Текст книги "Похождения Вани Житного, или Волшебный мел"

Автор книги: Вероника Кунгурцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

Глава 13. Зачарованный лес

Дорога была едва заметная, поросшая травой, а лес обок пути сразу пошёл до того густой, что солнце не могло пробиться сквозь ольшаник, перемешанный с непролазным кустарником. Шли они, шли, дорожка всё сужалась. На развилке позадумались, потому что оба пути казались одинаково нехожеными, пошли направо – и после двух привалов обнаружили, что стёжка, поросшая бурьяном сначала по щиколотку, после по колено, а теперь и по пояс, незаметно кончилась, упёрлась в непролазный бурелом.

Шишок сплюнул:

– Вертаться надо. По левому пути пойдём.

– А кто должен знать дорогу, кто у нас командир? – спрашивал Перкун, он старался жаться поближе к Ване с Шишком, чувствуя себя явно не в своей тарелке.

– Я ведь не лешак, а домовик, – огрызался Шишок. – В избе я кажного таракана в лицо знаю. А в лесу… У Анфисы Гордеевны давненько не бывал, почитай, с сорок второго года… Может, тут новые дороги понаделали, кто их знает, нынешних теряевцев‑то…

– А Василиса Гордеевна большие надежды на тебя возлагала, – говорила укоризненно птица.

– Шишок, – спросил тут Ваня, – а кроме Анфисы Гордеевны, сестёр у бабушки, или там братьев, не было?

– Как не было! Были. Их четыре сестры всего: старшая Раиса, после Анфиса, потом наша Василиса, да ещё Ульяна. В Буранове, помнится, изба у них хорошая стояла – пятистенка. Гордей‑то Ефремович – отец, сурьёзный был мужик, хозяйственный.

– А где эти – Раиса с Ульяной?

– А и кто ж их знает! Раиса вроде в Москве жила, она за бурановского кузнеца взамуж вышла, да и уехала с ним, до войны еще. А про Ульянку врать не буду – не знаю, где она, что с ней…

– А бабушка ничегошеньки ни про кого не рассказывала, – проговорил укоризненно Ваня.

– Дак язык свой Василиса Гордеевна на привязи держит – смолоду скрытная была. Серафим‑то Петрович, хозяин мой прежний, сначала ведь на Ульяну глаз положил, та больно ласковая была, в самое сердце дыру проюлит. А Василиса дорогу‑то сестре и перебежала…

– Вот как! – удивился Ваня.

– Да–а… И достался мой хозяин Василисе, а Ульяна уж так‑то переживала! Да, хозяин, рысь пестра снаружи, а человек изнутри…

Тут как раз они вернулись ко встречнику и пошли по левому пути. Эта дорога, хоть и неровная, вся в буграх да рытвинах, и тоже заросшая, заканчиваться пока не собиралась. Шли по ней до обеда, перекусили консервами и двинулись дальше. Солнце припекало, птицы вовсю распевали – и у всех поднялось настроение. Перкун, указывая крылом на солнышко, воскликнул:

– Эх, хорошо золотое‑то яйцо!

– Как тебе не яйцо! – проворчал Шишок.

– Всем известно, что золотое яйцо по небу катится, всему жизнь дает…

– И кто ж его снёс?

– Великая кура каждый день несёт золотые яйца, триста шестьдесят пять яичек в году. Коль не будет нестись – всему свету конец придёт… А мы от неё свой род ведём. Потому нам и доверено встречать появление яйца утренней песней. Да и как бы мы знали, когда кукарекать, когда нет – если бы не были солнцевыми птицами. Золотая Кукуй–река – родина наша, она там, на солнце протекает.

– Лешак тя забери! – хлопнул себя по бокам Шишок. – Избранная птица! Противно слушать. Вот ведь и не знаешь, про что он думает, пока клюв свой дурацкий не раскроет.

– Ну а что же там по–твоему катится? – спросил Перкун. Поскольку Шишок с ходу не смог ответить, Перкун воскликнул: – А–а, вот и не знаешь!

– Солнце – это звезда, – решил вмешаться Ваня. – Там жизни нет, и никакие реки там не текут. И оно всегда в одном месте висит, и курица его не несёт, таких огромных кур не бывает. – Тут, взглянув на гиганта Перкуна, он засомневался в своих словах, но потом почти твёрдо продолжал: – А Земля вертится вокруг Солнца…

– Ха–ха–ха! – прокудахтал демонстративно Перкун. – И ещё раз: ха–ха–ха!

