я сердито вытерла щеку здоровой рукой.
– Это нечестно.
– Что именно?
– Приходить с подсолнухами, подписываться солдафоном и говорить такие вещи женщине с гипсом. У меня ограничена возможность сбежать.
– Вы и раньше не очень успешно сбегали.
– Опять удар ниже пояса.
– Ниже пояса у вас уже почти здоровая нога. Сегодня можно.
Я всхлипнула и рассмеялась одновременно. Получился странный звук, но Максим не засмеялся. Он пересел ближе, осторожно взял мою здоровую руку и накрыл своими пальцами.
– Максим, я не знаю, что с этим делать.
– С рукой?
– С вами.
Он посмотрел на наши руки.
– Для начала можно перестать называть меня солдафоном.
– Не могу. Я привязалась к этому имени.
– Тогда оставим как переходный этап.
Я снова посмотрела на него. На его лицо, где усталость сидела рядом с тревогой. На губы, которые умели произносить «дышите» так, что хотелось спорить, и «Ты уже красивая» так, что спорить становилось нечем. Он наклонился медленно, давая мне время отстраниться, пошутить, спрятаться за гипс и всю свою привычную броню.
Я не спряталась.
Поцелуй вышел осторожным. Почти бережным. Максим коснулся моих губ так, будто боялся задеть больную руку, потревожить гипс, спугнуть меня. А я сначала сидела совсем неподвижно, потом сама потянулась ближе, смешно и неловко, потому что одна рука была в гипсе, вторая у него в ладони, а плакать и целоваться одновременно, как выяснилось, технически сложно.
Он отстранился, но недалеко. Лбом почти коснулся моего виска и тихо выдохнул.
– Вчера я очень сильно испугался.
Я молчала.
– Не ушел потому, что все равно. Ушел, потому что боялся сказать лишнее. Потому что злился на себя. Потому что увидел, как вы упали, и впервые за долгое время не смог сразу вернуть контроль.
– Ты идиот, – сказала я, шмыгнув носом.
– Согласен.
– Но красивый.
Он наконец улыбнулся. Тепло, с тем самым выражением, от которого мой организм снова получил свою нормальную дозу белка и мужчину, хотя белок тут был вообще ни при чем.
– Это тоже зафиксируем как переходный этап?
– Не наглейте. У меня гипс и эмоциональное потрясение.
– Тогда не буду.
Он остался еще на час. Мы говорили уже спокойнее. Про врача, страховку, маму, которую мне все-таки пришлось предупредить, про подруг, которые рвались в больницу как спецотряд по спасению одной рыжей катастрофы. Максим рассказал, что меня могут выписать через день, если снимки и самочувствие будут нормальными. Домой придется ехать, но не исчезать совсем.
– Финальный день проекта через две недели, – сказал он. – Участвовать вы не сможете, но приехать поддержать Ларису и Марину можно. Если врач разрешит дорогу, я организую пропуск.
– То есть я буду зрителем?
– Почетным.
– Почетным кабачком в гипсе?
– Несносной булочкой в секторе поддержки.
Я посмотрела на букет на подоконнике, на открытку рядом с ним, потом на Максима.
– Хорошо. Я приеду. Но если вы будете слишком командовать, я ударю вас гипсом.
Глава 15
Глава 15
Домой меня выписали через два дня, и это оказалось страннее, чем я представляла. Казалось бы, своя квартира, своя кровать, своя ванная, где вода не решала каждые тридцать секунд, сварить меня или заморозить. Никакого свистка в шесть утра, никакой очереди к умывальнику, никакой овсянки. Можно было лежать, страдать и официально быть травмированной женщиной с гипсом, которой все обязаны сочувствовать.
Но уже к обеду я поняла: тишина в квартире раздражает почти сильнее свистка.
