Текст книги "Пышки против спецназа. Экстремальное похудение (СИ)"

Автор книги: Вик Арис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

– Как гречка?

– Съедобная. В вашем присутствии хуже не стала, что уже неплохой результат.

– Я могу считать это первым успехом наших отношений?

– Можете. Только не рассказывайте коллегам, они начнут ожидать слишком многого.

Я смеялась вместе со всеми и ела. К концу ужина тарелка была чистой, хотя порция дома показалась бы мне скромной. После леса и рюкзака каждая ложка ощущалась заслуженной. Даже гречка без масла не вызывала желания писать заявление в прокуратуру.

Вечером нас наконец расселили. Наша палатка оказалась большой, армейской, на шесть человек, но кроме нас троих туда поселили еще только двух участниц, поэтому теснота оставалась терпимой. Внутри стояли складные кровати, тумбочки и один длинный стол. Одеяла были серые, подушки плоские, зато все чистое. Электричество действительно работало по расписанию, а розеток оказалось две на всю палатку. Лариса увидела это и минуту молчала, переживая личную трагедию.

После душа, который представлял собой ряд кабинок с деревянными дверями и водой, способной внезапно перейти от прохладной к обжигающей, мы вернулись в палатку в шлепанцах и домашних футболках. Ноги гудели. Пятку мне снова обработали в медпункте, на бедре обнаружилось натертое место, плечи ломило от рюкзака, а волосы высохли вокруг головы рыжим облаком, потому что Лариса пока не решилась тратить драгоценные минуты электричества на фен.

Мы поставили таз с теплой водой возле кроватей и по очереди мыли ноги, потому что после душа снова успели пройти по пыльной дорожке. Лариса сидела на кровати, опустив ступни в таз, и стонала так, будто ее пытали.

– Я дошла, – сказала она, глядя на собственные ноги. – Я правда дошла туда, принесла кабачки и вернулась. Завтра, когда они предложат что-нибудь еще, напомните мне об этом, потому что сейчас я планирую отказаться от любой физической активности до конца жизни. Даже ложку ко рту буду поднимать с посторонней помощью.

– После сегодняшней порции тебе не дадут постороннюю помощь, – заметила Марина. Она осторожно разминала икру. – Здесь мужчина сначала проверит, действительно ли ты не способна поднять ложку, потом выдаст облегченную ложку и составит программу укрепления запястья.

– Валера составит, – сказала я. – Молча.

Лариса бросила в меня полотенцем.

– Зато твой Максим лично заклеит ручку пластырем, проверит пульс и подержит за талию, если суп окажется скользким.

– Он мне не мой.

– Пока, – сухо сказала Марина.

Я забралась на кровать с ногами. Тело ныло целиком, зато внутри сидело странное удовлетворение. Мы правда дошли. Без красивой формы, без подготовки, без привычки к лесным маршрутам. Ругались, потели, останавливались, но дошли и принесли эти несчастные продукты.

– Это ужасно, – сказала Лариса. – Просто хочу, чтобы мы все признали. Условия ужасные, кровать скрипит, вода в душе живет по собственным законам, гречка морально пустая. Но я почему-то довольна.

– Потому что ты ожидала, что не дойдешь, – ответила Марина. – Я тоже ожидала. Особенно после первого подъема, когда у меня перед глазами начали появляться финансовые отчеты за прошлый год. Видимо, мозг показывал самые страшные воспоминания перед смертью.

– А я думала, что сяду возле контрольной точки и потребую политического убежища у курицы, – призналась я. – Но потом Максим сказал, что я хорошо иду.

Лариса медленно подняла голову.

Я поняла, что совершила ошибку.

– Он тебя похвалил? – спросила она с таким интересом, будто я только что сообщила о тайной свадьбе.

– Один раз. Между командами и пластырем. Не делай из этого событие.

– Для человека с лицом «я лично отменил выходные» это почти признание.

– У него нормальное лицо.

Марина перестала читать расписание.

– Пять минут назад он был солдафоном.

– Одно другому не мешает. Можно быть солдафоном с нормальным лицом.