– Скажи ещё, что звезды – это горох! – сказал ядовито Шишок. – А твоя божественная курица их клюёт.

– Когда надо – и склюёт, – ворчливо отвечал петух. – А пока ещё время не пришло. И в звездном лесу всякие растения растут… И горох есть, только не такой, как наш. И зверей там полно, ночью их хорошо видать. Неужто ни разу не видал? Так уж и быть, покажу тебе, как стемнеет…

– Тьфу на тебя! – сплюнул Шишок. – И говорить с тобой больше не желаю.

– Юпитер – ты сердишься, значит, ты не прав! – сказал злорадно Перкун.

– А ты откуда Юпитера‑то знаешь? – удивился Ваня.

– Я со многими знаком, только знакомствами своими щеголять не намерен.

– Не связывайся с ним, хозяин, ишь, нос‑то задрал – кур теряевских с петухами пораспугал и заважничал. Это ты орла не видал – он бы тебе живо показал, кто в небе хозяин.

– И с орлами знакомство водили. И не таких знавали – и Жар–птицу, и Стратим–птицу, и феникса. А то – орёл…

– Не надо было звать тебя, подлеца, сидел бы сейчас на своей жёрдочке – и не кукарекал, – бормотал Шишок.

– Ладно вам ругаться‑то, – сказал Ваня. – Ну яйцо – и яйцо, пускай будет яйцо. Какая разница…

Оба его спутника надулись и перестали разговаривать промеж собой. А Ване всё это казалось сущей ерундой. Он был теперь совершенно уверен, что Василиса Гордеевна – его родная бабушка. Мамку его зовут Валентиной – до чего певучее имя! Вален–ти–на–а–а! Но сердце его всё‑таки было не на месте: что же с ней случилось? Где она? Жива, нет ли? Помнит ли о своём брошенном на вокзале сыне?

А лес вокруг постепенно менялся: потемнел, появились ели, поросшие седым мхом, дорога превратилась в тропу, после в стёжку, которая петляла среди сплошного уже ельника. Бурые иглы усыпали тропинку в несколько слоёв, так что нога утопала в них, как в болоте. Ели стояли могучие, перекрывая своими лапами тропу, приходилось нырять под них, а стёжка кружила, морочила путникам головы, казала уже хоженные места. И солнце–яйцо, за ходьбой незаметно, валилось за лес. И птицы вдруг примолкли.

Перкун шел посерёдке, Ваня замыкающим. Шишок, шедший вожатым, вдруг остановился, сделав знак: постойте, дескать… Поднял палец и стал прислушиваться. Пытается унюхать верный путь? Потом рукой махнул – послышалось. Когда во второй раз Шишок остановился, дескать: «Ничего не слышите?» – Ваня спросил: «А чего там?»

– Шаги вроде…

– Ка–кие шаги? – просипел Перкун.

– Великанская курица на землю сошла – тебя высматриват…

– Ладно вам, – рассердился уже Ваня. – Ровно маленькие.

Ваня теперь шёл, напрягая слух, и ему тоже стало казаться, что чьи‑то сторожкие шаги раздаются за спиной. Он резко останавливался, прислушивался – и ничего не слышал. Это Шишок с Перкуном двигались впереди. Когда Перкун, хлопая крыльями, прокукарекал и сообщил, что московское время восемнадцать часов, все оживились, показалось, будто в деревне они и бояться нечего. Но теперь Перкуну стало блазниться[21]21
  Блазниться – показаться, померещиться, причудиться. [Ред.]


[Закрыть], он говорил:

– Вот чую волка… Пахнет серым… Тут он где‑то, неподалёку…

Ваня вздрогнул.

– Лешак тя забери! – воскликнул Шишок. – Подумаешь, невидаль какая – волк… Ежели что, драться будем!

– Ну да, – попытался пошутить Ваня, – ты его так покусаешь, что он живо убежит, поджавши хвост.

– У меня шпоры подлиннее волчьих клыков будут, – крикнул Перкун, обращаясь к непроглядным зарослям и выкатывая грудь, как камазовское колесо.

– Не волка бояться надо, – говорил Шишок, – что‑то тут другое… Не то что‑то…

Вдруг из‑под самых его ног взлетела, захлопав крыльями, чёрная птица.

– Тьфу, – сплюнул Шишок – Дурной знак. Ты не потерял ли, хозяин, одолень–траву‑то?

