Текст книги "Пышки против спецназа. Экстремальное похудение (СИ)"

Автор книги: Вик Арис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Глава 11

Глава 11

После его слов я еще долго лежала на своей скрипучей кровати и злилась на потолок палатки. Точнее, на брезентовый верх, на комаров, на собственную пятку, на три килограмма, на Максима, который умел одной обычной фразой выбить меня из равновесия сильнее, чем вся полоса препятствий вместе с тоннелем позора.

Подруги сначала пытались меня разговорить, но я только бурчала, что хочу спать и завтра обязательно начну новую жизнь с полного равнодушия к мужскому голосу. Лариса сказала, что запишет это в список фантастики рядом с «Валера сказал пять предложений подряд» и «овсянка стала вкусной». Марина добавила, что равнодушие обычно не прячет лицо в одеяло после обычной поддержки. После этого я натянула одеяло еще выше и решила, что дружба – прекрасная вещь, но иногда подруг надо временно сдавать в штрафной ящик вместе с шоколадом.

Во вторник второй недели нам объявили командное испытание. Максим собрал группу после завтрака возле стенда, где обычно висело расписание, и вместо привычной тренировки по площадке сказал, что сегодня нас ждет маршрут по лесу с контрольными заданиями. Нужно было пройти группой, собрать отметки на трех точках, выполнить простые упражнения и донести условный груз до финиша.

– То есть опять лес, – уточнила Лариса, поднимая руку. – Я хочу понять: вы просто очень любите деревья или деревья – тайные спонсоры проекта?

Валера стоял рядом с ней и, кажется, уже привык к тому, что любое объявление Лариса переводит в режим общественных слушаний.

– Лес – мягкое покрытие, свежий воздух и рельеф, – ответил Максим. – Для ваших задач подходит лучше асфальта.

– А диван? – спросила Марина. – Мягкое покрытие, знакомая среда, психологический комфорт. Почему диван не рассматривается как тренировочная площадка?

Эдик улыбнулся.

– Потому что на диване сложно выполнять физические упражнения.

– Вы недооцениваете женщин.

Я стояла между подругами и молчала, потому что впервые за все время слово «маршрут» не вызвало у меня желания сразу искать адвоката. Лес уже не казался территорией, где меня непременно должны забыть, уронить или заставить тащить кабачки до заката. На прошлом маршруте я дошла. С продуктами. На этой неделе уже ходила на вечерние круги и даже поймала себя на мысли, что идти по тропе легче, чем по площадке с резиновыми лентами и взглядом Максима в затылок.

– Вы сегодня подозрительно тихая, – заметил Максим, когда мы получали бутылки с водой и легкие рюкзаки.

– Экономлю силы. Вдруг на второй точке выдадут мешок картошки и попросят построить дом.

– Грузы условные. В основном аптечка, вода, отметочные карточки и пара учебных пакетов.

– «Пара учебных пакетов» звучит как начало обмана.

– Вы стали опытнее.

– Я адаптировалась к вашим методам морального давления.

Он проверил ремень моего рюкзака, подтянул лямку на плече и задержал пальцы на секунду. Я сразу стала очень занята крышкой бутылки. Крышка была обычная, но мне нужно было куда-то смотреть, пока его пальцы работали в каких-то десяти сантиметрах от шеи.

– Пятка как?

– Договорились о перемирии. Я ее мажу, клею, уважаю. Она в ответ не пытается отвалиться.

– Хорошо. На спусках идем аккуратно. Сегодня после ночного дождя земля мягкая.

– Я смотрю под ноги.

– Обычно вы смотрите куда угодно, когда спорите.

– Вот неправда. Я умею одновременно спорить, смотреть и страдать.

– Проверим.