Полигон за две недели успел въесться в меня грязью, режимом, мокрыми кроссовками и голосами подруг. Я все еще вздрагивала в шесть утра, хотя будить меня было некому. По привычке искала бутылку воды рядом с кроватью. Завтракала творогом и яйцом, потому что врач проекта прислал рекомендации, а Марина в голосовом сообщении сказала, что если я сейчас сорвусь на торт «из-за стресса», она приедет и будет смотреть на меня молча, а это хуже любой лекции нутрициолога.
Подруги звонили каждый вечер в тот самый час, когда участницам выдавали телефоны. Лариса обычно появлялась на экране красная, взъерошенная и счастливо злая.
– Валера стал невыносимо полезным, – сообщила она на третий день после моей выписки. – Представляешь, он теперь молча приносит мне воду до того, как я прошу. Проверяет, не перегружаю ли колено. Вчера сказал: «хорошо работаешь». Том, я чуть не подавилась разрешенным яблоком. Это же почти серенада в его исполнении.
– Ты сияешь.
– Я не сияю. Я злюсь. Просто лицо устало держать оборону.
Марина появлялась спокойнее. Волосы собраны, взгляд острый, голос сухой, но под глазами уже не было той усталости, с которой она приехала в лагерь.
– Эдик пытается быть серьезным, – сказала она однажды. – И это выглядит опаснее, чем его флирт. Он перестал улыбаться всем подряд, меньше шутит и теперь смотрит на меня так, будто хочет доказать, что у него есть не только плечи и белые зубы.
– И?
– И я не верю мужчинам, которые слишком хорошо выглядят в спортивной форме. Но мне интересно, насколько далеко он готов зайти в попытках быть взрослым.
– Марина, это звучит как «мне нравится, но я буду мучить».
– Это звучит как «я не подписывала договор на быстрые решения». Пусть тренируется. У нас тут все тренируются.
Максим приезжал несколько раз. Первый раз привез документы из проекта и рекомендации врача. Второй – пакет фруктов, йогурты без сахара и чай, который, по его словам, «можно пить без ощущения, что вы жуете траву». Третий раз он починил мне ручку на кухонном шкафчике, потому что я попыталась открыть его одной рукой, дверца повисла на честном слове, а я написала ему сообщение: «Если я погибну под завалами посуды, знай – виноват гипс».
Он приехал через сорок минут.
Я открыла дверь в растянутой домашней футболке, с волосами, собранными кое-как на макушке, и с настроением «мне мешает весь мир, включая собственную руку». Гипс за эти дни успели расписать подруги: Лариса нарисовала маленький кабачок с ножом, Марина написала «не геройствовать без адвоката», а Максим оставил короткое «дышать» и маленькую стрелку, будто даже на гипсе продолжал мной командовать.
– Я выгляжу ужасно, – сказала я вместо приветствия.
Максим посмотрел на меня так, как смотрел на полигоне, когда я врала, что не устала.
– Ты выглядишь как человек, который сам пытался починить шкаф одной рукой.
– То есть ужасно.
– То есть упрямо.
Он вошел, снял куртку, закатал рукава и через десять минут вернул дверцу к жизни. Потом сам сварил чай, достал из пакета яблоки и сел напротив меня на кухне, будто это совершенно нормально: Максим в моей квартире, Максим с отверткой, Максим, который моет кружку после себя и не делает замечаний из-за того, что на столе лежат лекарства, салфетки и одинокая печенька, которую я купила «на случай эмоционального кризиса».
– Ты сейчас оцениваешь мой быт? – спросила я, заметив его взгляд.
– Нет. Думаю, куда переложить чашки, чтобы тебе было удобнее доставать здоровой рукой.
Я замолчала.
Вот в этом и была главная проблема Максима. Он не говорил красивых речей каждый час. Не присылал по сто сообщений. Не изображал спасателя моей жизни. Он просто замечал. Подставлял табуретку, открывал банку, перекладывал тяжелую кастрюлю, писал «как рука?» и не обижался, если я отвечала через два часа. И смотрел на меня так тепло и спокойно, что я каждый раз терялась сильнее, чем на первом маршруте.