Ваня быстро нащупал ладонку – на месте. Если бы её не было – уж давно бы сенная лихорадка прицепилась к нему. Шёл теперь, крепко вцепившись в ладонку одной рукой. А Шишок вдруг резко остановился, так что Перкун налетел на него и закудахтал.

– Сухое дерево! – воскликнул Шишок, показывая пальцем. – Я ж его, когда Перо кукарекнул, приметил. И опять оно тут стоит… Это чего такое? Кругами мы ходим. Лешак нас водит… Али мы дорогу ему перешли?! Тогда совсем худо дело…

Ваня поглядел: и правда это дерево уже попадалось им на пути, вершина его обломилась и походила на стрелу, которая указывает направление – куда‑то туда, в самую чащобу.

Шишок переобул ботинки – левый на правую ногу, а правый на левую, и Ване велел сделать так же. Дескать, сейчас запутаем лешака, ежели это его проделки, и окажемся на другом пути.

Только Ваня сел переобуваться, как вдруг откуда ни возьмись налетел вихрь, закружил вокруг них, Шишок бросился к Ване с криком: «Хозяин, держись за меня!» Ваня попытался приблизиться к Шишку, но не смог, что‑то тянуло его в противоположную сторону. Перкун изо всех сил хлопал крыльями, борясь с ветром.

Ваня воочию видел вихревые потоки, которые белой проволокой вились вокруг него, вдруг вихрь размахнулся – и подбросил его вверх, к верхушкам деревьев. Мальчик видел, как собственные сандалии кружатся над ним. В рот сунулся воздушный кулак, так что Ваня, хоть и криком кричал, а ничего слышно не было. Последнее, что он увидел сквозь залепивший глаза ветер, был Шишок, он ничком лежал внизу, на тропе, рассекавшей лес надвое, балалайка валялась далеко в стороне, а Перкуна нигде не было.

Очнулся он, услышав мирный стукоток дятла над самой головой. Зелёная, подсвеченная солнцем листва сияет вверху, а дятла не видно. Почувствовав, что с правой рукой что‑то неладно, глянул: ладонь всё ещё сжимает ладанку, так что пальцы и не расцепить. А кроме ладанки – Ваня так и обомлел – на нём ничего нет: ни рубашки, ни штанов, ни трусов. Всё унёс бессовестный вихрь. Как же теперь быть? Ваня осторожно, по одному расцепил побелевшие, скрюченные пальцы и огляделся: он был в лесу совсем один, если не считать всё того же дятла. Синяков на нём не было, руки–ноги целы, и ничего не болело, будто и не таскал его вихрь по–над деревьями. Поглядев на солнце, Ваня понял, что сейчас никакой не вечер, а… вроде как утро. Неужто всю ночь он тут провалялся… А где же спутники?! Ваня заорал что было сил: «Шишо–о–о–ок!» Послушал – отзыва нет. Позвал Перкуна – тишина в ответ. «Ау–у–у–у–у», – крикнул, послышался ему далёкий отзвук, Ваня заметался по лесу туда–сюда, но в какой стороне кричал – непонятно, решил тогда идти, куда глаза глядят. Ещё несколько раз пытался он позвать друзей – но всё безуспешно. Зато отыскал какую‑то тропинку – и веселее уже пошагал по ней, куда‑нибудь да выведет тропочка.

Лес потемнел – вроде понахмурился, и ближе придвинулся, стиснул тропу. И вдруг опять Ване послышались крадущиеся шаги за спиной. Он остановится – и шаги стихнут. Вернётся по вёрткой тропе, поглядит за поворот – никого нет. Двинется вперёд – и вновь лёгкие шаги позади него слышатся. Только теперь–то он совсем один… И нагой. Кто же это? Ваня что было сил побежал – и сзади побежали, вот–вот нагонят… Ваня уже боялся оглянуться, споткнулся, упал, глаза зажмурил, открыл: нет никого. Пошёл – опять шаги. Как в страшном сне… Вдруг послышался чей‑то тихонький, рассыпчатый, злорадный смешок. Ваня остановился. Стоит – и с места не может стронуться, ровно пришит к тропе. И тут шаги приблизились и остановились, а он и оглянуться не смеет…

Стал медленно, затаив дыхание, поворачиваться… И вдруг чьи‑то руки накинули удавку ему на шею и стали петлю затягивать. Ваня, вцепившись в горло, пытается оторвать верёвку, а она всё туже стягивает глотку. Уже нечем дышать, Ваня хрипом хрипит – и теряет сознание.