Маршрут начался бодро. Сначала мы шли по широкой дороге, знакомой еще с первого дня, но быстро свернули на тропу. Лес после ночного дождя пах мокрой корой, травой и землей. Ветки темнели от влаги, по листьям скатывались капли, а под ногами мягко пружинила хвоя. Утро было прохладным, даже приятным, и я какое-то время шла почти с удовольствием, хотя не собиралась признаваться в этом вслух. Рюкзак не тянул, кроссовки держались, дыхание было ровным.

На первой контрольной точке нас заставили пройти по бревну, широкому и невысокому, потом сделать сто больших шагов с учебным пакетом в руках и передать его следующей участнице. Ничего смертельного. Лариса, правда, объявила, что бревно слишком узкое для ее жизненных взглядов, но прошла. Валера шел рядом, не касаясь ее, только держал руки наготове.

– Вы не будете меня ловить? – спросила она, балансируя на середине.

– Буду, если начнете падать.

– А если я захочу драматично упасть заранее, чтобы проверить?

– Предупредите.

– Где романтика, Валерий?

– На устойчивой поверхности.

Лариса фыркнула, но дошла до конца и даже не стала спорить, когда Валера коротко похвалил ее за равновесие. Только отвернулась с видом «я это ожидала», хотя уши у нее порозовели.

Марина с Эдиком шли позади нас. На бревне Эдик протянул ей руку, а она посмотрела на нее так, будто он предложил ей сомнительную сделку.

– Я могу сама.

– Я знаю. Рука не отменяет самостоятельность.

– У вас очень красивые фразы. Женщины, наверное, теряют бдительность пачками.

– Только самые внимательные замечают.

– Не обольщайтесь. Я замечаю угрозы из профессиональной привычки.

Но руку она все-таки взяла. Эдик не стал улыбаться победно, за что получил от меня мысленную галочку в свою пользу. Марина спрыгнула с бревна, сразу отпустила его и сказала, что помощь принята исключительно в рамках техники безопасности. Он с серьезным лицом ответил, что готов оформить акт.

На второй точке начался мелкий дождь. Сначала редкие капли падали на кепки и плечи, потом лес зашуршал сильнее, и по тропе побежали тонкие струйки воды. Инструкторы выдали легкие дождевики тем, у кого их не было, но ткань все равно липла к рукам, волосы выбивались из хвоста, а земля под ногами быстро стала скользкой.

– Прекрасно, – сказала я, переступая через мокрый корень. – Теперь у нас маршрут с увлажнением. Еще бы грязевую маску на лицо, и можно продавать как спа-программу.

– Смотрите под ноги, – сказал Максим, оказавшись рядом.

– Я смотрю. Просто ноги не согласовали маршрут с глазами.

– Договоритесь.

– Я с утра с вами договариваюсь, и как видите, безуспешно. У меня сегодня тяжелый переговорный день.

Он шел чуть впереди, выбирая более сухие участки, и иногда показывал рукой, куда лучше наступить. Раньше меня бы раздражало, что он все время контролирует. Сейчас раздражало тоже, но уже иначе. Потому что контроль помогал. Потому что там, где я хотела шагнуть на мокрый камень, он коротко говорил «левее», и через секунду этот камень под ногой другой участницы уезжал в грязь. Потому что Максим не суетился, не делал из дождя катастрофу и не давал группе развалиться.

На третьем задании нужно было перенести условный груз – небольшой плотный мешок – от дерева до отметки, передавая его по цепочке. Мы справились быстро, мокрые, но довольные. Лариса во время передачи заявила, что если в мешке опять кабачки, она официально пишет жалобу на овощное преследование. Валера открыл, показал учебный наполнитель и получил от нее подозрительный взгляд.

– Я вам не верю. Кабачки тоже могут быть учебными.

– Можете проверить.

– Нет уж. Если я его открою и там действительно кабачок, моя психика этого не выдержит.

Мы смеялись. Даже дождь уже казался не бедой, а частью общего безобразия. Тропа пошла вниз, узкая, с мокрыми корнями и глинистыми участками. Максим замедлил группу и велел идти по одному, не толпиться, не обгонять и держать дистанцию.