Лариса заулыбалась.

– С нормальным?

– С красивым, ладно! – прошипела я, чтобы не услышали соседки по палатке. – У него лицо греха. Довольны? Солдафон с лицом греха. Но характер все равно ужасный, и если он завтра снова заставит меня куда-нибудь тащить кабачки, я этим лицом его не прощу.

За тканевой стенкой палатки хрустнул гравий.

Потом из темноты спокойно донесся голос Максима:

– Я опять все слышу, несносная булочка.

Я дернулась так резко, что складная кровать качнулась, жалобно скрипнула и едва не выбросила меня прямо на пол.

Глава 9

Глава 9

Кровать качнулась подо мной, металлическая ножка скрипнула, а я успела вцепиться обеими руками в край тонкого матраса. Еще немного и мой первый день на полигоне закончился бы падением на пол прямо к ногам собственных подруг. Учитывая, что за тканевой стенкой палатки стоял мужчина, которого я только что назвала солдафоном с лицом греха, происшествие получилось бы символичным и очень плохо сказалось бы на моем достоинстве.

Лариса зажала рот полотенцем, но смех все равно прорвался наружу сдавленным хрюканьем. Марина опустила расписание и посмотрела на меня тем спокойным, внимательным взглядом, которым обычно провожала людей, самостоятельно загнавших себя в ловушку.

– Максим, – сказала я громко, стараясь, чтобы голос звучал возмущенно, а не так, будто я сейчас сгорю от стыда вместе с кроватью. – Приличные люди предупреждают, когда подслушивают личные разговоры.

За стенкой раздались неторопливые шаги. Он явно не собирался ни оправдываться, ни уходить быстрее ради сохранения моей психики.

– Приличные люди обсуждают лицо инструктора тише, – ответил Максим. – И не забывайте: подъем в шесть. До него осталось меньше семи часов. Советую использовать их для сна, а не для оценки моей внешности.

– Мы обсуждали ваш ужасный характер.

– Про характер я услышал меньше.

Лариса уже лежала поперек кровати и беззвучно била ладонью по одеялу. Марина прижала пальцы к переносице, будто пыталась решить, стоит ли вмешиваться или лучше сохранить этот материал для будущего шантажа.

– Потому что характер у вас не вызывает вопросов, – заявила я. – С ним все давно понятно. Командный голос, патологическая любовь к расписанию и нездоровое желание отправлять женщин в лес за гречкой.

– Завтра гречку добывать не придется. Она будет на завтрак.

– Звучит как угроза!

– Спокойной ночи, Тамара.

Шаги удалились. Я еще несколько секунд смотрела на стенку палатки, словно могла прожечь в ней дырку и увидеть его самодовольную физиономию. Потом медленно повернулась к подругам.

– Ни слова не говорите.

– Я вообще ничего не собиралась говорить, – заверила Марина. – Ситуация и так достаточно красноречивая. Мужчина прошел мимо, услышал, как ты восхищаешься его лицом, напомнил о подъеме и ушел. У вас уже почти семейная жизнь, только вместо ипотеки палатка и совместное обсуждение гречки.

– Я не восхищалась. Я констатировала внешние данные. Как взрослый объективный человек.

Лариса наконец убрала полотенце от лица и вытерла выступившие слезы.

– Конечно, Том. Именно поэтому ты чуть не упала с кровати, услышав его голос. Объективность пошатнулась вместе с раскладушкой.

Я швырнула в нее подушкой. Она оказалась плоской и легкой, поэтому не причинила никакого вреда, зато окончательно убедила меня, что местные постельные принадлежности создавали для людей без шеи и без потребности в комфорте.

Спать мы все-таки легли. За стенками палатки постепенно стихали голоса, где-то вдалеке хлопнула дверь, прошел охранник, потом остался только шорох деревьев и редкие звуки лагеря. Матрас был тонкий, ноги гудели, пятка ныла под пластырем, а при попытке повернуться на бок напоминали о себе мышцы, о существовании которых я раньше даже не подозревала. Но усталость победила все – и неудобную подушку, и смущение, и воспоминание о руке Максима на моей талии.