Очнулся он в непроглядной темени – ночь наступила? Нет, тут другое: дышать было тяжело, воздух спёртый, как будто он с головой чем‑то накрыт. Ваня потянул носом воздух – крепкий запах какого‑то животного шибанул в ноздри. Но не козлом пахло, Мекешин запах ему хорошо известен, а этого духа он никогда раньше не нюхивал. Руки, ноги, Ваня почувствовал, были крепко стянуты верёвками и затекли. Но ладанку не сорвали, он ощущал её легкое прикосновение где‑то возле правой подмышки. Рядом с ним шёл разговор неведомых существ, такой разговор, от которого у Вани все поджилки затряслись. Говорили двое, один голос был детский, вроде мальчишеский, другой – мужской. Слышались слова глуховато – из‑за того, что на Ване было что‑то наброшено да ещё рядом потрескивали горящие сучья, один Ванин бок подлизывал жарко полыхавший костёр. Детский голосок спрашивал:

– А может, его живьём закопать?

Мужской отвечал:

– Тут, Соловейко, торопиться нельзя, надо всё как следует обмозговать.

У Вани возникли дурные предчувствия, почему‑то ему показалось, что речь идёт о нём… В разговоре наступила пауза, которую заполнил треск сучьев, видно, костёр поворошили. Затем тот, кого назвали Соловейкой, вновь азартно произнёс:

– А давай его к верхушкам берёз привяжем и отпустим – и разорвёт его на две части.

– На две мало, надо его разрезать на тысячу кусочков, а куски по всему лесу раскидать – пускай его могилой будут желудки волков, воронов и лисиц… Или к лошадиному хвосту его привяжем, да и пустим Лыску вскачь…

– Не, Лыску жалко.

Но тут Ваня неосторожно ворохнулся – и это заметили.

– Погоди‑ка, вроде очухался. – произнёс мужской голос. – Шевельнулся, кажись… – Ване показалось, что над ним наклонились. – Много‑то не болтай.

– Я и не болтаю, – сказал обиженно Соловейко.

– Гляди, идёт уже…

Ваня, чей слух обострился до предела, услышал шаги.

– И что это вы тут расшумелись на весь лес? – произнёс певучий женский голос. – Что у вас в котле?

Соловейко с вызовом ответил:

– Пока ничего, вода кипит, а скоро мы тут кое-что сварим!

– И что же вы варить собираетесь? – спрашивал женский голос. – Птицы не подстрелили, зверя не убили, что варить‑то хотите? А это что ещё тут?

Баня почувствовал, как его потрогали за ноги.

– Не что, а кто! – отвечал мальчишеский голос. – Ни за что не угадаешь, кого мы в этот раз поймали…

– И не подумаю, очень оно мне нужно, загадки отгадывать. Ну‑ка, Большак, подвинься. Расселся тут… – Женский голос помолчал и всё‑таки спросил: – Что за добыча?

– А ты попонку‑то откинь, откинь – и узнаешь… – отвечал Соловейко.

Ваня зажмурился от белого света, метнувшегося в глаза. Дышать стало легко, он приоткрыл глаза – и увидел низко склонившееся над ним девичье лицо, распущенные волосы мазнули его по щекам, никогда в жизни не видал он такого красивого лица… Только взгляд серых глаз в стрельчатых ресницах был каким‑то странным, Ване показалось, девушка смотрит мимо него. Ванин взгляд метнулся испуганно: и он с облегчением увидел, что попона слегка только откинута, нагота его прикрыта. Вдруг девушка протянула к Ване руку – и, проведя по лицу, тут же отдёрнула:

– Ой, человек!

Ваня понял, что девушка, видать, слепая.

– Готовенький, только вымыть и освежевать, – произнёс парень лет двадцати, сидящий возле костра на здоровенном, вросшем в землю пне. На нём были солдатские штаны–галифе, дырявые – прореха на прорехе – и вылинявшие добела, и майка с какой‑то полустёршейся надписью. Обут был парень так: на одной ноге – кеда, на другой – кирзовый сапог.