– Вот сейчас без геройства, – сказал он, оглядывая нас. – Спуск короткий, но скользкий. Ноги ставим чуть боком, колени мягкие. Если нужна рука – просите.

Первые несколько метров прошли нормально. Кроссовки скользили по земле, рюкзак сидел удобно, дождь стекал по капюшону. Я даже успела подумать, что стала совсем молодцом: вон как иду, спокойно, уверенно, без паники и внутренних переговоров с высшими силами.

На этом месте, конечно, жизнь решила, что я слишком загордилась.

Правая нога попала на гладкий корень, скрытый под мокрыми листьями. Стопа поехала в сторону. Я взмахнула руками, попыталась удержаться, но рюкзак качнул назад, колено повернулось неудачно, и в голеностопе вспыхнула резкая боль.

Я села прямо на мокрую землю.

– Тамара! – голос Максима прозвучал близко и резко.

Он оказался рядом сразу. Даже слишком быстро. Опустился передо мной на одно колено, снял с плеча мой рюкзак, отодвинул в сторону и взял мою ногу выше щиколотки.

– Где болит?

Я вдохнула, попыталась пошевелить стопой и тут же зашипела.

– Здесь. Сбоку. Но я нормально. Просто поскользнулась. Сейчас встану.

– Не встанете. Сидите.

– Максим, я могу идти. У меня уже было хуже, когда я в новых туфлях пошла на день рождения к двоюродной сестре.

– Стопу на себя потяните. Медленно.

Я потянула и поморщилась. Больно было не так, чтобы кричать, но вполне достаточно, чтобы организм сразу предложил сдаться, лечь под ближайшую сосну и ждать эвакуации.

Лариса подбежала первой, Валера удержал ее за локоть, чтобы она не поскользнулась следом.

– Том! Ты как? Бледная! Дышишь? Ногу видишь? Я сейчас кого-нибудь убью, если тебе плохо!

– Лар, я просто ногу подвернула. Убивать пока рано, но можешь занять очередь.

Марина подошла медленнее, зато уже достала бутылку воды и салфетки. Эдик придерживал ее за спину на скользком участке, и она даже не оттолкнула его руку.

– Не двигайся, – сказала она. – Сейчас твой личный надзиратель примет командование, потом мы будем паниковать по графику.

Максим уже говорил по рации. Коротко сообщил координаты, описал ситуацию, попросил медика выйти к ближайшей точке эвакуации. Голос стал другим – собранным, рабочим, без единой шутки.

– До подъезда машины примерно два километра, – сказал он, убирая рацию. – Медик выйдет навстречу. Группа продолжает маршрут с Валерием и Эдуардом. Тамара идет со мной.

– Вот именно, идет, – подхватила я. – Я аккуратно. Медленно. Можно даже с палкой, я буду как старуха-разбойница.

Максим посмотрел на меня так, что моя старуха-разбойница сразу потеряла уверенность.

– Нет.

– Что нет?

– Не пойдете. Ногу нагружать нельзя.

– Но два километра! Я не могу сидеть здесь и ждать, пока меня будут вывозить как сломанный холодильник. Я дойду. Ну прихрамывая. Ну чуть медленнее. Не развалюсь же я за два километра.

– Можете усугубить растяжение. Потом выпадете из тренировок на неделю вместо двух дней.

– А если я не пойду, то выпаду из жизни от стыда прямо сейчас.

– Стыд не является медицинским показанием для пешего движения.

Он снял свой рюкзак, передал Валере, потом повернулся ко мне.

И я очень быстро поняла, что он собирается сделать.

– Нет, – сказала я первой. – Нет. Даже не думайте.

– Уже подумал.

– Максим, я серьезно. Положите эту мысль обратно, где взяли.

– Тамара, у нас мокрый склон, поврежденная нога и два километра до точки, где вас посмотрит медик.