Через неделю он позвал меня гулять.
– Свидание? – спросила я в телефон, прижимая аппарат плечом к уху и пытаясь застегнуть кофту одной рукой.
– Да.
– Смело. А я думала, после гипса, больницы и угроз ударить тебя конечностью ты немного передумаешь.
– Я планировал начать с малого, пока ты не можешь сбежать.
– Очень романтично. Свидание для пенсионеров и травмированных булочек.
– Парк, чай или кофе без сиропов, лавочка. Нога уже позволяет?
– Нога позволяет. Гордость сомневается.
– Гордость тоже возьмем. Пусть подышит.
Мы встретились в парке возле моего дома. Максим пришел без формы, в обычных джинсах, темной куртке и с бумажным стаканом чая для меня. Я несколько секунд смотрела на него и пыталась привыкнуть к мысли, что он не часть полигона, не инструктор возле мокрых досок, не командир с рацией. Просто мужчина. Мой мужчина? Нет, с такими словами пока надо было осторожно. Мой организм и так получил слишком много свободы.
Мы шли медленно. Я держала стакан здоровой рукой, а Максим подстраивался под мой темп и ни разу не сказал «дышим». За это ему хотелось выдать медаль.
– Ты очень стараешься не командовать, – заметила я.
– Получается?
– С переменным успехом. Ты уже три раза посмотрел на мою руку, два раза на ногу и один раз на бордюр так, будто он планировал на меня напасть.
Он улыбнулся и взял меня под руку. Легко, без рывка, будто просто предложил опору, а не присвоил себе право вести. Я могла отказаться. Не отказалась. С ним рядом было спокойно, и это спокойствие не делало меня меньше.
Мы почти дошли до кофейни у выхода из парка, когда я увидела бывшего.
Он стоял у витрины с той самой девушкой. В белом пальто, тонкая, высокая, с идеальными волосами, которые явно не знали ни палатки, ни дождя, ни полевой кухни. Он что-то говорил ей, улыбался, а потом повернул голову и заметил меня.
Внутри все сжалось по старой привычке. На секунду я снова стала той Тамарой из кафе: с горячим лицом, комом в горле и мерзким ощущением, что меня сейчас сравнят и снова признают неудачной версией женщины.
Максим ничего не сказал. Только его рука чуть крепче легла поверх моей ладони.
Бывший подошел первым.
– Тамара? Не ожидал. Слышал, ты недолго продержалась в своем лагере.
Слова были мягкие. Почти заботливые. Именно такие раньше ранили сильнее крика.
– Привет, – сказала я ровно. – Да, руку сломала.
– Вот видишь, – вздохнул он. – Я же говорил, это все не твое. Эти экстремальные штуки, нагрузки… тебе надо было аккуратнее. Главное, не переживай. Не всем подходят такие проекты.
Его девушка молчала, разглядывая меня с вежливым любопытством. Раньше я бы уже думала о том, как выглядит мой гипс, достаточно ли свободно сидит куртка, не слишком ли круглым кажется лицо. Сейчас я вдруг поняла, что мне неприятно не из-за нее. Она вообще была здесь лишней в моей внутренней драме. Проблема стояла передо мной, улыбалась знакомой улыбкой и снова пыталась объяснить мне, что я не справилась, потому что «это не мое».
– Проект дал мне больше, чем ты за все наши отношения, – сказала я.
Он моргнул.
– В смысле?
– В прямом. Я поняла, что нормальное отношение не надо заслуживать. Ни весом, ни удобством, ни тем, что ешь салат вместо десерта, чтобы кто-то был доволен. И еще поняла, что твое мнение больше не является официальным документом. Я не обязана подшивать его к делу и жить по нему дальше.
Бывший скривился.
– Быстро ты нашла утешение.
Я взяла Максима под руку. Уже сама.
– Нет. Я просто наконец-то перестала выбирать тех, рядом с кем хочется стать меньше.