– Человек‑то человек, да не простой человек! – говорил мальчишка, Ваниных примерно лет, одетый в мешок из‑под картошки; он сидел на корточках подле костра и жарил нацепленные на прут грибы. Кроме одежды, ничего странного в нём не было – ребятёнок как ребятёнок. Вот только взгляд у него… Ваню передёрнуло, когда он поймал на себе этот неистовый взгляд исподлобья. И ни в одном из этих лесовиков не было ничего необычного, разве что все, включая девушку, были одеты в такую рванину, что Ванина больничная одёжа сошла бы за костюм нового русского. Да ещё все, кроме парня, были босые.

– Какой ещё не простой? Городской, что ли? – спросила девушка, она выставила над костром худые, с длинными пальцами руки, хотя было тепло, а возле костра – так просто жарища.

– Городской‑то городской, да не просто городской… – сказал Соловейко. Он сунул низку с грибами парню и кивнул девушке: – Пошли‑ка отойдём, вишь, слушает… Он, знаешь, какой проныра, хитрован, каких мало. У, жихарь[22]22
  Жихарь – дух бескрылый, бестелесный и безрогий, который живёт в каждом доме в каждом семействе, не делает зла, а только шутит иногда, даже оказывает услуги, если любит хозяина или хозяйку. [Ред.]


[Закрыть] недоделанный… —

Мальчишка чувствительно пнул Ваню в бок босой ногой. Ваня застонал. Девушка с мальчиком отошли в сторонку и о чём‑то шептались под нависшей осиной. Ваня, как ни прислушивался, ничего не услыхал, кроме удивлённого возгласа девушки.

Он огляделся: это был вытянутый лог, весь в кочках да колдобинах, поросший цветущим разнотравьем и редким кустарником, вокруг стеной стоят деревья, большей частью ели да осины. На том конце лога, на возвышении, широкий просвет, наверно, дорога, и там помахивает хвостом запряжённая в телегу и привязанная к стволу белая лошадь. Ванин взгляд, сделав круг, вернулся к костру.

Парень, оставшийся у костра, в упор, с тяжёлой злобой смотрел на Ваню, мальчик поёжился. Ему хотелось крикнуть: «Что я вам сделал?», но он смолчал. Видно, это какие‑то маньяки, разве найдёшь с ними общий язык? Вдруг парень, заскрежетав зубами, отбросил грибную жарёху, подскочил к Ване, откинул попону, схватил его на руки и, подняв над головой, вознамерился хорошенько шмякнуть о землю. Ваня заорал. Девушка, обернувшись, тоже закричала:

– Больша–ак! Остановись, погоди! Ты не один тут, мы все должны подумать, что с ним делать…

Большак, хоть и шарахнул мальчика о землю, но не так, как хотел. И всё же Ваня от удара едва опять не утратил сознание. Решив, что терять ему больше нечего, молчать – это верная погибель, а слова авось и помогут, закричал:

– Тётенька, миленькая, пожалуйста, выслушайте меня… Я же ничего вам не сделал… Мы к бабушке шли, тут ураган начался – я своих потерял, а эти меня догнали, и вот… Если вам есть нечего, так у меня тысяча рублей есть, это не простые деньги, возвратные… Я уверен, они вот–вот ко мне воротятся, надо только немножко подождать, а может, и тут где‑то денежка, руки‑то у меня связаны – а то бы я поискал и нашёл её. Возвратная тыща – очень полезная вещь, никогда голодными не будете. Я вам её по–честному проиграю – ваша будет. Только отпустите меня, пожалуйста. Что вы, звери, что ли? – Ваня сдерживал себя из последних сил, чтоб не завеньгать. Он лежал связанный, голый, беззащитный, а эти трое стояли над ним и смотрели. Соловейко захохотал:

– Ишь заливается, разжалобить хочет. Нашёл кого молить. Мы не звери, мы хуже… А деньги нам твои без надобности – хоть возвратные, хоть нет. Нам жизнь твоя нужна, а больше нам от тебя ничегошеньки не нужно!

Большак опять приструнил его:

– Много‑то не болтай…

Девушка же ничего не отвечала, хотя только на неё Ваня и мог рассчитывать. Потом отошла от поверженного к прогоравшему костру, подбросила валежника, сунула палец в ведёрный котел, пристроенный на поперечине, обожглась, подула на палец и сказала:

– Этой воды мало… Соловейко, сгоняй‑ка на ручей. Живо–два! Лыска запряжённая стоит. Воды много понадобится… – Достала откуда‑то длинный булатный нож, провела пальцем по лезвию. – И нож, гляди–ко, совсем затупился… Мужики называется… Давай‑ка, Большак, бери нож и к точилу.