– Нет, я ползу сама, сохраняя остатки независимости.

– Независимость сохраните в руках. Ими можете держаться за меня.

Он подхватил меня раньше, чем я успела придумать еще один юридически значимый протест. Одна его рука легла под мои колени, вторая – за спину. Мир качнулся, земля оказалась далеко, а я вдруг обнаружила себя на руках у мужчины, которого уже две недели пыталась называть исключительно солдафоном, надзирателем и угрозой моему спокойствию.

Паника пришла не из-за боли.

Боль ушла куда-то на второй план. Главным стало то, что я тяжелая. Настоящая, взрослая, пышная, сто килограммов, рюкзаком, который уже сняли, но все равно. И Максим держал меня так легко, будто это вообще не вопрос, не проблема, не повод для напряжения.

– Поставьте меня!

– Нет.

– Я тяжелая! Вы сейчас умрете!

– Не планировал.

– Я вас предупреждала. Если уроните, я вас съем.

– После вашей диеты это будет нарушение режима.

Сзади кто-то хихикнул. Лариса, конечно. Я повернула голову и увидела всю группу. Женщины смотрели на нас с разным выражением: кто-то сочувственно, кто-то с откровенным интересом, кто-то с видом «вот это поворот программы». Марина приподняла брови. Лариса стояла, прижав ладони к груди, и явно переживала не только за мою ногу.

– Идите, – сказал Максим инструкторам. – Не ждите нас. Валера, группа на тебе. Эдик, замыкаешь. На развилке отмечаетесь и сразу к базе.

– Принял, – коротко ответил Валера.

Лариса шагнула к нам.

– Том, ты точно нормально? Я могу пойти рядом. Или не рядом. Или рядом и громко комментировать, чтобы тебе было не так неловко.

– Если ты будешь громко комментировать, я попрошу Максима оставить меня в лесу.

Марина положила руку Ларисе на плечо.

– Пойдем. Если останемся, она умрет от стыда раньше, чем доберется до медика.

– Я вас слышу, – сказала я.

– Мы знаем, – ответила Марина. – Поэтому говорим кратко и по делу.

Группа двинулась дальше, постоянно оглядываясь. Максим дождался, пока они уйдут на безопасное расстояние, и пошел следом, выбирая более плотную землю.

Первые шаги я была деревянной. Не знала, куда деть руки. Держаться за его шею казалось чересчур личным. Просто лежать с руками на груди было глупо и опасно: на скользкой тропе я все время чуть сдвигалась. В итоге я уцепилась пальцами за его плечо и старалась не думать, что моя ладонь лежит на теплой влажной ткани футболки, под которой работали мышцы.

– Если вы будете держаться так, я действительно могу вас уронить, – сказал Максим. – Обхватите меня за шею.

– Я нормально держусь.

– Вы изображаете сумку без ручек.

– У меня стресс. Я не готовилась к роли сумки.

– Тамара.

Он произнес мое имя так спокойно и требовательно, что я выругалась себе под нос и все-таки обняла его за шею. Теперь лицо оказалось ближе к его плечу, и я отлично слышала его дыхание. Ровное. Без надрыва. Мужчина шел по мокрой тропе с моей пышной персоной на руках и дышал почти как на прогулке.

Это было неприлично.

– У вас, между прочим, руки дрожат, – сказала я, потому что молчать стало совсем невозможно.

– Это от страха.

– Передо мной?

– Перед вашей способностью разговаривать без остановки.

– Ага. Значит, я вас все-таки впечатлила.

– С первого дня. Тогда вы угрожали кабачкам и пытались спорить с маршрутом.

– Это были конструктивные замечания к организации процесса.

– Конечно. Особенно часть про спа-программу с грязью.

Он шел медленно, но уверенно. Мокрые ветки иногда цепляли нас по плечам. Один раз капля с листа упала мне прямо за ворот, и я дернулась. Максим крепче перехватил меня под коленями.

– Болит?