Некоторое время никто не говорил. Потом я кивнула на прощание и пошла дальше. Ноги немного дрожали, рука в гипсе стала тяжелой, чай остыл, но я не развалилась. Не заплакала перед ним. Не стала доказывать, что похудела, изменилась, стала лучше. Просто ушла.
За поворотом Максим остановился.
– Все нормально?
– Да, – сказала я и тут же выдохнула. – Нет. То есть нормально, но можно ты все-таки меня обнимешь? Я сильная, но не железная.
Он обнял сразу. Осторожно, чтобы не задеть руку, но крепко. Я уткнулась лбом ему в грудь, услышала ровное дыхание и наконец позволила себе дрожать. Максим держал, гладил большим пальцем по моему плечу и ждал, пока я сама отлеплюсь.
– Ты хорошо справилась, – сказал он потом.
– Грамоту дадут?
– Булочку.
– Это даже лучше.
Через две недели настал финальный день проекта. Врач разрешил мне туда поехать, мама прочитала лекцию о безопасности, Лариса прислала восемнадцать сообщений с угрозами приехать за мной самой, а Максим заехал утром и привез на полигон.
Когда машина повернула к знакомому шлагбауму, я вдруг поймала себя на странном ощущении. Полигон уже не выглядел местом, куда меня занесло по ошибке пьяной анкеты. Те же палатки, турники, дорожки, навес полевой кухни, лес за площадкой. Только теперь все казалось почти родным. Неприятно родным, как родственник, который будит в шесть утра, кормит гречкой, но в трудный момент все-таки подает руку.
Подруги налетели на меня у площадки.
Лариса обняла первой, аккуратно, но шумно.
– Минус восемнадцать, Том! Восемнадцать килограммов сомнений, злости и части моей старой юбки. И плюс Валера, который думает, что я не вижу, как он на меня смотрит.
Она действительно изменилась. Не стала другой женщиной, не исчезла, не превратилась в рекламное «после». Просто стала еще ярче. Двигалась легче, плечи держала прямее, смеялась громче. И смотрела на Валеру так, будто уже мысленно спорила с ним о месте первого свидания.
Марина подошла следом. Минус двадцать два килограмма сделали ее лицо острее, взгляд – еще опаснее, а походку – увереннее. Но главное было не в цифре. Она больше не пряталась за сухими замечаниями так плотно, как раньше.
– Ты выглядишь подозрительно счастливой, – сказала она мне.
– У меня гипс, мужчина и разрешение врача на поездку. Жизнь странная штука.
Я обняла их обеих и вдруг ощутила укол старой боли. Они дошли. Они закончили. А мой результат остановился где-то там, на минус пяти с небольшим и белом гипсе.
Лариса увидела это мгновенно.
– Даже не думай.
– Я ничего не сказала.
– У тебя лицо «сейчас начну считать, где не добрала». Запрещаю. Ты была нашим боевым рыжим знаменем. Кто первый полез спорить с командиром? Ты. Кто заставлял нас смеяться, когда хотелось лечь лицом в гречку? Ты. Кто помогал Оксане, потому что иначе не могла? Ты.
Марина кивнула.
– Ты не дошла до финального взвешивания, но дошла до главного раньше нас. Просто с переломом. Очень в твоем стиле: громко, драматично и с медицинским оформлением.
Финальное мероприятие оказалось без унизительного показа «до» и «после». Никого не заставляли выходить в старой одежде или сравнивать фотографии под аплодисменты. Участницы рассказывали, чему научились. Оксана говорила, что впервые перестала прятаться на общих снимках. Женщина в розовом костюме радовалась, что давление стабилизировалось. Кто-то говорил о сне, кто-то о жизни без одышки, кто-то о том, что наконец-то не бросил начатое.
Потом вышел Максим. Говорил коротко, конечно. Он вообще умел быть кратким так, что каждое слово попадало в нужное место.