Ваня так и обмер. Это был конец. Вот тебе и одолень–трава! Одолень–трава, одолей ты злых людей… Не одолела. Эх, бабушку бы сюда – она бы им показала, где раки зимуют! Они бы у неё не так запели! Да что! Нету тут бабушки Василисы Гордеевны! И Шишка нету, милого провожатого, и Перкуна! Один Ваня, как перст один. И мамка его неизвестная, далёкая, не знает, что хотят сотворить с её сыночком злые люди. Тут Соловейко, побежавший было с флягой в руке к лошади, воротился:

– А гад этот не утикает[23]23
  Утикать – спасаться бегством; убегать. [Ред.]


[Закрыть]?

Большак, который тоже уходил с поляны, крикнул:

– Как он утикает, связанный по рукам и ногам…

Девушка ласково отвечала мальчику:

– Я посторожу, Соловейко, езжай.

Но тот никак не мог успокоиться, уцепившись за девушку, бормотал:

– Обманет он тебя. Как пить дать обманет. Обведёт вокруг пальца. Он такой… Они такие… Как в тот‑то раз… Не верь ты ему…

Девушка погладила его по вихрастой голове:

– Не обманет… Разве меня можно обмануть?

– Так‑то оно так… А ты всё ж таки хорошо стереги… – говорил умоляюще.

Видно, всё же девушка успокоила его, он пошагал прочь. Приподнявшись на локтях, Ваня видел, как лихо Соловейко вскочил на телегу, свистнул молодецким посвистом, гикнул по–разбойничьи, лошадь дёрнула – и помчалась вскачь. Ехал он на телеге стоя, издалека уже донеслось:

– И без меня не начинайте–е. Я мигом сгоняю… Н–но–о–о!

Ваня с девушкой остались одни. Она что‑то делала, нагнувшись, – корешки какие‑то чистит? Порезала прямо на ладони на четыре части – и бросила в котёл. Кинула туда же пучок черемши. С черемшой, значит, вкуснее… Что вкуснее?!

– Тётенька, – зашептал Ваня, опасаясь, что Большак, ушедший недалеко, его услышит. Она обернулась, но смотрела мимо.

– Тётенька, пожалуйста, помогите мне.

– Молчи… – приложила девушка палец к губам и кивнула на ели, как будто они могли подслушать. С минуту она продолжала кидать в котел то какую‑то пахучую траву, то корешки, потом с ножом в руке пошла к Ване… Он заорал. Его перевернули к земле лицом, он ощутил, как холодное лезвие чиркнуло по боку, и совсем уже приготовился умирать, но девичьи руки нащупали его скрученные руки, и Ваня с облегчением почувствовал, что нож перерезает верёвки. Пока он, приходя в себя, разминал затёкшие пакли, она нагнулась и перерезала путы на ногах. Потом бросила нож и принялась кончиками пальцев подробно изучать его лицо, Ваня не дёргался, хотя приятного было мало. Уронив руки вдоль тела, девушка произнесла с некоторым разочарованием:

– Так вот ты какой – счастливчик Ваня Житный!

– Издеваетесь… – пробормотал Ваня. И опомнился: откуда она знает, как его зовут… Он углядел позади себя, не там, где дорога, в противоположной стороне, ещё один просвет среди деревьев. Может, там тропинка… Девушка, как‑то разгадав его мысли, сказала:

– Без меня тебе далеко не уйти… – И усмехнулась: – Не бойся, я тебя выведу.

– Одеться бы мне… – пробормотал сконфуженно Ваня, слепая‑то она слепая, а всё же… – Одежду мою ветром унесло.

Девушка нахмурилась:

– Это сложно. Погоди‑ка… Вот разве сменная рубашка Соловейкина, я её недавно зачинила. – Девушка подошла к пню, подхватила с него мешок, точно такой же был надет на Соловейке, растряхнула и подала: – Надень‑ка. Как раз тебе будет.

Ваня взял мешок из‑под картошки, на котором были поставлены многочисленные заплатки, повертел в руках и обнаружил прорези для головы и рук.

– Надевай–надевай, – говорила девушка. – Она чистая, стираная.

Ваня натянул мешок, продел руки, оглядел себя – мешок был длинный, доставал до пят.

– А вот штанов нет, уж не обессудь.

– Обойдусь, – пробормотал Ваня.