Мне показалось, что я закрыла глаза всего на пять минут.

Потом над лагерем взвыл свисток.

Я подскочила, ударилась локтем о край раскладушки и некоторое время сидела в темноте, прижимая руку к груди. Сердце колотилось, за перегородкой кто-то вскрикнул, соседняя палатка загудела женскими голосами. Лариса завернулась в одеяло с головой, а Марина уже нащупывала очки на тумбочке.

– Что случилось? – спросила я. – Пожар? Война? Медведь проник на территорию и требует наши остатки еды?

Снаружи снова пронзительно свистнули, после чего мужской голос объявил:

– Подъем! Через пятнадцать минут общее построение на площадке. Форма спортивная, воду берите с собой.

Лариса медленно высунулась из-под одеяла. Волосы у нее стояли дыбом, на щеке отпечатался шов от подушки, а выражение лица обещало тяжелые последствия тому, кто рискнул ее разбудить.

– Который час?

Марина посмотрела на телефон, который нам оставили до утреннего сбора.

– Шесть ноль две.

– Это еще ночь. В шесть утра порядочные люди либо спят, либо возвращаются домой после очень хорошего вечера. Заниматься спортом в такое время могут только преступники и люди, скрывающие что-то от общества.

– У нас пятнадцать минут, – напомнила Марина, выбираясь из кровати с осторожностью пенсионерки после дачного сезона. – Если мы опоздаем, Максим придет сюда лично. Тамара тогда, конечно, обрадуется, но нас заставят делать что-нибудь сложное и мало приятное.

– Я ничему не обрадуюсь, – сказала я, спуская ноги на холодный пол. – Особенно мужчине, который является к женщинам в шесть утра со свистком.

Все мышцы тут же отозвались тупой болью. Вчерашний маршрут поселился в бедрах, икрах, ягодицах и даже в боках. Встать получилось со второй попытки. Тело двигалось медленно и подозрительно, словно за ночь его разобрали, а утром собрали по инструкции от другого комплекта.

Возле умывальников уже выстроилась очередь. Холодный воздух забирался под футболку, мокрая трава липла к шлепанцам, а вода из крана была такой ледяной, что после первого прикосновения я моментально проснулась и вспомнила все известные слова, которые приличная девушка должна использовать только мысленно.

Лариса сунула руки под струю, отдернула их и посмотрела на кран с ненавистью.

– Я отказываюсь верить, что в двадцать первом веке нас будят свистком и предлагают умываться водой, в которой вчера хранили лед. Это проект похудения или реконструкция тяжелого детства наших бабушек?

– Холодная вода бодрит, – сказала женщина впереди нас, энергично протирая лицо.

– Меня бодрит кофе с молоком. Он делает это бережно, без шока и судорог.

Мы кое-как умылись, почистили зубы и побежали переодеваться. Очередь к душу уже стояла огромная, но до зарядки времени не оставалось. Пришлось натянуть спортивные брюки на еще сонное тело, переодеть футболку и собрать волосы в хвост. Спортивный бюстгальтер вчерашнего дня я сняла с таким облегчением, будто освобождала грудь из плена, но новый оказался ненамного добрее. Он держал все на месте, зато резинка сразу сообщила, что наш союз будет основан на терпении и взаимных претензиях.

На площадку мы выбежали за минуту до конца отведенного времени. Инструкторы уже стояли перед группой. Максим выглядел так, будто не просто проснулся несколько часов назад, а вообще не нуждался во сне. Черная футболка, спортивные брюки, короткие волосы, спокойное лицо. Даже комары вокруг него, наверное, летали по утвержденному маршруту и садились строго после разрешения.

Он быстро оглядел нас. Взгляд задержался на мне, скользнул по хвосту, лицу без макияжа и помятой футболке. Я приготовилась к шутке про греховное лицо, но Максим лишь слегка приподнял бровь.