– Нет. Вода. Просто лес решил поучаствовать в моем унижении.

– Лесу все равно. Он объективен.

– Вы с ним похожи.

– Спасибо.

– Это не комплимент.

– Уже привык.

Я пыталась сохранять бодрый тон, но через несколько минут шутки стали тише. Боль в ноге пульсировала, дождь стучал по капюшону, а его руки держали меня так уверенно, что от этого становилось одновременно спокойнее и хуже. Спокойнее – потому что я точно не упаду. Хуже – потому что вся моя привычная защита строилась на том, что я все могу сама, сама дойду, сама посмеюсь, сама переживу, сама превращу неловкость в шутку. А тут я ничего не могла сделать, кроме как лежать на руках у Максима и считать шаги.

– Вы молчите уже почти минуту, – сказал он.

– Наслаждайтесь. Редкая возможность.

– Боль усилилась?

– Нет. Просто думаю.

– Опасное занятие.

– Наглость у вас тоже рабочая привычка?

– С вами – необходимость.

Я уткнулась взглядом в его воротник. Там на коже у основания шеи блестела капля дождя. Очень неуместная деталь. Моей ноге было больно, одежда липла, где-то впереди подруги наверняка уже разрабатывали варианты шуток про «носил на руках», а я рассматривала чужую шею. Организм, видимо, решил, что раз бегать сегодня не придется, надо заняться другим видом активности – внутренней паникой.

– Я правда могла бы дойти, – сказала я уже без вызова.

– Верю.

– Тогда зачем?

– Потому что цена вопроса – несколько дней восстановления. Если вы сейчас добьете связки, будете сидеть на лавке и злиться на всех.

– Я и так буду злиться.

– Но меньше.

– Вы меня совсем не знаете, если думаете, что мой объем злости зависит от ноги.

Максим усмехнулся, но в ответе прозвучала усталость.

– Я знаю достаточно. Когда вам больно или страшно, вы шутите. Когда обидно – шутите еще громче. Когда хотите доказать, что справитесь, перестаете слушать тело. Это опаснее, чем мокрый корень.

Я замолчала.

Он сказал спокойно, будто снова поправлял технику упражнения. Только попал туда, куда я не собиралась никого пускать.

– Вы теперь еще и психолог? – спросила я после паузы.

– Наблюдательный солдафон, кажется, так вы формулируете.

– Я не говорила «наблюдательный». Не приписывайте себе лишнего.

– Хорошо. Просто солдафон.

Дождь стал слабее. Тропа вышла на более широкую дорогу, где идти стало проще. Максим чуть изменил хват, чтобы мне было удобнее, и я наконец перестала бояться, что он устанет и начнет жалеть о своих командирских решениях.

– У меня бывший тоже любил наблюдать, – сказала я неожиданно для самой себя. – Только у него наблюдения были другие. Что я заказала десерт, хотя могла бы чай. Что платье сидит впритык, а раньше вроде было свободнее. Что я красиво смеюсь, но когда смеюсь, живот колышется. Он не говорил прямо гадости. Так, аккуратно. Как будто заботился.

Максим шел молча. Не перебивал. Я смотрела на деревья, на мокрую дорогу, на свои руки у него на шее и почему-то продолжала.

– Сначала я отвечала шутками. Про живот, про сырники, про то, что хорошего человека должно быть много. Он смеялся. Потом перестал. А я все равно шутила, потому что так легче, чем сказать: мне неприятно, хватит. Потом он начал говорить, что мне бы подтянуться. Что он за здоровье. Что со мной все хорошо, просто было бы еще лучше, если бы я стала… ну, поменьше. Я делала вид, что не задевает. А сама запоминала. Каждое слово. И когда он ушел к той девушке, все это как будто подтвердилось. Будто он просто наконец нашел правильную версию женщины, а я была черновиком.

Максим остановился.