– Тогда айда! – сказала девушка, устремляясь к просвету, там и вправду была тропа. Ваня двинулся за ней. Девушка, хоть и шла на ощупь, выставив вперёд длинные руки, но двигалась споро. В некоторых местах тропа раздваивалась – и девушка, легко ориентируясь, выбирала одной ей ведомый путь. Шли молча, только пару раз слепая остановилась, прислушиваясь. Ваня испугался:

– Что? Что там?

Но она отрицательно мотала головой, дескать, ничего, и опять ходко двигалась вперед. Скоро тропа вывела их на широкую просеку, с двух сторон стеной стоял лес, просека тянулась в обе стороны до самого горизонта.

– Это что ж такое? – спросил Ваня и увидал электрические столбы с натянутыми проводами, стоявшие вдоль всей просеки.

– Это свет, – сказала девушка, подошла к деревянному столбу, потрогала его, потом прижалась ухом: – Иди сюда, послушай‑ка… Гудит. Щекотно.

Ваня подошёл и, тоже приложив ухо к столбу, услыхал смутный гул, как будто в столбе прятался пчелиный рой.

– Сейчас под светом пойдём, – сказала девушка. – Только он внутри и тут не светит. Жалко… Ты видел, как лампочки горят?

– Видел, – пожал Ваня плечами. – Ничего интересного.

– Ну вот… А я не видела. И никогда не увижу. Только знаю, что там свет идёт, – показала вверх, на провода. – Я много чего успела узнать…

– Молодец! – сказал Ваня, опять пожимая плечами.

Он увидал, что в жёлтой глине отпечатались следы каких‑то копытных животных, скорей всего домашних, – значит, до деревни отсюда не так далеко. Следы, как у Мекеши, конские ещё – Ваня очень надеялся, что не лошадь Лыска их оставила – и, кажется, коровьи… Больше всего Ване хотелось убраться отсюда подальше. Но ещё ему страшно хотелось пить, не так есть, – хоть не ел со вчерашнего дня, – как пить. Солнце стояло высоко, прямые лучи били прямо по макушке, а на просеке негде было укрыться. В следах копыт после давешнего ливня – видно, бабушкина мокрецкая погода и досюда достала – стояла жёлтая водица. Ваня, будто его кто за верёвку ладанки потянул, нагнулся к козлиному копытцу, чтоб сделать хоть пару глоточков… А девушка воскликнула:

– Иванушка, не пей…

Ваня вздрогнул:

– А ты видишь, что ли?

– Я не глазами вижу, как другие… А…

Ваня услыхал далёкий перестук поезда – и оборвал её на полуслове:

– А тут поезда, что ли, ходят?

– Ходят, – кивнула девушка и махнула рукой в сторону леса: – Где‑то там… Только я на них никогда не каталась. И Соловейко на поезде не ездил. И Большак. А ты, Иванушка, ездил когда‑нибудь на поезде?

– Ездил, – сказал Ваня. – Один раз. Ну, и ещё разок на электричке.

Тут какое‑то облако набежало ему на мысли, какое‑то воспоминание силилось ожить в нём – но не ожило.

А просека неожиданно врезалась в широкое шоссе, по которому довольно часто проезжали машины. На той стороне Ваня увидел стрелку–указатель, эта дорога, оказывается, вела на Москву. Но просека по ту сторону шоссе продолжалась – и опять уходила за горизонт. Девушка дошла до шоссе и резко остановилась.

– Ну вот, – сказала. – Дальше я не пойду. А ты переходи на ту сторону, не бойся, машины, они только шумят, а так они не страшные. Иди–иди. А я… дальше не могу идти с тобой. Мне нельзя. А они… они уже не догонят нас, не страшись.

– А эти… Соловейко да Большак, – Ваня замялся, – они кто тебе?

– Братья. Вот смотри, видишь, во–он сосна выше всех деревьев на той стороне, свернёшь от неё налево, там тропинка будет, пойдёшь по тропинке и придёшь куда надо.

– А ты откуда знаешь, куда мне надо?

– Так ты же сам сказал – к бабушке шёл…

– А ты разве знаешь её?

– Ну… не то чтобы знаю… Знаю, где живёт.

– Ага, – сказал Ваня, снизу вверх глядя на девушку. – А тебя как звать‑то?

Она задумалась, как будто припоминая, потом сказала:

– Можешь звать меня Алёнкой.

– А эти, братья твои, тебе от них не влетит?