– Доброе утро. Судя по выражениям лиц, половина группы пока не согласна с первой частью этой фразы. Через десять минут станет легче.

– Если через десять минут я умру, мне станет все равно, – пробормотала Лариса.

Валера, стоявший рядом, услышал.

– Не умрете. Разминка будет легкая.

– Вы вчера говорили, что кабачки легкие. Теперь я осторожнее отношусь к вашим оценкам.

Зарядка началась с медленной ходьбы по кругу, вращений плечами, наклонов головы и мягких движений руками. Ничего страшного. Просто тело сопротивлялось каждому пункту так, будто ему предлагали подписать отказ от привычной жизни. После нескольких кругов я согрелась, мышцы перестали ныть, дыхание стало ровнее. Затем добавились неглубокие приседания, подъемы коленей и шаги в стороны.

Максим следил за группой и периодически поправлял участниц. Никто не кричал, не использовал армейские команды ради удовольствия. Если женщина не могла наклониться глубоко, ей показывали более простой вариант. Медик стоял у края площадки с сумкой и следил за всеми не менее внимательно.

Мне почти удалось расслабиться, пока Максим не оказался рядом.

– Колени направляйте вперед. Они у вас заваливаются внутрь.

– Они еще не проснулись. Дайте им время понять, чего от них хочет жизнь.

– Жизнь хочет, чтобы вы не травмировали суставы. Стопы чуть шире, таз назад.

Он встал сбоку, показал движение, потом положил ладонь мне между лопаток и слегка направил корпус. Я сразу напряглась, хотя прикосновение было коротким и деловым.

– Спину ровнее.

– У меня спина от вашей харизмы согнулась.

– Значит, харизму игнорируем, корпус держим. Еще раз. Медленно, пятки от земли не отрывать.

– Какой вы интересный мужчина. Сам себя похвалил, сам меня помучил и сразу объяснил, что виновата моя техника.

– Вы первая заговорили о моей харизме. Я лишь принял информацию к сведению.

Я присела еще раз. Ноги дрогнули, колени попытались снова уйти внутрь, но я удержала. Максим кивнул, и этот короткий жест почему-то оказался приятнее любой громкой похвалы.

– Так лучше. Запомните положение.

– А сказать человеческими словами, что у меня получилось, вам должностная инструкция запрещает?

– Если начну хвалить за каждое приседание, к обеду вы потребуете грамоту.

– Так и сделаю, при чем в золотой рамке. С подписью руководителя инструкторской группы.

– Десять правильных повторов и я над этим подумаю.

Я сделала десять. На последних трех бедра горели, футболка прилипла к спине, а дыхание снова начало сбиваться. Максим считал ровно, без издевки, и на десятом спокойно сказал:

– Молодец.

Одно слово. Простое. Но я сразу выпрямилась чуть быстрее и сделала вид, что мне совершенно все равно.

После зарядки нас повели на утренний контроль. В медпункте измерили давление, пульс, спросили о самочувствии и вчерашних болях. Взвешивание проводили не каждый день, а по графику, но сегодня нужен был стартовый контроль после заезда. Я встала на весы в спортивной форме и посмотрела на цифры.

Сто два и восемь.

Четыреста граммов исчезли за сутки. Вероятно, это была вода, пот и часть души, оставленная на лесном подъеме. Я не собиралась праздновать, но все равно внутри шевельнулось довольство.

Медсестра записала результат и осмотрела пятку. Пластырь держался, кожа была красной, но хуже не стало. Она обработала мозоль и разрешила тренироваться, если обувь не будет давить.

Потом настало время завтрака.

На длинном столе стояли тарелки с овсянкой, творогом, половинкой вареного яйца, огурцами и помидорами. Рядом чай без сахара и небольшие кусочки хлеба. Еда выглядела свежей, полезной и настолько правильной, что рядом хотелось поставить маленькую табличку: «Ваше удовольствие не входит в калорийность».

Я села напротив тарелки и долго смотрела на овсянку. Она лежала сероватой массой, украшенная несколькими ягодами. Ягоды явно пытались спасти репутацию блюда, но сил у них было мало.