– Вы все дошли до конца своего маршрута, – сказал он. – У кого-то он измерялся километрами, у кого-то килограммами, у кого-то попытками встать утром и снова прийти на площадку. Не каждый маршрут выглядит так, как планировалось. Это не отменяет того, что вы его прошли.
Я стояла сбоку, рядом с подругами, и знала: он говорит и про меня.
После официальной части начался шум. Фотографии, объятия, чай, разрешенные пироги из кухни, которые Лариса тут же назвала доказательством, что повара все это время скрывали талант. Валера подошел к ней у навеса. Неуверенный Валера выглядел почти как природное явление.
– Лариса, я хотел бы встретиться с тобой вне проекта.
Она медленно повернулась.
– Это свидание?
– Да.
– Смотри, какой прогресс. Три недели назад ты говорил только «да» и «нет».
– Я тренировался.
– С кем?
– С тобой.
Лариса раскрыла рот, потом закрыла и вдруг улыбнулась так мягко, что даже мне стало тепло.
– Согласна. Но если приведешь меня в кафе с одной куриной грудкой, я устрою бунт.
– Учту.
Эдик поймал Марину у стола с чаем. Без своей прежней широкой улыбки, серьезный, немного растерянный.
– Я тоже хочу встретиться. Не как инструктор и участница. Просто мы. Где-нибудь без расписания, весов и моих неудачных попыток казаться обаятельным.
Марина посмотрела на него долго.
– Я пока не решила, верю ли мужчинам, которые улыбаются как рекламный баннер.
– Тогда проверь.
– Опасное предложение.
– Я готов.
Она взяла стакан чая и прошла мимо.
– Посмотрим, Эдуард, посмотрим.
Он остался стоять с видом человека, которому только что выдали самое сложное задание проекта.
Мы с Максимом ушли к дорожке, с которой начался мой первый марш-бросок. Там лес стоял такой же плотный, дорога уходила между деревьями, и мне вдруг вспомнилось, как я шла в первый день, злая, вспотевшая, с кроссовками, которые пытались меня убить, и мечтала придушить красивого руководителя инструкторской группы чем-нибудь диетическим.
– Странно, – сказала я. – Я приехала худеть, сломала руку, поссорилась с командиром, не дошла до финала и почему-то считаю это лучшим решением за последнее время.
Максим встал рядом.
– Ты дошла. Просто не туда, куда планировала.
– В первый день я мечтала тебя придушить.
– Я это сразу понял.
Потом он достал из кармана маленький бумажный пакет и протянул мне. Внутри лежала булочка. Небольшая, румяная, с семечками сверху. Подозрительно полезная, но все-таки настоящая булочка.
– Это что?
– Булочка.
– Ты решил меня съесть символически?
– Нет. Пригласить на еще одно свидание.
– Через выпечку?
– Работает?
Я прищурилась.
– Смотря сколько там сахара.
– Немного. Но повар сказал, что это допустимый компромисс между режимом и человеческим счастьем.
Я засмеялась и потянулась к нему. Целоваться с гипсом все еще было неудобно, зато больше не страшно. Максим наклонился, осторожно обнял меня за талию, и его губы коснулись моих так нежно, что все мои внутренние списки, доказательства, сравнения и бывшие голоса наконец-то замолчали.
Сзади тут же раздался вопль Ларисы:
– Тамара, проверь, он точно не спрятал там овсянку!
Марина добавила спокойно:
– Если спрятал – женись, он хозяйственный.
Я рассмеялась прямо в поцелуй, а Максим уткнулся лбом мне в висок и тихо сказал:
– Твои подруги всегда такие?
– Нет, – ответила я. – Иногда хуже.
Он улыбнулся.
Я посмотрела на полигон, на дорожку, на своих подруг, на мужчину рядом и поняла, что не стала новой женщиной. Не исчезла, не уменьшилась до чужого удобства, не превратилась в идеальную картинку «после». Я просто стала собой – громче, смелее, счастливее.
И рядом со мной стоял мужчина, которому не нужно было, чтобы я стала меньше.