Просто встал посреди дороги, держа меня на руках, и несколько секунд смотрел вперед так, будто там стоял мой бывший и у него внезапно появились большие проблемы.

– Он не имел права перекладывать свое предательство на ваше тело, – сказал он наконец.

Голос стал ниже. Спокойный, но твердый. Без жалости, без красивой утешительной фразы.

– Имел или не имел, а я все равно услышала, – сказала я. – И сюда приехала, честно говоря, не за здоровьем. Не сначала. Сначала я хотела вернуться такой, чтобы он увидел и подавился. Чтобы она увидела и поняла, что я не хуже.

– А вы сами чего хотите? Не ему доказать. Себе.

Вопрос оказался хуже спуска. На него нельзя было ответить шуткой про кабачки или потребовать адвоката. Я открыла рот, закрыла, посмотрела на его подбородок, потом на дорогу.

– Не знаю, – сказала я честно. – Наверное, перестать думать о себе его голосом. Подниматься по лестнице и не злиться на собственные легкие. Покупать платье, потому что оно красивое. Не бояться, что мужчина рядом смотрит и сравнивает.

Максим снова пошел. Медленнее, хотя дорога стала ровной.

– Это хорошие цели.

– Вы сейчас не скажете, что я и так прекрасна и он дурак?

– Вы и так прекрасна. А он действительно дурак. Но если я скажу это как готовую фразу, вы отмахнетесь и решите, что вас утешают.

Я повернула голову и посмотрела на него. Он не улыбался. Влажные волосы выбились из-под кепки, на щеке была полоска грязи, руки все так же крепко держали меня. И сказал он это так буднично, что у меня внутри что-то неловко споткнулось.

– Вы сейчас назвали меня прекрасной?

– Да.

– В рамках медицинской поддержки пострадавших?

– В рамках личного наблюдения.

Я сглотнула и быстро уставилась на дорогу.

– Ваши личные наблюдения сегодня опаснее корней.

– Тогда смотрите под ноги.

– Я у вас на руках, солдафон.

– Значит, смотрите, куда смотрю я.

До точки эвакуации оставалось меньше километра. Впереди уже показался просвет между деревьями, где широкая лесная дорога выходила к техническому проезду. Там стоял медик с сумкой и небольшой квадроцикл с прицепом. Рядом переминались Лариса и Марина, которых, видимо, отпустили от группы дожидаться меня. Или они сами продавили это решение силой дружбы и угроз.

– Живая! – закричала Лариса, как только увидела нас. – Том, ты как? Максим, если вы ее уронили хоть раз, я вас закопаю! Аккуратно, конечно, с учетом всех ваших правил техники безопасности!

– Не уронил, – сказал Максим.

– Даже жалко, – пробормотала Марина. – Такая сцена могла бы стать еще драматичнее.

Максим поставил меня осторожно, придержал за спину, пока я устраивалась, и сразу отошел на полшага, но не ушел. Лодыжка уже начала припухать, боль стала тупой и неприятной. Медик проверил подвижность, потрогал боковую часть стопы, задал несколько вопросов и вынес приговор: похоже на растяжение, ничего катастрофического, но нужна фиксация, холод, покой и пару дней без нагрузок.

– Пару дней? – переспросила я. – То есть я буду сидеть?

– Будете делать то, что разрешит врач, – ответил медик. – Верх, дыхательные упражнения, легкая работа без нагрузки на стопу. Это не отпуск от программы, не радуйтесь.

– Я не радуюсь. Я расстраиваюсь.

И это было правдой. Вчера я бы мечтала получить официальный запрет на маршруты. Сегодня сидеть на лавке, пока остальные идут вперед, казалось наказанием. Странная программа. Сначала заставляет ненавидеть движение, потом отбирает его – и тебе обидно.

Лариса села рядом, обняла меня за плечи.

– Дурацкая нога. Но ты все равно героиня. Тебя несли на руках два километра. Я бы за такое сама, может, подвернула что-нибудь, если бы не боялась, что Валера потащит меня молча, без романтики.