– Где кофе? – спросила Лариса, оглядывая столы. – Я вижу чай, воду, какой-то травяной напиток. Где нормальный кофе, который помогает человеку не причинять вред окружающим?

– Кофе будет после консультации врача, – ответил Валера. – Некоторым ограничили из-за давления. Сегодня общий напиток – чай.

– Тогда держитесь от меня подальше до консультации.

Марина попробовала овсянку, задумчиво пожевала и подвинула к себе творог.

– Каша съедобная. Просто у нее нет цели нам понравиться. Она пришла выполнить работу и уйти.

– Мы с ней похожи, – сказал Эдик, занимая место возле инструкторов.

– Нет. Вы явились нравиться, а работу выполняете между улыбками.

Я ковырнула ложкой овсянку. Внутри не было ни сахара, ни масла, ни даже намека на надежду.

– Простите, а это точно завтрак? Я понимаю пользу, калории и все взрослые слова, но каша должна хотя бы немного радовать человека. Иначе зачем она вообще существует?

Максим поставил свою тарелку напротив и сел.

У него была та же овсянка, яйцо и творог. Никакого тайного бутерброда с колбасой, который инструкторы едят за закрытыми дверями, пока участницы приучаются любить огурецы.

– Добавьте ягоды. Они дают вкус.

– Эти три ягоды? Они сами выглядят так, будто хотят попросить добавки.

– Через несколько дней рецепторы привыкнут к меньшему количеству сахара.

– А душа? С ней-то что делать?!

– Душа адаптируется вместе с рецепторами.

Я попробовала кашу. Она действительно была нормальной. Теплой, густой, с легкой сладостью ягод. Просто мой рот ожидал масла, сахара и чашку кофе, а получил воспитательную работу.

После завтрака Максим собрал нас возле большого стенда с расписанием. Там по часам были расписаны зарядка, приемы пищи, тренировки, лекции, медицинский контроль, отдых и вечерняя активность. Я прочитала все дважды, надеясь, что между обедом и индивидуальной работой спрятался пункт, который сначала не заметила.

– Слова «лежать и страдать» в расписании нет, – сообщила я. – Это серьезная недоработка. После вчерашнего маршрута нам обязаны выделить отдельное время на жалобы, драматичное лежание лицом к стене и обсуждение несправедливости мира.

– Страдать можно в процессе, – сказал Максим. – В расписании достаточно подходящих пунктов. Например, тренировка по группам или вечерняя растяжка.

– Спасибо, что разрешили. А лежать?

– После обеда сорок минут отдыха.

– Всего сорок минут? Мой организм только устраивается удобно минут двадцать.

– Значит, потренируете скорость.

Он подробно объяснил день. После утренней групповой тренировки нас ждали душ, лекция врача и нутрициолога, обед, отдых, индивидуальная работа с инструкторами, вечерний маршрут или растяжка, ужин и час личного времени. Телефоны выдавали после ужина на сорок минут. Душ работал по графику, горячая вода имелась, хотя вчера наш поток попал на скачки температуры из-за технической проблемы.

– То есть вчера меня сначала сварило, потом заморозило случайно? – уточнила Лариса. – Я уже решила, что это контрастный душ и новая методика укрепления характера.

– Сегодня проблему уже устранили, – ответил Валера.

– Жаль. Я почти начала гордиться, что выдержала эту пытку.

Первая полноценная тренировка проходила на площадке возле леса. Нас разделили на небольшие группы по уровню подготовки. В моей оказались Лариса, Марина, еще три женщины и наши инструкторы. Медик снова расположился неподалеку.

Начали с ходьбы. Обычной, быстрой, с контролем дыхания и постановки стопы. Затем делали упражнения у невысоких скамеек: садились и вставали без помощи рук, поднимали колени, отводили ноги назад, работали с эластичными лентами. Со стороны все выглядело настолько просто, что можно было подумать, будто мы собрались на занятие для людей, которые никогда не знали, что такое спорт. Через двадцать минут мои ноги дрожали, руки налились тяжестью, лицо горело, а простая резиновая лента превратилась в личного врага.