– Не бойся, они меня не обидят. Только, Ваня, пожалуйста, никому про меня не рассказывай.

– Никому–у?.. – разочарованно протянул Ваня, он уже мысленно пересказывал Шишку с Перкуном всю ту жуть, которая с ним приключилась. Вот только встретит ли он их когда‑нибудь…

– Ни одной живой душе. Иначе плохо мне придётся. И… про братьев тоже. Хорошо? – попросила умоляюще.

– Не расскажу, – вздохнул Ваня. Хотя, если по–хорошему, надо было бы, конечно, этих братьев–разбойничков поприжать, ведь не один Ваня по лесу ходит, а ну как ещё кто к ним в руки попадёт!

– Поклянись самой страшной клятвой! – говорила меж тем Алёнка.

– Чтоб мне провалиться!

– Не так. Чтоб мне света белого вовек не увидать!

– Чтоб мне света белого вовек не увидать, если я об этом деле проболтаюсь.

Алёнка глядела на ту сторону шоссе, как будто пыталась увидеть, что там такое… Она ничего не видела, но ведь и смотреть там было не на что, всё то же самое, что и на этой. А Ваня, стараясь запомнить, глядел на девушку: её долгие пепельные волосы свесились, закрывая половину нездешне–красивого лица, склонённого чуть набок, – она всё к чему‑то прислушивалась, – костистые руки теребили линялый подол, глаза всё ещё пытались разглядеть что‑то… Ване почему‑то ни за что не хотелось с ней расставаться.

– А может, и ты со мной?! – дёрнул он Алёнку за рукав. – Пойдём, чего ты с бандитами этими…

– Они не бандиты, – нахмурилась девушка.

– Да ладно… Разбойники… маньяки тогда…

– Нет, они хорошие. Только обездоленные.

Ваня так и подскочил:

– Ничего себе хорошие! Да сейчас все обездоленные… Но не все же по лесам беспредельничают. Да ладно, чего про них‑то… Пойдём, Алёнушка, со мной, я тебя к нам отведу, авось, не снесут нас. Бабушка… не знаю, конечно, как встретит… А может, наоборот, обрадуется! Да и что – негде, что ли? В общежитии будешь жить, на работу устроишься. Во! На почту! Я объявление недавно видел: в наше отделение требуются почтальоны. Давай, правда…

Она вроде засомневалась, вопросительно оглянулась назад, туда, где оставались её злыдни-братья.

– Правда требуются? Я бы хотела быть почтальоном… Это которые письма разносят, да? Люди друг дружке письма пишут, а почтальоны носят.

– И письма носят, и газеты, и журналы тоже, – кивал Ваня. – А ещё квитанции, когда перевод придёт или там посылка.

– Здорово! – улыбнулась Алёнка. – А кто ещё требуется? Кто‑нибудь ещё требуется?

Ваня стал припоминать:

– Ну, уборщицы всегда требуются и везде, разнорабочие всякие. Мотальщицы и прядильщицы на фабрику, – это я тоже объявление видел. Во! Санитарки всегда требуются! У нас в больнице вечно санитарок не хватало. Да много кто требуется… – упавшим голосом договорил Ваня, вспомнив, что она ведь слепая.

– Много кто требуется, – как эхо повторила Алёнка, но, видно, и сама вспомнила, что перед слепыми, не то что перед зрячими, не все пути открыты, и вздохнула:

– Нет, нельзя мне, Иванушка. Кто ж меня возьмёт… – расцеловала троекратно, похлопала по спине и легонько подтолкнула, иди, дескать. Ваня и пошёл. Перебежать пустое шоссе – пара секунд. Алёнка на той стороне осталась. Замахала ему рукой:

– Прощай, Ваня, не поминай лихом…

– Спасибо тебе, Алёнушка! – опомнился тут Ваня. Вот ведь, чуть поблагодарить не забыл, а это не за съеденный обед спасибо хозяйке сказать, эта девушка жизнь ему спасла. – Век тебя не забуду! – закричал Ваня и тоже помахал ей рукой.

– Правда? Не забывай меня, Ваня, очень тебя прошу! – крикнула Алёнка.

Тут вишнёвый туристический автобус, набитый пассажирами, промчался по шоссе, закрыв на миг девушку. Проехал автобус, глянул Ваня: а Алёнушки уж нет. Осталась пустая просека, а прямо над ней – тусклое солнце, так бывает, когда смотришь на небо через осколок бутылочного стекла.