– В вашем случае он еще попросил бы не разговаривать, чтобы не сбивать дыхание несущему, – добавила Марина.

– Зато Максим разговаривал, – сказала Лариса и посмотрела на меня с подозрением. – Ты странно тихая. Что он говорил?

– Что я тяжелая и нарушаю режим.

– Не верю.

Максим стоял рядом с медиком, слушал рекомендации. Когда мне зафиксировали ногу эластичным бинтом, он подошел и присел перед лавкой.

– Болит сильнее?

– Терпимо.

– В лагерь поедете на транспорте. После обеда врач посмотрит еще раз. Сегодня отдых, вечером – только то, что разрешат.

– Я выпала из группы.

– Нет.

– Максим, я буду сидеть, пока остальные идут, прыгают, таскают ваши учебные кабачки и худеют.

– Вы не выпали. Вы получили паузу.

– Пауза – это когда нажал кнопку и все замерло. А тут все продолжат.

Он наклонился чуть ближе. Говорил тихо, чтобы слышала только я, хотя Лариса наверняка уже превратилась в большое ухо.

– Это не поражение. Это пауза. Понятно?

Я посмотрела на него. Вроде обычные слова, но прозвучали так, что спорить стало трудно. Не потому, что он командовал. Потому что в голосе впервые была не только строгость.

– Вы всегда так командуете?

– Когда переживаю – да.

Он замолчал сразу после этой фразы. Я тоже.

Лариса за моей спиной издала крошечный звук и тут же закашлялась, притворяясь, что это от дождя. Марина очень внимательно посмотрела на лес, как будто там внезапно выросла таблица с налогами. Медик делал вид, что проверяет сумку.

Максим понял, что сказал. Я поняла, что он понял. И эта пауза оказалась горячее любого флирта.

Он выпрямился первым.

– Едем в медпункт. Руку дайте.

– Я могу сама пересесть.

– Тамара.

– Ладно, но только потому, что спорить с вами на одной ноге неудобно.

Он помог мне подняться, снова подхватил на руки, но теперь всего на несколько шагов. Я уже не сопротивлялась так активно. Просто держалась за его плечи и пыталась не смотреть на лицо. Не помогало. Лицо находилось рядом и продолжало быть проблемой.

До лагеря меня довезли под дождем. Максим шел рядом с квадроциклом пешком, хотя мог поехать в машине сопровождения. На въезде он помог мне слезть, донес до медпункта, дождался, пока врач подтвердит растяжение и назначит режим, потом исчез по делам группы. Без лишних слов, без эффектного прощания, просто убедился, что меня устроили на кушетке, и ушел.

Это почему-то задело почти так же, как его «когда переживаю».

Вечером меня переселили на лавку возле общей площадки, потому что сидеть в палатке я отказалась. Нога лежала на сложенном одеяле, рядом стоял чай, подруги устроились по обе стороны от меня как охрана. Лариса принесла с ужина яблоко, Марина – разрешенный йогурт. Официально это было по моему рациону. Неофициально – подношение пострадавшей.

– Ну что, пушинка солдафона, – сказала Лариса, засовывая руки в карманы толстовки. – Рассказывай. Каково это – два километра ехать бизнес-классом на Максиме Андреевиче?

– Пеший бизнес-класс, – уточнила Марина. – С подогревом, сильными руками и сухим чувством юмора.

– Он нес меня по медицинским показаниям, – сказала я. – Не надо превращать травму в развлечение.

– Конечно, – кивнула Лариса. – Мы вообще серьезные женщины. Просто ты лежала у него на руках, он говорил «я переживаю», а теперь ты сидишь и защищаешь его, как будто он не тот самый солдафон, который украл наш шоколад.

Я открыла рот, чтобы возмутиться, и вдруг действительно возмутилась. Только не тем, чем планировала.

– Он не солдафон… он спецназовец.