Максим постоянно появлялся рядом. Поправлял стопы, просил не зажимать шею, следил, чтобы я не задерживала дыхание. Каждое замечание я принимала как вызов и тут же делала упражнение тщательнее, лишь бы он не повторил.

– Не тяните резинку спиной. Работают руки, лопатки сводим.

– Я уже работаю всем, чем могу! Скоро подключу характер.

– Характер подключился еще до начала занятия. Сейчас он мешает технике.

– Вы очень много внимания уделяете моему характеру. Может, он вам нравится?

Максим взял меня за локти и развернул руки чуть наружу. Его грудь оказалась прямо перед моим лицом, голос прозвучал сверху спокойно и почти лениво:

– Мне нравится, когда он заставляет вас делать еще одно повторение. В остальном пока наблюдаю.

– Наблюдайте с безопасного расстояния.

– С безопасного вы снова начнете выгибать спину.

Он встал сзади, ладонью поправил положение плеча. Я вытянула резинку, чувствуя его тепло через тонкую ткань футболки, и тут же разозлилась на себя за то, что вообще замечаю такие вещи во время тренировки. У меня горели руки, топ натирал под грудью, волосы выбились из хвоста, а мозг все равно находил силы фиксировать запах Максима и движение пальцев возле моей лопатки.

– Еще пять, несносная булочка, – сказал он.

Я отпустила резинку и повернулась.

– Кто?

Максим даже не моргнул.

– Вы. Еще пять повторов.

– Я услышала количество. Меня интересует, как вы меня назвали.

– Несносная булочка. Уточнение важно. Просто булочка могла бы обидеться, а вы сначала поспорите, потом все равно сделаете.

– Булочка?! Я взрослая женщина, между прочим. У меня есть паспорт, работа и опыт самостоятельной оплаты коммунальных услуг!

– Поздравляю. Пять повторов никуда не исчезли.

– Солдафон!

– Я не военный.

– Поздно. В моей голове вы уже маршируете, отдаете приказы и гладите форму по линейке.

– Форма спортивная, ее не гладят.

– Видите? Даже шутку превращаете в инструктаж. Сол-да-фон.

Он усмехнулся, скрестил руки на груди и кивнул на резинку.

– Работайте, булочка.

– Несносная, – процедила я, снова взявшись за ленту. – Уточнение важно.

Последние пять повторов я сделала идеально. По крайней мере, Максим не поправил ни разу. Когда закончила, он забрал резинку и тихо сказал:

– Упрямая.

– Вы жалуетесь?

– Нет. Отмечаю полезное качество.

Я хотела ответить чем-нибудь ехидным, но слова почему-то не нашлись сразу. Пришлось сделать вид, что мне срочно нужна вода.

Подруги тоже работали. Лариса пыталась превратить любое упражнение в борьбу с Валерой. Когда он попросил ее медленнее садиться на скамью, она заявила, что медленнее сможет только с письменным заявлением и гарантиями подъема. Валера молча подал руку. Лариса схватилась, встала и несколько секунд смотрела на их соединенные пальцы с таким выражением, будто обнаружила у каменной стены скрытую функцию.

Марина занималась с Эдиком. Он сначала подбадривал ее улыбками, но быстро понял, что они не помогают. Тогда стал объяснять серьезнее, считал повторения и поддерживал локоть, когда она работала с лентой. Марина продолжала язвить, зато выполняла все точно. Один раз Эдик похвалил ее, а она попросила не злоупотреблять нормальным человеческим общением, иначе его репутация пострадает.

После тренировки я дошла до палатки мокрая, уставшая и довольная. Это сочетание раздражало. Я рассчитывала ненавидеть все происходящее, а вместо этого поймала себя на мысли, что уже жду, когда смогу лечь и ощутить приятную тяжесть в мышцах. Тело работало, справлялось, ругалось, но делало. И вчерашние пять километров больше не казались такими убийственными.

Лариса закрыла за нами полог палатки и сразу полезла в чемодан.

– У меня есть средство экстренной психологической помощи, – объявила она, отодвигая одежду. – Я сохранила его на случай, если организм окажется на грани, а овсянка не выполнит моральные обязательства.

Из бокового кармана появился шоколадный батончик. Потом второй. Потом еще три.

Марина села на кровать и посмотрела на запас с уважением.

– Экстренный случай наступил вчера около таблички «Учебный полигон». Сегодня мы уже находимся в стадии затяжной катастрофы. Открывай.

– Девочки, – сказала я, хотя сама уже смотрела на шоколад, как моряк на берег после долгого плавания. – Если нас поймают, будет стыдно.

– Мне было стыдно утром в очереди к умывальнику, когда я чистила зубы рядом с двадцатью женщинами и одним жуком, – ответила Лариса. – Лимит на сегодня исчерпан.

Она разорвала обертку. Запах шоколада сразу заполнил палатку, теплый, сладкий, и такой родной. Мои вкусовые рецепторы, которые за завтраком обещали адаптироваться к ягодам, мгновенно забыли все договоренности.

– По половинке, – предложила Марина. – Тогда юридически мы не съели целый батончик.

– Очень сильная правовая позиция, – согласилась я. – В суде обязательно сработает.

Полог отодвинулся.

Максим стоял у входа.

Лариса замерла с открытым батончиком в руке. Марина медленно опустила ладонь, которой собиралась отломить кусок. Я сидела между ними и поняла, что выглядели мы как группа несовершеннолетних преступниц, пойманных за курением возле школы. Только вместо сигарет – шоколад, а вместо директора – мужчина, которому я меньше часа назад торжественно присвоила звание солдафона.

Максим перевел взгляд с нас на батончики.

– Я пришел проверить пятку.

– Она была бы гораздо лучше после шоколада, – сказала я. – Какао-бобы обладают противовоспалительным действием. Наверняка где-нибудь есть исследование.

– Есть исследования о влиянии темного шоколада в умеренных количествах. Это молочный батончик с карамелью.

Лариса прижала его к груди.

– Вы еще и состав определили на расстоянии? У вас специальная подготовка по борьбе с кондитерскими изделиями?

Максим вошел, прислонился плечом к стойке и спокойно посмотрел на нас.

– Обыскивать вещи я не собираюсь. Вы взрослые женщины и можете прятать еду сколько угодно. Но тогда смысл программы теряется. Вам рассчитали питание, нагрузки и восстановление. Если вы будете тайком есть сладкое, а потом удивляться отсутствию результата, обманете в первую очередь себя.

Его голос оставался ровным. Ни злости, ни торжества человека, поймавшего нарушителей. От этого стало еще неприятнее.

– Вы нам не доверяете? – спросила я. – Мы первый день здесь, а вы уже ходите с проверками и смотрите на нас как на контрабандисток.

– Я доверяю человеческой природе. Она ночью всегда идет к шоколаду. Особенно после физической нагрузки и овсянки без сахара.

– Вот видите, сами признаете, что овсянка толкает людей на преступления.

– Признаю, что резкие изменения привычек даются тяжело. Поэтому сладкое иногда будет в рационе, но по плану, а не тайком вместо нормальной еды.

Он протянул руку.

Лариса посмотрела на батончик, потом на Максима.

– Вы серьезно хотите забрать последнюю радость трех взрослых женщин?

– Я хочу убрать ее до конца проекта. Все запасы складываем в штрафной ящик. Через четыре недели верну, если они еще будут вам нужны.

– Через четыре недели этот батончик можно будет передать в музей, – сказала Марина. – Под стекло, с подписью «последняя попытка сопротивления режиму».

Максим дождался, пока Лариса отдаст ему шоколад. Потом собрал остальные батончики и положил в карман.

Я проводила их грустным взглядом.

– Вы только что украли у меня последнюю радость.

– У вас осталось много радостей. Сон, горячий душ, сорок минут с телефоном, возможность завтра снова увидеть мое лицо.

– Последний пункт относится к испытаниям.

– Вчера вы оценивали это лицо иначе.

Лариса закашлялась, Марина отвернулась к окну. Я почувствовала, как нагреваются уши.

– Уходите с нашим шоколадом, пока я не передумала соблюдать правила.

– Сначала пятка.

Он присел перед моей кроватью и дождался, пока я сниму кроссовок. Подруги вдруг нашли себе очень важные дела: Лариса стала складывать футболки, Марина изучала расписание вверх ногами. Максим проверил пластырь, убедился, что кожа не стерлась, и коротко провел пальцами по краю наклейки.

– До вечера выдержит. После душа поменяйте.

– Я умею клеить пластырь.

– Вчера собирались идти до крови, потому что не хотели признаться, что натирает.

– Это была принципиальная позиция.

– Глупая.

– Зато моя собственная.

Он поднял на меня взгляд.

– Поэтому и проверяю.

Он ушел он вместе с батончиками. Несколько секунд в палатке стояла тишина.

– Я хочу отметить, – сказала Марина, – он даже шоколад конфискует с флиртом. Очень опасный специалист.

– Где ты увидела флирт?

– В районе фразы «поэтому и проверяю».

После обеда была лекция врача и нутрициолога. Нам объясняли, почему нельзя резко урезать калории, зачем нужен белок, как восстанавливаться после нагрузки и почему вес может стоять, даже если объемы уменьшаются. Все звучало разумно. Никто не запрещал еду после шести, не предлагал очищаться овощными соками и не рассказывал о волшебном продукте, от которого жир пугается и уходит сам.

Вечером нас снова вывели на площадку, но тренировка была спокойной: ходьба, дыхание, мягкая растяжка. К этому времени усталость уже лежала на плечах тяжелым одеялом. Женщины меньше шутили, инструкторы говорили тише.

Одна участница из другой группы расплакалась. Я не знала ее имени, только видела утром – невысокая женщина лет тридцати пяти в зеленой футболке. Она не смогла выполнить упражнение у скамьи, села и закрыла лицо руками. Ее инструктор, молодой мужчина с резким голосом, сказал что-то про отсутствие старания и необходимость собраться.

Женщина заплакала сильнее.

Я стояла неподалеку, растягиваясь, и видела, как Максим мгновенно повернул голову. Он подошел, отправил участницу к медику, затем отвел инструктора за край площадки. Говорили тихо, и половину слов унесло ветром, но голос Максима я различала.

– Здесь людей не ломают, – сказал он холодно. – Они пришли уже с достаточным количеством чужих оценок. Наша работа – сделать их сильнее, а не доказать, что мы сильнее.

Мужчина начал что-то объяснять про дисциплину и мотивацию.

Максим перебил:

– Мотивировать можно без унижения. За вес не цепляться. Слабость не высмеивать. Если участница плачет, сначала выясняешь причину, проверяешь состояние, потом разговариваешь. Еще раз сорвешься – сниму с группы.

Он не кричал. В этом и была сила. Молодой инструктор выпрямился, кивнул и пошел к женщине извиняться.

Я отвернулась, когда Максим посмотрел в нашу сторону. Внутри стало неудобно. Образ бездушного солдафона, который я старательно строила с момента приезда, дал заметную трещину. Максим оказался строгим, властным и невыносимо уверенным, но прекрасно понимал границу между требовательностью и жестокостью.

Ненавидеть его становилось все сложнее, а другого плана у меня пока не было.

После ужина мы вернулись в палатку. Лариса оплакивала шоколад, Марина переписывалась с родными, а я сидела на кровати и меняла пластырь. Натертость выглядела лучше, но пластырь в аптечке оказался последним.

Полог тихо отодвинулся.

Максим вошел, положил рядом со мной небольшую упаковку пластырей и уже собирался уйти.

– Это что? – спросила я. – Взятка за хорошее поведение? Сначала украли шоколад, теперь пытаетесь купить мое прощение медицинскими принадлежностями?

Он посмотрел на меня, затем на упаковку.

– Нет. Боеприпасы для завтрашней войны.